Но Лёша уже откинул ветошь. Под ней оказалась не ёмкость с отработкой. Там стоял сложный механизм с часовым таймером, примотанный к трём красным канистрам с немецкой маркировкой. Тиканье механизма прекратилось. Щелчок.
Белов успел только одно — сбить Лёшу с ног, толкнув его за массивный чугунный вытяжной шкаф. Сам он упал на пол, закрывая голову руками.
Взрыв был объёмным. Это не был тротил. Воспламенились пары бензола и какой-то дьявольской смеси, которую готовил Скворцов. Огненный шар разорвал полумрак подвала, выбивая окна и двери. Взрывная волна швырнула Белова в стену, вышибая дух. Потолок рухнул. Тьма.
Он очнулся от того, что кто-то тащил его за воротник. Пыль забила рот, в ушах стоял непрерывный звон. Белов закашлялся, сплёвывая чёрную слюну.
— Живой! Ваня, живой! — голос полковника Громова доносился, словно из колодца.
Белов с трудом открыл глаза. Над ним было ночное небо, перекрытия рухнули полностью. Вокруг суетились пожарные, заливая дымящиеся руины водой.
— Лёша! — прохрипел Белов. — Там был стажёр!
Громов отвёл взгляд. Он снял фуражку.
— Нет больше стажёра, Ваня. И Скворцова нет. Там температура была такая, что стекло плавилось. Тебя вытяжной шкаф спас. И чудо!
Белов попытался встать, но ноги подкосились. Он сел на обломок кирпича, глядя на дымящуюся яму, где ещё час назад мальчишка с оттопыренными ушами спрашивал про формулу дыма. Внутри Белова что-то оборвалось. Инженер, который верил в логику и расчёт, уступил место волку — холодному, злому волку, который почуял запах крови своей стаи.
— Это была присадка, — тихо сказал он. — Они заметали следы. Скворцова использовали и убрали вместе с лабораторией.
— Улик нет, — жёстко констатировал Громов. — Ни образцов топлива, ни документов, ни свидетелей. Мы в тупике, Белов. А завтра приезжает комиссия из Москвы.
— Я найду их, — Белов поднял на полковника глаза, в которых не осталось ничего от интеллигентного очкарика. — Даже если мне придётся разобрать эту станцию по винтику.
Следующие сутки превратились в ад. Комиссия из Москвы прибыла утром. Генерал-майор НКВД с багровым лицом и свитой адъютантов разносил отдел Громова в пух и прах. Слов «вредительство» и «халатность» в воздухе висело больше, чем пыли. Белова отстранили формально. Громов, рискуя погонами, дал ему двадцать четыре часа на неофициальную доработку версий, но запретил появляться в штабе и получать оружие.
Иван бродил по станции как призрак. Его руки тряслись, голова раскалывалась после контузии, но мозг работал с пугающей ясностью. Он вычеркивал варианты. Диверсия не могла быть разовой акцией. Это система. «Сатурн» не просто взрывает, он внедряется. И центр паутины — отдел снабжения.
Вечером он увидел их. В небольшом сквере у дома офицеров играла музыка. Патефон хрипел Утёсовское «Сердце»: «Тебе не хочется покоя». Пары кружились на утрамбованной земле. Катя была в лёгком ситцевом платье. Она смеялась. Рядом с ней, галантно поддерживая её за локоть, шёл интендант Калугин. Он был безупречен, свежий, пахнущий дорогим табаком, с той самой лёгкой, уверенной улыбкой. Калугин что-то рассказывал ей, наклонившись к самому уху. Катя зарделась.
Белова захлестнула такая волна ревности, что потемнело в глазах. Но сквозь ревность пробился ледяной страх профессионала. Он видел не ухаживание, он видел вербовку или подготовку жертвы. Калугин обаял всю станцию. Он дарил шоколад машинисткам, доставал лекарства для больных, шутил с генералами. Он создал вокруг себя зону комфорта, в которую никто не смел вторгнуться с подозрением. И теперь он тянул свои щупальца к Кате. Зачем? Доступ к шифрам? Или она нужна как заложница?
