Осень в тот памятный год выдалась на редкость ранняя, затяжная и дождливая, словно сама природа решила оплакать все, что ушло и никогда уже не вернется. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, казалось, легло на верхушки деревьев, и бесконечная морось превратила мир в серое, размытое полотно. Старенький рейсовый автобус, натужно чихая и скрипя на каждом ухабе, высадил свою единственную пассажирку на повороте у проселочной дороги и, обдав ее клубами сизого выхлопного дыма, поспешил скрыться за пеленой дождя. Катя осталась одна посреди этой сырой, пронизывающей тишины. Ей было сорок семь лет, и вся ее жизнь, все, что она строила, берегла и любила последние два десятилетия, уместилось теперь в одну потертую дорожную сумку, которую она судорожно сжимала в озябшей руке.
Гравийная дорога, ведущая к старой деревне, давно размокла и превратилась в сплошное непролазное месиво из жирной глины, глубоких луж и гниющих опавших листьев. Каждый шаг давался с трудом, сапоги вязли, но Катя упрямо шла вперед, не поднимая головы. Ей не хотелось смотреть по сторонам, не хотелось видеть эту увядающую красоту, потому что внутри у нее самой была такая же осень — холодная и беспросветная. Развод с мужем стал для нее не просто ударом, а настоящей катастрофой, разделившей жизнь на «до» и «после». Игорь, с которым они прожили двадцать пять лет, ушел не просто к другой женщине — он ушел к ее, Катиной, бывшей студентке, разрушив все расчетливо и жестоко. Он оставил ее буквально на улице, воспользовавшись юридическими лазейками и ее собственной доверчивостью при подписании брачного контракта много лет назад. Катя чувствовала себя не просто преданной, она чувствовала себя уничтоженной, выпотрошенной, пустой оболочкой, в которой гулял сквозняк.
Единственной соломинкой, за которую она смогла ухватиться, чтобы окончательно не сойти с ума и не скатиться в пропасть депрессии, стало неожиданное и странное наследство. Ее тетя, Тамара Васильевна, сестра матери, с которой они почти не общались последние годы, скончалась полгода назад. Нотариус разыскал Катю в самый разгар бракоразводного процесса и сообщил, что тетка оставила племяннице старый дом в глухой деревне, затерянной среди бескрайних лесов на севере области. Катя помнила этот дом очень смутно, обрывками воспоминаний из раннего детства: залитый солнцем палисадник с высокими мальвами, теплые, скрипучие половицы, запах сушеных трав под потолком и строгий, но добрый взгляд тети Тамары. Тогда деревня казалась огромным, живым миром. Сейчас же, спустя сорок лет, перед ней предстало совсем иное зрелище.
Когда за поворотом показались первые крыши, сердце Кати сжалось. Деревня выглядела вымершей. Почерневшие от времени и бесконечных дождей срубы смотрели на дорогу пустыми глазницами окон, заборы покосились, словно старики, уставшие стоять ровно и готовые вот-вот рухнуть в высокую траву. Дом тети Тамары стоял на самом краю, у леса. Он тоже постарел и ссутулился. Крыша местами просела, крыльцо заросло крапивой, а калитка висела на одной петле. Но это был ее дом. Ее собственность. Единственное место на огромной земле, где она могла спрятаться от людской злобы, от жалостливых взглядов коллег, от своего позора и боли. Здесь она могла попытаться начать все с чистого листа, или хотя бы просто пережить зиму.
Катя толкнула калитку, и та отозвалась протяжным, жалобным скрипом, который эхом разлетелся по пустой улице, вспугнув ворону на березе. Войдя во двор, она огляделась с тоской. Повсюду царило полное запустение: трава стояла по пояс, скрывая дорожки, кусты смородины и крыжовника разрослись и одичали, превратившись в колючие джунгли. Но лес, подступавший к самой окраине участка, стоял величественной, незыблемой стеной. Этот лес, густой, темный и таинственный, словно обнимал умирающую деревню, охраняя ее последний покой. Сосны-великаны качали вершинами где-то высоко в небе, и шум их крон напоминал шум прибоя. Катя глубоко вздохнула, наполняя легкие влажным воздухом. Здесь пахло совсем не так, как в городе: пахло прелой листвой, мокрой корой, грибами и дымом далеких печей. Этот запах был густым, настоящим и немного тревожным.
