– Сперва ро́дют, потом – бросют… А кто просил? Никто… А то ро́дют, бросют, как собаку… А нет, собаку не так бросают, могут и прибить… А тут просто кинули… А могли ведь и прибить… Да… А то бросют, ро́дют, опять бросют… Вот я и говорю… – скрипел дребезжащий голос.
Я приоткрыл глаза. На скамейку в парке, где я нежился под ласковым весенним солнышком, кто-то присел рядом. Прямо передо мной сидела бродячая собака и смотрела на меня. Я вздрогнул и попытался откинуться подальше. Кто ее знает – бродячая всё-таки, что у нее на уме. Вдруг бросится. Но собака сидела смирно. Тут кто-то рядом кашлянул и заговорил уже знакомым голосом:
– Вот я и говорю, сперва ро́дют, потом бросют, а ты крутись как могёшь… Вот как она, – и говоривший указал на собаку. – Она ведь тоже роженная и брошенная. Прям как я…
Я посмотрел на соседа. Бомж, в грязной, потрепанной одежде, неопределённого возраста. Собака явно была при нем. Такая же неухоженная, с неким подобием ошейника. Заметив, что им заинтересовались, бомж заговорил:
– Вот я и говорю: сперва ро́дют, потом бросют. А дальше? Жить-то ведь надо как-то… Вот собака, она и на помойке кусок найдет, и поймает себе обед, ну или ужин. А мне? Я не могу… Не тот уже… Вот выпить могу, а бегать – нет, не хочу. А жить надо.
Говоривший повернулся ко мне вопросительно. То ли ответа ждал, то ли еще чего. Я зашевелился и полез было в карман. В глазах бомжа мелькнул интерес. Но я вынул телефон и посмотрел, который час.
– Ладно, мне пора.
– Бывает, – протянул собеседник, – а нам некуда спешить, правда, псина? А помнишь в деревне Гришу? Я тогда говорил, что я мамкин и папкин. На том все и остановилось…
– Гриша?! – я был поражен, – Тебе же совсем немного лет, к 30-ти… А что с голосом?
– Ну да, – он провел рукой по лицу. – Что, не узнать? А голос... Выпил что-то не то, да ладно... Вот то-то и оно… А в деревне папка тогда по пьяни под трактор попал, мамка куда-то уехала вроде работать, а бабке я на кой? Я и утёк. Вот так и живу. Ни школы, ни доку́мента, ни дома… В деревню не хочу, там пахать надо, а так – сам себе воробей. Нынче здесь, завтра – нету. Ушел. Хожу где хочу, вот напарника нашел, хе-хе, – он кивнул на собаку. – В общества не вступаю, одиночка. Присел было ненадолго, в магазине хавчик стянул. У нас ведь как? Булку в магазине стянул – срок, а вагон леса сплавил налево – бизнес. И сидя не пришелся ко двору, ни я не принял зону, ни она меня. Остался сам по себе. И то хорошо, никто никому ничего не должен. Только понял что-то, и спасибо. Ну, беги, спешил куда-то…
– Слушай, а хочешь из этого состояния выйти? Я помогу.
– Нет, это моя жизть, так уж суждено, видно. Не всем в квартирах жить.
– А в монастырь... пойдешь? Там много разных встречается. В одном Вася из деревни. Может, помнишь, был такой, святой водой колорадского жука выводил…
– Не дошел еще до того состояния, чтоб в монастырь. Как дойду – сам найду куда податься. А пока еще погуляем, правда, псина? Иди, и мы пойдем.
Он встал первым. Махнул рукой, повернулся и, свистнув псу, пошел по аллее. «Вот ведь жизнь, – подумал я, – не угадаешь».
После той встречи прошло около года. И вдруг в интернете я наткнулся на статью о солдате-разведчике, воюющем против террористического режима на сопредельной территории. Там была фотография… С нее смущенно смотрел боец с котенком на руках. И позывной у него был «Гриша».
С трудом я узнал Гришу. Оказалось, он пошел на СВО. Видимо дошел до «состояния» о котором тогда говорил.
Он погиб, вскрыв центр управления противника и наведя на него удар своих. Была уничтожена вражеская командная верхушка и большой склад боеприпасов.
Царствие Небесное тебе, солдат Гриша. Ты нашёл свой путь.