Белов вышел из тени акации, преграждая им путь.
— Добрый вечер!
Его голос звучал глухо. Катя вздрогнула. Улыбка сползла с её лица.
— Ваня! Иван Сергеевич! Вы... Вы так выглядите! Вам нужно в санчасть!
— Мне нужно поговорить с тобой, Катя. Наедине!
Калугин перестал улыбаться. Его глаза, обычно тёплые, стали холодными и колючими, как осколки льда, но лишь на секунду.
— Товарищ Белов, вы пугаете девушку, — мягко, но с нажимом произнёс он. — Вы контужены, вас отстранили. Идите, проспитесь. Война войной, а отдых нужен.
— Не указывайте мне, что делать, интендант, — прошипел Белов.
— Катя, он опасен. Ты не понимаешь, с кем...
— Прекрати! — Катя шагнула вперёд, закрывая собой Калугина. В её глазах стояли слёзы обиды. — Как ты можешь? Александр Петрович — герой. Он сутками не спит, чтобы фронт обеспечить. А ты? Ты просто ревнуешь. Ты видишь шпионов везде, даже там, где их нет.
Эти слова ударили больнее, чем взрывная волна. Белов замер.
— Катя, послушай. Скворцов погиб не случайно.
— Скворцов нарушил технику безопасности. Так сказала комиссия, — отрезала она. — Пойдёмте, Александр Петрович.
Они ушли. Калугин обернулся. На мгновение. И Белов увидел в его взгляде не торжество победителя, а странную глубокую тоску. Словно интендант хотел что-то сказать, но не мог. Этот взгляд не давал Белову покоя. Почему враг, который только что выиграл раунд, смотрит с такой мукой?
И тут инженера Белова осенило. Он вспомнил фото на столе Калугина. Жена и дочь. Пишут из Ташкента, что там персики поспели. Белов развернулся и побежал. Не в санчасть и не в общежитие. Он побежал к штабу.
Штаб спал, но это был чуткий сон. Часовые у входа, дежурные на телефонах. Но Белов знал это здание. Он сам проектировал схему запасных выходов месяц назад, когда готовил объект к обороне. Он проник через подвальное окно котельной, проскользнул по тёмным коридорам, избегая патрулей. Сердце колотилось о рёбра, отдавая болью в контуженной голове. Если его поймают — трибунал. Расстрел.
Дверь кабинета номер четыре была заперта. Для бывшего инженера вскрыть примитивный замок с крючком было делом десяти секунд. В кабинете пахло бумагой и тем самым одеколоном Калугина. Лунный свет падал на стол интенданта, делая предметы неестественно чёткими.
Белов не стал искать сейф. Сейфы для секретных документов, а самое важное люди хранят на виду, маскируя под обыденность. Он открыл ящик стола. Аккуратная стопка писем, перевязанная ленточкой. Письма от жены. Белов включил маленький трофейный фонарик, прикрыв его ладонью, чтобы осталась лишь тонкая полоска света.
Конверты. Штемпели. Ташкент. Почтамт. Даты. Май, июнь, начало июля тысяча девятьсот сорок третьего года. Иван Сергеевич Белов до войны был не только инженером. У него было тихое мирное хобби — филателия. Он мог часами рассматривать марки через лупу, изучая зубцовку и типы печати.
Он поднёс конверт к глазам. Штемпель выглядел идеально. Слишком идеально. Чёткие буквы, ровный круг.
— Шрифт, — прошептал Белов.
В советских почтовых штемпелях тысяча девятьсот сорок третьего года использовался определённый гарнитур цифр, слегка округлый, с характерным хвостиком у цифры три. А здесь стройка была строгой, геометричной. Это был не советский ГОСТ. Это был немецкий стандарт DIN 1451, шрифт, который использовали в Рейхе для дорожных указателей и канцелярских печатей.