Внутри дом встретил ее пронизывающим холодом и звенящей тишиной. Воздух здесь был затхлым, застоявшимся. Мебели было совсем немного, и вся она была старой, советской, а то и дореволюционной: пузатый буфет с мутным стеклом, тяжелый дубовый стол, накрытый потрескавшейся клеенкой, да железная кровать с панцирной сеткой в углу, застеленная лоскутным одеялом. В красном углу висели иконы, прикрытые вышитым рушником, а под ними стояла лампада с засохшим маслом. Но царицей этого дома, безусловно, была огромная русская печь. Беленая известью, она занимала добрую треть пространства главной комнаты, словно огромное каменное сердце этого жилища. Катя подошла и провела ладонью по ее шероховатому, ледяному боку. Печь казалась огромным уснувшим зверем, которого нужно было разбудить, отогреть, чтобы он в ответ вдохнул жизнь в эти остывшие стены.
Первые дни ушли на то, чтобы хоть как-то наладить примитивный быт. Это оказалось невероятно сложно для женщины, привыкшей к городскому комфорту, горячей воде из крана и центральному отоплению. Денег у Кати практически не было — муж заблокировал все счета, оставив ей сущие копейки, — поэтому о серьезном ремонте или найме рабочих не могло быть и речи. Она сама, сбивая руки в кровь, мыла полы, выгребала вековую пыль и мышиный помет, штопала старые занавески, найденные в сундуке, пыталась заклеить щели в окнах старыми газетами. Наследство оказалось скромным, даже бедным, но крыша над головой, пусть и худая, давала надежду.
Однажды днем, когда Катя, стоя на шаткой табуретке, пыталась оттереть мутные разводы с оконных стекол, в дверь громко и уверенно постучали. Она вздрогнула от неожиданности — за три дня она не видела здесь ни единой живой души, кроме одичавших кошек. На пороге стояла полная, румяная женщина неопределенного возраста, укутанная в пуховый платок поверх телогрейки. В руках она держала большую эмалированную кастрюлю, укутанную в полотенце, от которой шел аппетитный пар.
— Здравствуй, соседка! — громко и весело, почти прокричала она, бесцеремонно переступая порог и внося с собой запах мороза и свежего хлеба. — Я Клавдия Ивановна, живу через два дома, там, за колодцем. Дай, думаю, зайду, погляжу, кто это к Тамаре Васильевне в дом заселился. Вижу — свет горит по вечерам, а дымка из трубы не видать. Думаю, не уж-то мерзнет новая хозяйка? Или голодная сидит?
Катя, смутившись своим растрепанным видом и грязной одеждой, все же пригласила гостью пройти. Одиночество уже начало давить на нее, и звук человеческого голоса был как бальзам на душу. Клавдия Ивановна тут же по-хозяйски расположилась за столом, сдвинула в сторону Катины тряпки, развернула полотенце, и по дому поплыл такой умопомрачительный аромат свежих, наваристых щей и еще теплых пирожков с капустой, что у Кати закружилась голова. Желудок предательски заурчал — последние дни она питалась лишь чаем и сухарями.
— Ешь, ешь, милая, не стесняйся, — ласково приговаривала соседка, ловко наливая густые щи в тарелку, которую сама же и нашла в буфете. — Худая ты больно, смотреть страшно. Городские все такие, ветром шатает, кожа да кости. А здесь сила нужна, здесь на одной красоте не выживешь.
Катя ела, едва сдерживая слезы благодарности, а Клавдия Ивановна, как и положено настоящей деревенской жительнице, выложила все местные новости за последние десять лет. Кто родился, кто спился, кто женился, у кого корова отелилась, а кого медведь на пасеке напугал. Деревня, хоть и казалась вымершей, жила своей тихой, скрытой жизнью. Здесь оставалось всего дворов десять жилых, в основном старики да дачники, которые уже разъехались на зиму. А потом, когда чай был разлит по кружкам, разговор сам собой зашел о покойной тете.
— Тамара Васильевна-то, тетка твоя, царствие ей небесное, святой души человек была, — понизив голос до таинственного шепота, сказала Клавдия, крестясь на иконы. — Гадалка она была известная, да не простая, не шарлатанка какая. К ней со всей округи ехали, даже из города, из области, бывало, на больших черных машинах привозили. Только вот денег она никогда, слышишь, никогда не брала. Ей суют пачки, а она руками машет, сердится, даже выгнать могла. Мол, не надо мне вашего златого тельца, он душу губит. Продукты брала, это да. Молоко, яйца, муку, маслица кусочек. Тем и жила. Странная была, конечно, нелюдимая немного, но добрая. Говорили, она лес слышала, как мы с тобой друг друга слышим. И зверей понимала, и травы знала такие, что врачи только руками разводили.
