В ноябре 1988 года на стол военного прокурора Одесского округа легло письмо с просьбой о реабилитации. Речь шла о знаменитом киноактёре, доценте ВГИКа, человеке, которого сам Кулешов называл «актёром, режиссёром, танцором, инженером, лингвистом».
Полковник юстиции Семёнов раскрыл папку с пожелтевшим делом и не стал сразу ставить штамп на реабилитацию, как делали тогда многие его коллеги, он решил разобраться.
То, что он нашёл, поставило крест на красивой легенде о «невинной жертве».
Но прежде, чем заглянуть в ту папку, давайте познакомимся с человеком, ради которого она была заведена.
Арзамас, 1902 год, январь. На свет появился мальчик, которого назвали Леонидом. Фамилия у мальчика была громкая, княжеская. Правда, насколько княжеская на самом деле, вопрос риторический.
Много позже, на съёмках «Звезды пленительного счастья», произошел показательный диалог.
— Леонид Леонидович, признайтесь, вы действительно князь или просто однофамилец того самого рода? — не выдержал однажды Василий Ливанов.
Старый актер улыбнулся с присущей ему мягкой хитринкой, отбив желание продолжать допрос:
— Разумеется, я из тех самых Оболенских.
Где заканчивалась правда и начиналась мистификация, разобрать было сложно. Оболенский мастерски умел создавать вокруг себя ореол таинственности.
В шестнадцать он уже числился военкором в газете 3-й армии на Восточном фронте. А в 1919-м, в Екатеринбурге, случилась встреча, определившая его жизнь: он познакомился с Львом Кулешовым и Эдуардом Тиссэ.
Мэтр Кулешов позже отзывался о нем как о человеке-оркестре: «и актер, и режиссер, и лингвист, и технарь, и танцор». Талантливого юношу отправили в столицу, в Госкиношколу (будущий ВГИК).
Двадцатые годы он прожил в бешеном темпе. Учеба в мастерской Кулешова, роль щеголя в «Мистере Весте», выступления в театре «Кривой Джимми», виртуозная чечетка и участие в мейерхольдовском «Великодушном рогоносце».
Именно он свел Эйзенштейна с Кулешовым. В 1929 году Оболенский отправился в Берлин осваивать звуковое оборудование, вернувшись оттуда первым профессиональным звукооператором в СССР.
Он работал над картинами «Путевка в жизнь», «Окраина», «Марионетки». К концу 30-х Леонид уже доцент ВГИКа, пишущий диссертацию по рекомендации Эйзенштейна.
И вот, читатель, обратите внимание. В 1936 году Оболенский вдруг уехал в Ашхабад, подальше от Москвы, подальше от глаз. Работал в оперной студии.
В 1938-м его всё же взяли, но повезло, после падения Ежова дело прекратили, и он вернулся. К началу войны он снова в Москве, художник-декоратор «Союздетфильма» и доцент ВГИКа.
В июле 1941-го Оболенский добровольно вступил в народное ополчение, 38-й полк. Его назначили руководителем киносъёмочной группы. А в октябре всё закончилось, он попал в Вяземский котёл.
Вяземская катастрофа стала одной из самых страшных страниц сорок первого года. Из двенадцати московских ополченческих дивизий десять попали в окружение. В плен попали сотни тысяч человек. Ополченцы, многие из которых впервые держали винтовку, оказались в условиях, где выживание было чудом. Оболенский оказался там же.
Два лагерных года, затем перевод в автоколонну ДР-353 и статус военнопленного. Именно этот период в дальнейшем стал ключевым в расследовании полковника Семенова.
Согласно материалам дела, в феврале 1943 года Оболенский добровольно перешел в статус «хиви» (добровольного помощника) в ветеринарную роту 306-й пехотной дивизии вермахта. На допросах сорок пятого года он объяснял свой поступок потерей веры в победу Красной Армии и воздействием немецкой пропаганды. Подчеркивалось, что решение было принято без принуждения.
Спустя десятилетия, в 1989 году, на дополнительном допросе он подтвердил эти факты, уточнив детали быта, что будучи «хиви», он получал денежное довольствие и обладал правом свободного передвижения, недоступным обычным пленным.
Оболенский также отметил, что в 1945 году следствие велось корректно, без давления.
Однако в интервью для прессы («АиФ Челябинск») его версия звучала иначе. Он говорил, что пошел в ветеринарную роту чинить технику, рассчитывая, что из таких условий будет проще организовать побег.
Уж поверьте, «легче сбежать» из ветеринарной роты, где платят деньги и не конвоируют.
Прокурору он говорил другое, а разница между пленным под конвоем и «хиви» на жаловании огромна. Пленный ремонтирует дорогу и спит в бараке. Статус «хиви» согласно немецким инструкциям означал освобождение из лагеря для вспомогательных работ.
А дальше пошло ещё интереснее.
Летом 1943 года Оболенский становится секретарем у представителя РОА Яруцкого при штабе дивизии. В его обязанности входила работа с листовками и выступления по радиосвязи на передовой с призывами против советской власти.
Профессиональный голос и дикция доцента ВГИКа делали эту пропаганду весьма эффективной.
В июле 1944 года генерал Келлер поставил Оболенского во главе дома отдыха для «восточных добровольцев» в селе Анновка. Свидетели Золотарёв и Коновалов это подтвердили.
Там Оболенский не только выдавал простыни и считал котлеты, он вёл наблюдение за политнастроениями среди «добровольцев» и выявлял кадры для школ ефрейторов и пропагандистов РОА. Все должностные лица, которых Оболенский назвал на допросе, включая генерала Келлера и старшего лейтенанта Кунна, были подтверждены данными Центрального архива Министерства обороны.