Абвергруппа «Сатурн» работала чисто, но дьявол крылся в деталях. Гравёр, который подделывал штемпель, использовал те литеры, которые были у него под рукой. Немецкие литеры.
Белов вскрыл письмо. Почерк женский, дрожащий. Текст о жаре, о фруктах, о том, как дочка Машенька скучает по папе. Но фразы были построены странно, словно под диктовку, словно кто-то говорил: «Напиши, что у вас всё хорошо, иначе».
Иван выхватил ещё один конверт, потом ещё. Везде этот проклятый немецкий шрифт в дате. Пазл сложился со щелчком затвора. Калугин не был идейным нацистом. Он не был продажным шкурником. Семья Калугина не в Ташкенте, а в плену.
Где-то в немецком концлагере или в спецтюрьме Абвера. Каждое письмо, каждая фотография — это напоминание: «Мы держим их за горло. Сделай то, что мы требуем, и они проживут ещё неделю».
— Вот почему ты пьёшь, Саша, — прошептал Белов в темноту. — Вот почему ты играешь на гитаре и смеёшься громче всех, чтобы не завыть.
Враг перестал быть безликим монстром. Он превратился в человека, загнанного в угол. Страшнее которого нет. Калугин не предатель по своей воле. Он — орудие. И самое страшное — это орудие уже взведено.
Белов взглянул на настенный календарь. Дата двенадцатое июля была обведена красным карандашом. Завтра. Прибытие маршала Жукова. И отправка главного эшелона с топливом для решающего контрудара. Диверсия назначена на завтра. Калугин должен сделать свой последний ход. И если он его сделает, танки встанут.
Но если Белов его арестует сейчас, немцы убьют его семью, а Калугин будет молчать, чтобы дать им шанс. Тут дверь скрипнула. Белов погасил фонарик и нырнул под стол.
В кабинете вошли двое.
— Всё готово, герр Оберст! — голос Калугина. Трезвый, ледяной, без малейшего намёка на обаяние.
— Отлично, Алекс, — ответил второй голос. Низкий, властный, с лёгким, едва заметным акцентом. Или даже не акцентом, а с интонацией человека, который привык отдавать приказы на другом языке. — Завтра в девять ноль-ноль. Присадка уже в цистернах. В третьей и пятой, как договаривались. Через двадцать минут работы двигателя поршни приварятся к цилиндрам.
— Гут. Генерал будет доволен. После акции уходишь к лесу, там тебя встретят. Твои девочки ждут тебя.
— Если с их головы упадёт хоть волос...
— Не торгуйся, Алекс. Ты сделал выбор.
Дверь закрылась, шаги стихли. Белов сидел под столом, сжимая в руке фальшивое письмо из Ташкента. Он знал второй голос. Это был адъютант командующего фронтом майор Вишневский. Человек, который подписывал пропуска для московской комиссии. Настоящий «Сатурн».
Ситуация перевернулась. Арестовывать Калугина бессмысленно. Вишневский уйдёт, а топливо уже отравлено. Нужно играть тоньше. Нужно сломать игру Абвера, используя их же пешку.
Белов выбрался из-под стола. До рассвета оставалось три часа. До катастрофы — четыре. Ему предстояло сделать самое сложное в своей жизни — заставить человека, потерявшего надежду, поверить в невозможное.
Утро двенадцатого июля началось не с рассвета, а с рокота. Это прогревали двигатели сотен танков, готовых к погрузке. Воздух на станции дрожал от насыщенной сизой гарью. До отправки эшелона «Литер А» оставалось сорок минут.
Иван Белов стоял перед дверью Калугина. Он был один. У него не было ордера на арест, не было группы захвата. Громов был связан по рукам и ногам московской комиссией. У Белова был только трофейный «Вальтер», который он забрал у мёртвого диверсанта в первую ночь, и письмо с фальшивым штемпелем.