— Гадалка? — искренне удивилась Катя. — Я и не знала. Мама всегда говорила, что она просто травница, знахарка деревенская. Что она чудит немного.
— И травница, и гадалка, и ведунья, — уверенно кивнула Клавдия, отхлебывая чай из блюдечка. — Она людям судьбы поправляла. Кому словом, кому отваром, а кому просто посмотрит в глаза — и человеку легче станет. Но сама, видишь, жила скромно. Ни золота, ни серебра, ни ковров в доме не водилось. Все, что приносили лишнего, она людям бедным отдавала или в церковь относила. Наследство тебе, почитай, только стены эти и оставила. Но место здесь намоленное, спокойное. Тамара говорила, что дом этот сам хозяина выбирает. Раз ты здесь — значит, так тому и быть.
Прошло еще несколько дней после визита Клавдии. Октябрь окончательно вступил в свои права, и ночи стали по-настоящему холодными, с заморозками на почве. Дом, лишенный тепла, выстывал моментально. Катя спала в шерстяных носках, свитере и под двумя ватными одеялами, но к утру все равно просыпалась от крупной дрожи и озноба, пробиравшего до костей. Изо рта шел пар. Решив, что дальше так продолжаться не может и что она просто заболеет, Катя решилась растопить печь. Дрова в покосившемся сарае нашлись — старые, сухие березовые поленья, заготовленные еще, видимо, при жизни тети или кем-то из добрых соседей.
Катя, вспоминая, как это делала бабушка в детстве, неумело сложила поленья в черную зева топки, подсунула вниз скомканную газету и подожгла бересту. Огонь весело и жадно лизнул сухое дерево, загудел, и Катя улыбнулась, предвкушая тепло. Но радость была недолгой. Через минуту комната начала наполняться едким, густым серым дымом. Он не уходил в трубу, а валил обратно в избу, словно невидимая пробка заткнула дымоход. Печь гудела, но дымила нещадно. Катя закашлялась, глаза заслезились. Она металась по комнате, открывала окна и дверь, выпуская те крохи драгоценного тепла, что были в доме, пыталась поправить дрова кочергой, но все было тщетно. Печь упрямилась, как живое существо. Она словно отказывалась работать, задыхаясь и выплевывая копоть прямо в лицо новой хозяйке.
— Что ж ты будешь делать... За что мне все это? — прошептала Катя, обессиленно опускаясь на стул и вытирая грязной рукой слезящиеся глаза. Лицо ее было в саже, одежда пропахла гарью. На душе скребли кошки. Ей казалось, что даже дом отвергает ее. Без печи зимой здесь не выжить — это был приговор.
На следующее утро, едва рассвело, Катя, по совету все той же вездесущей Клавдии Ивановны, отправилась к местному печнику. Павел жил на другом, дальнем конце деревни, у самого оврага. Это был высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти, с рано поседевшей головой и тяжелым, угрюмым взглядом. Он был вдовцом, жил бобылем, и хозяйство его, хоть и крепкое, носило следы мужского одиночества. В деревне его уважали за золотые руки — он мог починить все, от часов до трактора, — но побаивались за нелюдимый, порой резкий нрав. Говорили, что после смерти жены он ожесточился.
Павел встретил ее во дворе, где он строгал доски для нового забора. Стружка летела из-под рубанка золотистыми завитками. Выслушав сбивчивый, взволнованный рассказ Кати о том, как печь дымит, не греет и выживает ее из дома, он молча кивнул, не задавая лишних вопросов. Спокойно отложил рубанок, взял тяжелый деревянный ящик с инструментами и буркнул: «Показывай».
В доме он долго и придирчиво осматривал печь. Светил фонариком в топку, простукивал кирпичи костяшками пальцев, словно врач выслушивал пациента, заглядывал в заслонки и вьюшки. Катя стояла в сторонке, боясь помешать, и с надеждой смотрела на его широкую спину.
— Забилась она, — наконец произнес он густым, прокуренным басом, вытирая руки тряпкой. — Давно не топили, сажи там — ведра три будет. Да и кладка в одном месте, видать, отошла, кирпич «гуляет». Тяги нет. Чистить надо капитально, перебирать немного нутро. Работы на полдня, не меньше.