Позже, в перестроечном фильме «Таинство брака», режиссёр Сергей Мирошниченко заявит, что любой пленный, работавший на врага, по возвращении подлежал немедленному расстрелу, и раз Оболенский выжил, получается, доказательств вины не было.
Это распространенное заблуждение опровергается статистикой: подавляющее большинство освобожденных пленных после проверки возвращались в строй или к мирной жизни. Репрессиям подвергалось менее 15%.
В случае с Оболенским приговор был вынесен не за сам факт плена, а за конкретные действия на службе у противника.
Когда фронт сместился на запад, Оболенский отстал от немецкого обоза, сменил форму на штатскую одежду и к осени 1944 года оказался в Кицканском монастыре близ Бендер. Там он стал послушником, а в марте 1945-го принял постриг под именем Лаврентий.
Красивый ход, вот только от трибунала не спас.
В ноябре 1945 года трибунал Кишиневского гарнизона осудил его по статье 54-1 «б» УК УССР. Приговор: 10 лет лагерей, поражение в правах и конфискация. Стоит отметить, что обвинение в работе на немецкую разведку суд счел недоказанным, однако остальные факты коллаборационизма подтвердились полностью.
Срок он отбывал на строительстве заполярной магистрали Печора - Салехард. Даже там он оставался артистом, выступая в театре ВОХР. После амнистии в 1952 году последовала ссылка в Минусинск, работа в местном театре, а затем переезд в Свердловск. Путь в столицу был закрыт, и жизнь пришлось начинать заново в 54 года.
А потом случилось то, что случается в кино и почти никогда в жизни.
В семидесятые годы Оболенский вернулся на экран.
«Чисто английское убийство», «Красное и чёрное», а там и «Подросток» по Достоевскому, где он сыграл князя Сокольского.
Его стали называть «королём эпизодов». Благородные старцы с тонкими чертами лица, с какой-то дореволюционной повадкой, это то, что публика видела на экране. Откуда у этого старика такая выправка, такая аристократическая манера? Ну как же, говорили знатоки, он ведь Оболенский, из князей.
Триумфальное возвращение случилось в конце 70-х. Главная роль в картине «На исходе лета» принесла ему международное признание и «Золотую нимфу» фестиваля в Монте-Карло в 1980 году.
Актеру было уже 78 лет. В этот же период он женился на юной Ирине, которая изначально пришла к мэтру за советами по актерскому мастерству. Их разделяла пропасть в 58 лет.
А теперь вернёмся к полковнику Семёнову и его папке.
В ноябре 1988-го К. Шишов, председатель Челябинского отделения Советского фонда культуры, попросил о реабилитации Оболенского. Перестройка, время реабилитаций, «Мемориал» работал на полных оборотах, многие прокуроры штамповали решения не глядя.
Семёнов не стал. В феврале 1989-го он возобновил следствие, поднял архивы, допросил свидетелей и вызвал самого Оболенского. Восьмидесятисемилетний старик приехал в прокуратуру, сел напротив полковника и заговорил спокойно, без суеты.
— Всё верно, — кивнул он, когда ему зачитали показания сорок пятого года. — Служил у немцев в ветеринарной роте, причём добровольно.
Семёнов отложил протокол, посмотрел на Оболенского. Перед ним сидел пожилой артист с безупречной дикцией, народный любимец, «король эпизодов».
И этот человек спокойно подтверждал, что пошёл к немцам сам, получал деньги, и никто его не бил и не заставлял.
Осенью 1989 года военная прокуратура вынесла постановление об отказе в реабилитации, которое утвердил главный военный прокурор. В 1991-м попробовали ещё раз, через миасский «Мемориал», но снова отказ, теперь уже по украинскому закону.
В 1992-м военный трибунал Одесского военного округа поставил точку:
«Осуждён обоснованно, реабилитации не подлежит».
В 1991 году сложилась парадоксальная ситуация: Оболенскому присваивают звание Народного артиста РСФСР, и в том же году прокуратура окончательно отказывает в реабилитации.
Он скончался в ноябре 1991-го в Миассе. На могильном кресте выбито: «Инок Лаврентий, в миру Леонид Оболенский».
Вот и подумайте, читатель. Два отказа в реабилитации и звание Народного артиста одному и тому же человеку, в одном и том же году.
А в Челябинске тем временем появились музей-квартира, мемориальная доска и кинофестиваль имени Оболенского. Редактор газеты «Танкоград» Сергей Алабжин и историк Игорь Непеин в 2004 году выпустили книгу «Вызов», где изложили материалы дела.
Разразился скандал. Алабжин высказывал мнение, что возвеличивание фигуры Оболенского в 90-е годы носило идеологический характер и было попыткой создать альтернативных героев в противовес советским.
«Российская газета» в 2022 году выразилась ещё резче, назвав Оболенского «власовцем и предателем, которого освободили, но не реабилитировали».
А реабилитация всё же состоялась...
Точку в юридическом споре поставила Молдова. В октябре 2005 года Высшая судебная палата республики посмертно реабилитировала Оболенского, не найдя в его действиях состава преступления.
Генпрокуратура России подтвердила правомерность этого решения в декабре того же года. Реабилитировала, стало быть, Молдова, чей президент несколькими годами позже откажется приехать на шестьдесят пятое празднование Победы.
Я полагаю, в этом совпадении есть своя горькая логика. Две военных прокуратуры, изучившие дело от корки до корки, дважды сказали «нет», а «да» сказала страна, которой до этой Победы дела было немного.