Он толкнул дверь. Калугин не спал. Он сидел за столом, идеально выбритый в парадном кителе. Перед ним стояла початая бутылка коньяка и тот самый Люгер, из которого стрелял старик-путеец. Интендант ждал, но не Белова. Он ждал сигнала к бегству.
— А, Иван Сергеевич! — Калугин поднял мутный взгляд. — Пришли меня арестовывать? Поздно. Я неприкосновенен. У меня мандат Жукова на беспрепятственный проезд.
— Я пришёл не арестовывать себя, Саша, — Белов прошёл в комнату и сел напротив, положив на стол письмо. — Я пришёл поговорить о филателии.
Калугин дёрнулся, словно его ударили током.
— О чём?
— О почтовых штемпелях. Знаешь, в чём ошибка абверовских гравёров? Они педантичны. Они используют шрифт DIN 1451, стандарт Третьего рейха. Посмотри на цифру три в дате на письме твоей дочери.
Белов пододвинул конверт. Калугин уставился на него, и маска уверенного наглеца начала сползать с его лица, обнажая серую, смертельную тоску.
— Они не в Ташкенте, Саша. Они у немцев. Я знаю.
Калугин закрыл лицо руками, его плечи затряслись.
— Ты ничего не знаешь, — прохрипел он. — Они прислали мне палец, мизинец Машеньки в спичечном коробке. Сказали, если эшелон уйдёт чистым, пришлют голову. Что бы ты сделал, Белов? Что?
— Я бы не стал убивать тысячи наших танкистов, — тихо, но жёстко ответил Белов. — Потому что это не спасёт твою дочь. Немцы не оставляют свидетелей. Как только ты перейдёшь линию фронта, тебя ликвидируют, а твою семью...
— Они уже мертвы, Саша. Немцы не кормят заложников годами.
— Замолчи! — Калугин схватил пистолет и направил его в грудь Белову. — Замолчи!
Дуло Люгера дрожало.
— Стреляй! — спокойно сказал Белов, глядя ему в глаза. — Убьёшь меня — и станешь предателем, которого проклянут потомки. А дочь, если она жива, спасти её может только СМЕРШ. У нас есть группы в тылу врага, мы можем попытаться вытащить их, но только если ты остановишь этот эшелон. Сейчас.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гудком паровоза. Это был выбор между долгом и любовью, между надеждой и отчаянием. Калугин медленно опустил пистолет. Слёзы катились по его щекам, смывая лоск и цинизм.
— В цистернах с номерами сорок-одиннадцать и сорок-пятнадцать, — прошептал он. — Там присадка. Хлорид серы с загустителем. Через двадцать минут работы двигатель клинит намертво. Танки встанут прямо в поле под Прохоровкой, как мишени в тире.
— Кто резидент? — быстро спросил Белов. — Кто отдаёт приказы?
— Вишневский. Адъютант.
Дверь распахнулась ударом ноги. Майор Вишневский стоял на пороге. В его руке был наган с глушителем. На лице — брезгливая гримаса.
— Ты стал сентиментальным, Алекс, — холодно произнёс он. — Я знал, что ты сломаешься.
Белов попытался нырнуть в сторону, но он сидел неудобно. Вишневский поднял ствол.
— Нет! — закричал Калугин.
Интендант бросился вперёд, закрывая собой Белова. Два глухих хлопка. Калугин дёрнулся. На его белом кителе расцвели два багровых цветка. Он рухнул на стол, опрокидывая бутылку. Коньяк смешался с кровью, заливая письмо из Ташкента.
Белов, воспользовавшись секундой, перекатился за диван и выстрелил навскидку. Пуля выбила щепу из косяка у головы Вишневского. Резидент выругался, выстрелил в ответ. Пуля обожгла левое плечо Белова, и он выскочил в коридор.
— Саша! — Белов подполз к Калугину. Интендант хрипел, кровавая пена пузырилась на губах. Он схватил Белова за руку, сжимая её с невероятной силой.
— Останови... поезд! — прошептал он. — И скажи Кате, я не...