— Пожалуйста, сделайте, — взмолилась Катя. — Я заплачу, сколько скажете. У меня есть немного...
Павел лишь хмыкнул и принялся за работу. Катя сидела в уголке, наблюдая, как ловко, уверенно и даже красиво он действует. Было видно, что печь для него — понятный и живой механизм, с которым он умеет договариваться. Он вынимал кирпичи, выгребал черную жирную золу, замешивал глину в ведре. В доме пахло пылью и сырой землей. Вдруг его рука замерла. Он нахмурился, нащупав что-то странное в глубине дымохода, там, где кирпичи образовывали скрытую нишу, незаметную снаружи.
— Это еще что такое? — удивленно пробормотал он.
Павел с усилием расшатал и вытащил один из кирпичей. За ним обнаружилась небольшая пустота — тайник. В тайнике лежал небольшой сверток, обмотанный истлевшей от времени грязной тряпицей. Катя, забыв про робость, подошла ближе, сердце ее забилось быстрее. Неужели нищее наследство тети скрывало какие-то тайны? Клады, фамильные драгоценности? Это казалось немыслимым.
Павел медленно развернул тряпицу. На его широкую, мозолистую ладонь выкатился тяжелый, тускло поблескивающий желтый камень неправильной формы, размером с крупное куриное яйцо. Это был самородок. Настоящее, природное золото. Рядом с ним лежал пожелтевший, сложенный вчетверо листок бумаги из школьной тетради.
— Золото... — выдохнул Павел. Голос его дрогнул и сорвался. Глаза расширились, зрачки сузились, и в них вспыхнул странный, нехороший, жадный огонек. Он никогда в жизни не держал в руках такого богатства. — Ты гляди, Катерина... Это ж самородок! Грамм триста, не меньше!
Катя дрожащими пальцами взяла записку. Знакомым, летящим почерком тети Тамары было написано всего три слова: «Спроси у егеря».
— Откуда это здесь? — прошептала Катя, чувствуя, как холодок бежит по спине. Она была поражена. Тетя Тамара, жившая в бедности, перебивавшаяся с хлеба на воду, хранила в печи целое состояние? Почему она не продала его? Почему не жила в достатке?
Павел не сводил глаз с самородка, лежавшего на столе. Его руки, обычно твердые, слегка подрагивали. Он всю жизнь прожил в этой глухой деревне, гнул спину, перебивался случайными заработками, чинил людям крыши и заборы за копейки. Он всегда мечтал уехать в город, купить квартиру, машину, начать новую жизнь, но денег вечно не хватало даже на нормальный ремонт своего дома. А тут, в старой грязной печи, лежит его билет в другую реальность. Лежит бесхозный, никому не нужный.
— Богатое наследство тебе привалило, Катерина, — хрипло сказал он, с трудом отводя взгляд от завораживающего блеска. — С таким камнем можно квартиру в областном центре купить. И машину. И жить припеваючи пару лет.
Катя растерянно смотрела на самородок. Она не знала, что с ним делать. Золото не радовало ее, оно пугало. Оно казалось чужеродным, опасным предметом в этом бедном, но честном доме, пропитанном запахом трав и молитв.
— Я не знаю... — честно сказала она. — Мне страшно. Надо узнать, что значит записка. Кто такой егерь? Зачем тетя написала это?
— Егерь — это Семен Игнатьевич, — буркнул Павел, возвращая самородок на стол, хотя пальцы его разжимались неохотно, словно камень прилип к коже. — Живет на заимке, у дальнего леса, километров десять отсюда. Старый он совсем, как пень мшистый. Отшельник.
Павел закончил ремонт печи уже в густых сумерках. Он работал молча, был угрюм, рассеян, отвечал невпопад. Когда печь наконец загудела ровным, чистым, мощным пламенем, и благодатное живое тепло начало разливаться по дому, вытесняя сырость, он быстро собрал инструменты. Катя хотела предложить ему чаю или ужин, но он отказался, буркнул что-то неразборчивое и ушел, даже не попрощавшись толком, что было на него непохоже.
Этой ночью Катя долго не могла уснуть. Ей чудились шаги за окном, шорохи, скрип половиц. Ветер выл в трубе, как раненый зверь. Самородок она спрятала обратно в тайник, решив, что утром, как только рассветет, сразу пойдет к егерю, чтобы разгадать эту загадку.