Глаза Калугина остекленели. Он умер не как шпион, а как несчастный отец, сделавший свой последний, правильный выбор.
Белов встал. Плечо горело огнём, рукав пропитался тёплым и липким. Но боли не было. Была только ярость. Холодная, расчётливая ярость инженера, у которого ломают его творения.
Белов выбежал из штаба. Вишневский бежал в сторону путей погрузки. Туда, где уже дышал паром огромный локомотив ФД — «Феликс Дзержинский», готовый утащить смертельный груз на фронт. Вокруг царил хаос погрузки. Танки Т-34 лязгали гусеницами, заезжая на платформы. Команды офицеров, мат, рёв моторов! Никто не обращал внимания на бегущих людей.
Вишневский петлял между штабелями ящиков. Он был быстр, профессионален. Он знал: его миссия провалена. Теперь главная задача — уйти. Уйти к своим, прихватив секретные карты из планшета, который болтался у него на боку.
Белов отставал. Рана в плече давала о себе знать, дыхание сбивалось.
— Стой, гад! — закричал он, стреляя в воздух, чтобы привлечь внимание охраны.
Но шум танков глушил выстрелы. Вишневский выскочил к пандусу, где грузились «тридцатьчетвёрки». Он вскарабкался на броню крайнего танка, пытаясь перепрыгнуть на другую сторону состава и скрыться в лесопосадке.
Белов понял: если резидент уйдёт в лес, его не найти. Он рванул наперерез, прямо под гусеницы рычащей машины. Механик-водитель, не видя человека в слепой зоне, дал газу. Стальная махина дернулась. Белов успел запрыгнуть на буксировочный крюк, подтянулся здоровой рукой и перевалился на трансмиссионное отделение.
Вишневский был на башне. Он увидел Белова, усмехнулся и навёл наган. Щелчок. Осечка. Или патроны кончились. Вишневский швырнул бесполезный пистолет в лицо Белову и выхватил финку.
Они сцепились на броне ревущего танка. Это была некрасивая драка не из кино. Это была грязная возня насмерть. Вишневский был сильнее, свежее. Он бил профессионально, целясь в раненое плечо. Белов кричал от боли, но не разжимал пальцев на горле врага.
Танк дернулся, заезжая на платформу. Их швырнуло на сталь башни.
— Ты сдохнешь здесь, очкарик! — прошипел Вишневский, вдавливая лезвие ножа к горлу Белова. — Рейх победит!
— Не сегодня, — выдохнул Белов.
Он вспомнил приём, который показывал ему Громов. Не сила, а рычаг. Инженерный подход. Белов резко ослабил сопротивление, и Вишневский, потеряв упор, провалился вперёд. Иван подставил колено и толкнул врага ногой. Вишневский полетел вниз, с брони, прямо под лязгающие траки соседнего танка, который как раз разворачивался на грунте. Крик оборвался мгновенно. Хруст костей потонул в рёве дизеля.
Белов лежал на броне, глядя в небо. Оно было синим, равнодушным.
— Он жив. Враг уничтожен. Но эшелон...
Он приподнялся. Локомотив дал длинный гудок. Сцепщики уже махали флажками, состав с топливом, прицепленный к платформам с танками, дернулся. Белов скатился с танка, упав на щебень. Ноги не держали. До диспетчерской будки было метров двести — не добежать.
Он увидел телефонный аппарат полевой связи, прикрученный к столбу у переезда. Белов дополз до столба, срывая ногти. Схватил трубку.
— Рубин! Рубин, ответь! Это Белов!
В трубке треск.
— Рубин слушает, — ленивый голос дежурного.
— Остановить литер «А»! Немедленно! Топливо отравлено! Код «Гроза»! Повторяю, код «Гроза»!
— Кто говорит? Какой «Гроза»? Товарищ, вы пьяны?
Поезд набирал ход. Колёса стучали всё быстрее. Так-так-так-так.