Ночь была темной, безлунной, хоть глаз выколи. Ветер шумел в кронах деревьев, лес гудел тревожно, предвещая ненастье. Павел не спал в своем доме. Образ золотого камня стоял у него перед глазами, сиял во тьме, манил. Он ворочался на своей узкой кровати, курил одну папиросу за другой, мысли путались и скакали. «Почему ей? Почему этой городской фифе? Она приехала и уедет, продаст дом за бесценок и забудет нас. А я тут всю жизнь горбачусь, света белого не вижу. Мне нужнее. Я заслужил. Ей печь починил, а она даже не поняла, сколько это стоит, сунула мятые бумажки. Это несправедливо». Обида на жизнь, усталость и внезапно вспыхнувшая алчность, подогреваемые бедностью, затмили его разум. Голос совести, который пытался возражать, был заглушен звоном воображаемого золота.
Под покровом ночи, натянув темную куртку и шапку, Павел пробрался к дому Кати. Он знал каждый дом в этой деревне, знал, как открыть старое окно в сенях — шпингалет там был слабый, держался на честном слове. Он действовал как во сне, как под гипнозом. Ловко поддел лезвием ножа щеколду, окно податливо скрипнуло. Павел пролез внутрь, стараясь не шуметь, хотя сердце его стучало так громко, что казалось, разбудит всю округу. Катя спала в комнате, дыхание ее было ровным и тихим. Павел на цыпочках, крадучись как вор, подошел к печи. Его рука нырнула в еще теплый тайник. Пальцы жадно сомкнулись на холодной тяжести камня. Есть!
В этот момент старая половица под его ногой предательски, громко скрипнула. Катя заворочалась, открыла глаза. В полумраке, разбавленном лишь тусклым светом уличного фонаря вдалеке, она увидела темный силуэт мужчины у печи. Она сразу узнала его — эти широкие плечи, знакомая куртка, запах табака и стружки. Сердце ушло в пятки, ужас сковал тело, но она не закричала. Она лежала, затаив дыхание, и смотрела, как Павел, сжимая в руке ее наследство, бесшумно, как тень, выскальзывает в окно.
Когда он ушел, и в доме снова воцарилась тишина, Катя села на кровати и неожиданно для самой себя заплакала. Не от страха за свою жизнь, и даже не от жалости к потерянному богатству. Ей было невыносимо жаль Павла. Она видела в нем доброго человека, настоящего мастера, мужчину с твердым стержнем, и то, что нужда и соблазн сделали с ним, ранило ее сердце сильнее ножа. Она решила не заявлять в полицию. «Зачем губить жизнь человеку из-за куска металла? Тюрьма его не исправит, а окончательно сломает, превратит в зверя. А мне... мне все равно не жить богато, не в деньгах счастье, как бы банально это ни звучало», — подумала она, вытирая слезы.
На утро, собравшись с духом, надев резиновые сапоги и теплый платок, Катя отправилась искать егеря. Путь к его заимке лежал через лес. Осенний лес был прекрасен и печален той особой, пронзительной красотой увядания. Золотые, багряные и бурые листья устилали тропинку мягким шуршащим ковром, скрывая корни. Воздух был прозрачен, свеж и холоден, как ключевая вода. Катя шла, и величие природы, тишина и покой вековых деревьев немного успокаивали ее душевную боль. Лес словно шептал ей: «Не бойся, все будет правильно, иди вперед».
Домик лесника стоял на просторной поляне, окруженный плотным кольцом вековых елей. Это была крепкая изба, сложенная на совесть. Семен Игнатьевич, сухопарый, жилистый старик с бородой белой как лунь и удивительно молодыми, пронзительными голубыми глазами, колол дрова во дворе. Его движения были точными и скупыми.
— Здравствуй, внучка, — спокойно сказал он, едва Катя подошла к калитке, даже не обернувшись, словно ждал ее. — Вижу, Тамарины глаза у тебя. Тот же взгляд, с грустинкой. Заходи, чай пить будем. У меня травяной, с медом.
В доме у егеря пахло сушеными грибами, порохом, хвоей и старой кожей. Везде висели пучки трав, на стенах — рога лосей. Катя, согреваясь горячим чаем, рассказала ему все: и про свою неудавшуюся жизнь, и про печь, и про тайник, и про записку. Умолчала лишь о ночном визите Павла и постыдной краже, решив сохранить эту тайну.