Белов увидел на земле выпавший из планшета Вишневского документ. Красная полоса. Личная подпись Жукова. Мандат. Он заорал в трубку, вкладывая в голос всю оставшуюся жизнь:
— Именем маршала Советского Союза Жукова приказываю перекрыть семафор! Если эшелон уйдёт, расстреляю лично! Я начальник особого отдела контрразведки!
На том конце поперхнулись. Через бесконечные три секунды над станцией взвыла сирена. Выходной семафор, уже озарившийся зелёным, моргнул и переключился на красный. Машинист, увидев сигнал, рванул кран экстренного торможения. Визг колодок! Снопы искр!
Состав содрогнулся, вагоны с грохотом навалились друг на друга, буфера лязгнули. Поезд остановился в метре от стрелки, ведущей на главный путь фронта.
Белов выронил трубку. Он прислонился спиной к столбу и закрыл глаза. Темнота накатила мягкой волной. Последнее, что он слышал, был топот бегущих ног и голос Кати:
— Ваня!
Два дня спустя.
В кабинете Громова было тихо. Окна были открыты, впуская запах дождя, который, наконец, смыл пыль и жару. Белов сидел в кресле, его рука была на перевязи. Он был бледен, но чисто выбрит.
— Ну, инженер! — Громов налил в два стакана спирт. — Жуков просил передать благодарность. Лично. Сказал: если бы не этот очкарик, мы бы под Прохоровкой пехотой воевали.
— Что с топливом? — спросил Белов, не притрагиваясь к спирту.
— Слили. Химики подтвердили. Хлорид серы. Двигатели бы встали через пятнадцать километров. Залили чистое. Танки уже на позициях. Вчера дали фрицам прикурить.
Громов усмехнулся, хитро прищурившись.
— Но самое главное, Ваня, мы сделали финт ушами. Мы отправили по рации Вишневского сигнал в центр: «Операция успешна, топливо заражено». Немцы клюнули. Они думали, что наши танки — это неподвижные мишени, и поперли в лобовую. А их встретили полностью исправные машины на полном ходу. Это был разгром, Ваня. Полный разгром.
Белов кивнул. Это была победа. Негромкая, не для газет, победа ума.
— Что с Калугиным? — спросил он.
Громов помрачнел.
— Похоронили. Тихо. За оградой кладбища.
— По документам он не предатель, — твёрдо сказал Белов. — Он спас эшелон. Он закрыл меня от пули, товарищ полковник. Я прошу. Нет. Я требую, чтобы его имя было очищено хотя бы для своих.
Громов долго смотрел на Белова. Потом кивнул.
— Хорошо. Напишу рапорт. Посмертно реабилитируем. А дочь его... нашли мы её. Жива. Партизаны отбили конвой с пленными под Минском. В детдоме сейчас.
Белов выдохнул. Калугин победил. Даже с того света.
Небольшой холмик на окраине станции. Свежая земля. Простая деревянная пирамидка со звездой. Без имени. Просто «неизвестному солдату». Так было безопаснее — пока.
Белов стоял, опираясь на трость. Рядом стояла Катя. Она держала его под руку, бережно, словно он был хрустальным.
— Он любил тебя, Катя, — тихо сказал Иван. — По-своему. Он хотел, чтобы ты жила.
Катя вытерла слезу.
— Я знаю, Ваня. Он был сложным человеком. Война всех нас перекроила.
Белов посмотрел на неё. В её глазах больше не было того девичьего страха.
— Там была мудрость.
— Всё закончилось? — спросила она.
— Нет, — Белов покачал головой. — Это только одна станция, один эшелон. Впереди ещё много работы. «Сатурн» потерял резидента, но они пришлют новых.
Он взял её руку в свою здоровую ладонь.
— Но мы будем готовы!
С высоты птичьего полёта открывается вид на бескрайнее русское поле. По нему, поднимая пыль, движутся бесконечные колонны техники. Танки Т-34, «Катюши», грузовики с пехотой. Мощная, неудержимая стальная река течёт на запад.