Семен Игнатьевич слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда поглаживая бороду и кивая своим мыслям.
— Значит, нашла... — протянул он задумчиво. — Тамара говорила, что придет время, и наследница объявится. Знала она все наперед. Гадалка, одно слово, видела то, что другим не дано.
Он встал, кряхтя подошел к старому пузатому комоду, порылся в ящике и достал оттуда сложенный в несколько раз пожелтевший лист бумаги.
— Вот карта, — сказал он, разглаживая лист на столе. — Твоя тетка мне ее оставила лет пять назад. Сказала: «Придет племянница, покажи ей путь. А мне золото без надобности, я душу спасаю. И тебе, Семен, оно не нужно, мы с тобой леса дети». И правда, зачем мне оно? Я свое пожил, мне лес дороже любого золота, в гробу карманов нет.
Катя развернула карту. На ней был нарисован маршрут, уходящий глубоко в непролазную тайгу, через болота и овраги, к месту, отмеченному жирным крестиком.
— Что там? — с трепетом спросила Катя.
— Источник, — ответил егерь, глядя ей прямо в глаза. — Скрытый от глаз людских, заповедный. Тамара говорила, дно его самородками выстлано. Золотая жила там на поверхность выходит. Но место это непростое, заговоренное. Не каждого пустит, не каждого отпустит.
— Вы пойдете со мной? — с надеждой спросила Катя. Одной ей в тайге не справиться.
— Пойдем, — просто кивнул старик, надевая телогрейку. — Раз Тамара велела, надо исполнить волю покойной. Собирайся.
Они вышли на рассвете следующего дня, когда туман еще лежал в низинах молочным озером. Лес становился все гуще, темнее и диче по мере того, как они углублялись в чащу. Тропинка давно исчезла, и Семен Игнатьевич вел Катю по еле заметным приметам, понятным только ему: зарубкам на деревьях, сломанным особым образом веткам, замшелым камням. Вокруг стояла первозданная, звенящая тишина, нарушаемая лишь хрустом валежника под ногами да редкими криками птиц.
Шли долго, почти полдня. Катя устала, ноги гудели, ветки цеплялись за одежду, хлестали по лицу, но она не жаловалась, старалась не отставать от старика, который шел удивительно легко. Лес завораживал ее своей мощью. Гигантские сосны упирались верхушками в серое небо, папоротники раскинули свои резные листья, как в доисторические времена. Казалось, они попали в сказку, где время остановилось и цивилизация не существует.
К обеду, когда солнце ненадолго выглянуло из-за туч, они вышли к небольшому каменистому оврагу, надежно скрытому за плотной стеной колючего кустарника. Внизу, среди огромных валунов, поросших мхом, бил родник. Вода в нем была кристально чистой, ледяной, голубоватой. А на дне, весело переливаясь и вспыхивая искрами в лучах скупого осеннего солнца, лежали камни. Желтые, тяжелые, маслянисто блестящие камни. Золото. Его было много, невообразимо много, оно устилало дно ручья, словно самая обычная речная галька. Здесь лежали миллионы, целое состояние, способное изменить судьбу любого.
Катя замерла, не в силах дышать. Такое богатство могло свести с ума любого, вскружить голову, заставить забыть обо всем. Но тут она почувствовала на себе чей-то тяжелый, внимательный взгляд. Волоски на руках встали дыбом. Она медленно подняла голову и обмерла от ужаса.
На противоположном берегу ручья, всего в десятке метров от них, на плоском камне сидел громадный бурый медведь. Он был огромен, как гора, его густая шерсть лоснилась, а маленькие глазки смотрели внимательно, умно и строго. Это был не просто зверь, это был Хозяин тайги, хранитель этого места.
Катя хотела закричать, побежать, но голос пропал, а ноги приросли к земле. Она судорожно схватила егеря за рукав. Семен Игнатьевич же оставался совершенно спокоен, даже ружье с плеча не снял.
— Не бойся, не дергайся, — тихо, одними губами сказал он. — Это Потапыч. Он нас не тронет, если мы со злом не пришли.
Медведь медленно, с грацией, неожиданной для такой туши, поднялся на задние лапы. Он потянул носом воздух, принюхиваясь, и издал низкий, утробный звук, похожий на ворчание, но без агрессии. Это было приветствие.
— Он узнал, — прошептал егерь с улыбкой. — Он помнит Тамару, чует ее кровь в тебе. Много лет назад, когда он был еще глупым медвежонком, он попал в капкан браконьеров. Тамара нашла его, выходила, рану залечила, кормила с рук. Она не боялась его, а он не трогал ее, охранял как верный пес. В благодарность, говорят, он и показал ей этот источник. Звери ведь помнят добро лучше людей, они душой не кривят.
Медведь смотрел прямо на Катю. В его взгляде не было животной злобы, лишь спокойное величие, мудрость веков и ожидание. Казалось, он спрашивал без слов: «Зачем вы пришли, люди? Что у вас в сердце? Алчность или свет?»
Катя посмотрела на золото, сияющее в ледяной воде, потом на могучего зверя, потом на бескрайний, тихий лес вокруг. И вдруг, словно озарение, к ней пришло понимание: ей не нужно это золото. Не нужно такой ценой. Не нужно ценой страха, ценой разрушения этого первозданного, волшебного уголка. Если забрать это золото, сюда неизбежно придут другие люди. Придут с машинами, с экскаваторами, с динамитом. Они перероют лес, загадят ручей, убьют или прогонят медведя, уничтожат эту красоту ради желтого металла.
— Пойдемте отсюда, Семен Игнатьевич, — твердо и громко сказала Катя, глядя медведю в глаза. — Не нужно нам это. Пусть лежит. Это не наше, это леса. Мы не хотим зла ради золота. Мне достаточно того, что я увидела это чудо.
Егерь улыбнулся в усы, и глаза его потеплели, наполнились гордостью.
— Правильно решила, дочка. Мудро. Тамара знала, кому карту оставить, не ошиблась в тебе. Золото — оно холодное, а душа должна быть теплой.
Они медленно, с достоинством попятились, не поворачиваясь к медведю спиной. Медведь опустился на четыре лапы, фыркнул и, кажется, одобрительно кивнул им своей огромной лобастой головой, провожая взглядом. Он остался охранять свои сокровища, которые для него были просто блестящими камнями, не имеющими никакой цены по сравнению со спелой малиной или сладким медом диких пчел.
Когда они отошли на безопасное расстояние и углубились в чащу, Катя достала карту из кармана.
— Давайте сожжем ее, — предложила она, протягивая лист егерю. — Чтобы никто больше не нашел. Чтобы соблазна не было.
— Давай, — охотно согласился егерь.
Они развели небольшой костер на привале. Бумага вспыхнула ярким пламенем, свернулась черным пеплом и рассыпалась, подхваченная ветром. Тайна источника осталась в лесу, навеки скрытая от людской жадности.
Обратный путь показался короче и легче. Душа Кати была удивительно легка, словно с плеч свалился огромный груз. Она чувствовала, что поступила единственно правильно, и это чувство внутренней правоты было дороже любого богатства мира. Она поняла, что настоящее наследство тети Тамары — это не слитки, не камни, а этот дом, этот лес, эта вновь обретенная связь с природой и умение оставаться человеком в любой ситуации.
Когда они вернулись в деревню, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Подойдя к своему дому, Катя увидела Павла. Он сидел на ступенях ее крыльца, опустив голову на руки, ссутулившись, как старик. Вид у него был понурый, раздавленный, жалкий.
Услышав шаги, он медленно поднял голову. Лицо его было серым, осунувшимся, в глазах стояли слезы и невыразимая мука. Увидев Катю и егеря, он встал, но ноги его едва держали, руки тряслись.
— Катя... — голос его дрожал и срывался. — Прости меня, ради Христа...
Он сунул руку в карман куртки и вытащил тот самый самородок, который украл прошлой ночью. Но что это было? Катя ахнула. Вместо сияющего, тяжелого золота на его ладони лежал обычный, грязно-серый булыжник, тяжелый, шершавый и совершенно бесполезный.
— Я украл его, — признался Павел, не глядя ей в глаза, голос его звучал глухо, как из могилы. — Бес попутал. Думал, продам, уеду, заживу королем... Принес домой, положил на стол, любовался всю ночь. А утром просыпаюсь, гляжу — а это камень. Просто камень! Я его и так, и эдак, тер, мыл — камень!
Семен Игнатьевич подошел ближе, посмотрел на булыжник, прищурился и покачал головой.
— Волшебное то золото, Павел, — сказал он строго, как приговор. — Тамара говорила, что источник тот не простой, заговоренный. Клад этот только чистому сердцу дается, с добрыми намерениями. А коли обманом взято, коли с корыстью черной и воровством — в прах обращается, в черепки, в пустышку. В руках нечестного человека золоту не место, оно природу свою меняет.
Павел стоял, пораженный до глубины души. Он с мистическим ужасом смотрел на камень, потом с силой отшвырнул его в высокую траву, словно тот жег ему руку каленым железом.
— Я виноват, Катя, — он упал на колени прямо в грязь перед крыльцом. — Я вор. Я предал твое доверие. Я последняя сволочь. Сдавай меня в полицию, пиши заявление, делай что хочешь. Не могу я так больше жить, совесть меня заела, всю душу выжгла. Как увидел, что золото в камень превратилось, так словно пелена с глаз спала. Понял я, что душу свою бессмертную продал за булыжник.
Катя подошла к нему. В ее сердце не было ни злости, ни презрения. Только тихая, глубокая грусть и огромное женское сострадание. Она знала, что Павел — неплохой человек, просто глубоко несчастный, запутавшийся, одинокий и уставший от вечной неустроенности и безнадеги.
— Встань, Паша, — мягко сказала она, положив руку ему на вздрагивающее плечо. — Встань, не позорься. Не нужно никакой полиции. Ты сам себя наказал страшнее любого суда. А золото... Бог с ним. Главное, что ты понял. Главное, что человек в тебе проснулся.
Павел медленно поднял на нее глаза, полные надежды, неверия и удивления. По его щеке катилась скупая мужская слеза.
— Ты... прощаешь меня? После всего?
— Прощаю, — просто и твердо ответила Катя. — Все мы люди, все ошибаемся, все падаем. Главное — вовремя остановиться и руку подать тому, кто упал.
С этого дня жизнь в маленькой, затерянной в лесах деревне потекла по-новому. Павел, до глубины души потрясенный случившимся чудом и невероятным великодушием Кати, изменился до неузнаваемости. Он навсегда бросил пустые мечты о переезде в город, перестал злиться на мир. Он стал часто заходить к Кате — то покосившийся забор поправить, то крыльцо подлатать, то дров наколоть, то просто помочь по хозяйству. Он чувствовал огромную, теплую благодарность к этой женщине, которая не отвергла его, не растоптала в момент падения, а дала шанс.
Катя тоже пригляделась к нему по-новому. За суровой, нелюдимой внешностью и грубоватыми, вечно черными от работы руками мастера она увидела ранимую, добрую душу, жаждущую тепла. Они стали проводить долгие осенние вечера вместе, пили чай с малиновым вареньем, разговаривали обо всем на свете, читали книги. Печь, которую починил Павел, теперь грела исправно, наполняя дом живым, ласковым уютом.
Вскоре они поняли, что не могут друг без друга. Павел перебрался к Кате. Руки у него действительно были золотые, и теперь он использовал свой дар во благо, с любовью. Он занялся тем, что у него получалось лучше всего — стал класть и профессионально ремонтировать печи и камины по всей округе. Слава о мастере с золотыми руками пошла добрая, заказы потекли рекой, люди ехали даже из соседних районов. Денег стало хватать на жизнь, на хороший ремонт дома, на новую мебель, на простую, но настоящую, счастливую жизнь.
А Катя расцвела. Она привела в порядок сад, выкорчевала бурьян, посадила новые цветы, которые весной вспыхнули ярким ковром. Она часто ходила в лес, собирала грибы и ягоды, дышала полной грудью. И каждый раз, проходя мимо заветной опушки, она мысленно благодарила мудрого медведя и свою тетю-гадалку за тот суровый, но важный урок, который они им преподали.
Тайник в печи они заложили кирпичом и заштукатурили. Больше он был не нужен. Ведь настоящее, самое главное сокровище они нашли не в холодном тайнике, не в далеком лесном источнике, а здесь — в тепле домашнего очага, в честном труде, в поддержке и в любви, которая способна прощать, исцелять любые раны и превращать простые дни в праздник. И когда зимними долгими вечерами за окном выла лютая вьюга, заметая пути, а в печи весело и уютно потрескивали березовые дрова, Катя и Павел, сидя в обнимку, знали точно: они самые богатые люди на земле, потому что у них есть друг друга, чистая совесть и покой. А великий лес вокруг стоял на страже их счастья, храня свои вековые тайны под пушистым, сверкающим снежным одеялом.