– Можно потише?
Я стояла на пороге чужой квартиры в половине второго ночи. В халате. В тапочках на босу ногу. Январь, минус пятнадцать на улице, а мне было всё равно – выскочила как была. Холод лестничной клетки кусал щиколотки, пробирался под тонкую ткань.
Римма Павловна смотрела на меня снизу вверх. Она невысокая, метр пятьдесят с чем-то, но взгляд у неё такой, будто это она смотрит сверху. Глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Красные ногти – длинные, острые, как когти – постукивали по дверному косяку. Стук этот раздражал почти так же, как музыка.
– А что такое?
– Музыка. Громко очень. Час ночи.
– И?
Я моргнула. Не поняла сначала.
– Мне завтра на работу. К восьми.
– А мне – в двенадцать. – Она пожала плечами. – Я имею право отдыхать. У себя дома.
За её спиной грохотала музыка во все басы. Стены вибрировали. У меня в квартире этажом выше от этого баса дребезжали стёкла в серванте. Вибрировал пол.
– Римма Павловна, пожалуйста. Хотя бы потише.
Она вздохнула. Театрально так, с закатыванием глаз.
– Ладно. Раз вы такая нежная.
Дверь закрылась. Музыка стала чуть тише. Не намного, но хоть бас перестал бить в уши.
Я поднялась к себе. Ступеньки казались бесконечными – всего один этаж, а ноги не слушались. Легла. Закрыла глаза. Простыня была холодная, подушка пахла привычной лавандой – я всегда капаю несколько капель, чтобы лучше спать.
Думала – всё. Один раз. Бывает. Человек праздновал что-то, забылся. Нормально.
Антон был в рейсе – он водитель-дальнобойщик, неделями дома не бывает. Я привыкла засыпать одна. Привыкла к тишине. К тому, что самый громкий звук в квартире – это гудение холодильника на кухне.
Той ночью заснула только в три. Ворочалась, считала овец, потом минуты, потом просто лежала и слушала, как за окном воет ветер. А в семь – будильник. Резкий, злой, как укус. Смена в больнице. Я медсестра, работаю в стационаре уже одиннадцать лет. Руки должны быть твёрдыми – иначе синяки на пациентах. Глаза – ясными, иначе ошибки. А у меня веки как наждачка, и в затылке пульсирует тупая боль.
Думала – один раз.
Ошиблась.
***
В следующую субботу – то же самое. Час ночи. Бум-бум-бум. Пол вибрирует. Кровать дрожит, будто по комнате проезжает грузовик.
Я лежала и считала удары. Как пульс. Только чужой и злой. Бас проникал снизу, бил в пол, отдавался в позвоночнике. Казалось – это не музыка, это меня бьют. Изнутри.
В этот раз не пошла. Решила – потерплю. Может, сама выключит.
Не выключила. До трёх ночи.
В воскресенье я была как варёная. Голова гудела, мысли путались. На кухне уронила чашку – просто выскользнула из пальцев. Любимая чашка, с ромашками, Антон дарил на годовщину. Осколки по всему полу. В понедельник на работе чуть не перепутала ампулы – взяла не ту, но вовремя посмотрела на этикетку.
Два раза в неделю. Пятница и суббота. Иногда – воскресенье. Как расписание. Как приговор.
Февраль. Март. Апрель.
Дни сливались в одну серую полосу. Под глазами залегли тени, которые не убирал ни один крем. Коллеги спрашивали – ты что, болеешь? Я отвечала – нормально всё. Просто устала.
Я била шваброй в пол. Ноль реакции. Римма не снижала громкость ни на децибел.
Спускалась вниз – она не открывала. Знала, что это я. Смотрела в глазок и не открывала. Я слышала, как шаркают её тапочки по ту сторону двери.
Однажды оставила записку. Вежливую. Написала про работу, про то, что не высыпаюсь, попросила по-человечески. Почерк прыгал – руки устали. Перечитала дважды, прежде чем опустить в её почтовый ящик.
Встретила её в подъезде на следующий день. Римма Павловна держала мою записку двумя пальцами – теми самыми, с красными ногтями. Будто что-то грязное.
– Это ваше?
– Да. Я хотела поговорить, но вы не открываете.
– Потому что не хочу. – Она скомкала записку. Прямо у меня на глазах. Медленно, демонстративно. Бумага хрустела в её пальцах. – Я у себя дома. Имею право.
И выбросила бумажку в урну рядом с почтовыми ящиками. Даже не глядя.
Я стояла и молчала. Горло перехватило. В груди – пустота.
– Римма Павловна, просто после одиннадцати – потише. Пожалуйста.
Она посмотрела на меня как на пустое место. Как на муху. Развернулась и ушла. Туфли застучали по ступенькам.
В ту ночь музыка была ещё громче. Намного громче. Я лежала и слушала, как дребезжит стекло в серванте.
Думала – что я делаю не так? Чем обидела? Мы же раньше нормально общались. Здоровались в лифте. Она мне даже рецепт какой-то давала – пирог с капустой. Я пекла, вкусно было.
А потом она развелась. Муж ушёл – это все в подъезде знали. С тех пор она и изменилась. Стала резкой, колючей.
Антон приехал из рейса, послушал одну ночь и сказал:
– Давай к участковому сходим.
– Да ладно, из-за музыки полицию звать?
– А что, терпеть?
Но я не пошла. Стыдно как-то. Взрослые люди, и бегать жаловаться.
Думала – само наладится. Надеялась.
***
К лету я научилась засыпать под эту музыку. Не спать нормально – а проваливаться в тяжёлую дрёму, из которой выныривала разбитой. Сны стали тревожными, бессвязными.
Семь месяцев. Каждые выходные. Около шестидесяти ночей по восемь часов. Если сложить – это почти целых двадцать суток украденного сна. Двадцать суток моей жизни, растворённых в чужой музыке.
На работе стали замечать.
– Мариш, ты в порядке? Бледная какая-то.
– Нормально всё.
Но было не нормально. В июле я перепутала назначения. Хорошо, врач проверил, заметил. Но мне потом так влетело, что уши горели.
– Вы понимаете, чем это могло закончиться? – главврач смотрела тяжело. Очки сползли на нос, но она не поправляла. – Человеку с аллергией на пенициллин – и антибиотик из этой группы. Вы о чём думали?
Я думала о том, что накануне снова не спала до четырёх. Что боюсь – вот так вот один раз не замечу, и будет не выговор, а суд. Человек мог умереть от анафилактического шока.
– Простите пожалуйста. Это точно больше не повторится.
– Я очень на это надеюсь, Марина.
Вышла из кабинета. Руки тряслись. Ноги подкашивались. Добрела до ординаторской и просто сидела несколько минут, глядя в стену.
Позвонила Антону. Он был где-то под Челябинском, голос в трубке звучал далёким.
– Марин, ну хватит терпеть. Напиши заявление участковому.
– Да какое заявление! Она же не криминал, она музыку слушает!
– В час ночи – это уже криминал.
– Антон, это соседи. Мы тут живём. Как потом смотреть друг другу в глаза?
Он помолчал.
– А сейчас ты на неё смотришь? В глаза?
Я записала телефон участкового. Виктор Сергеевич. Но так и не позвонила. Всё казалось – ещё не настолько плохо.
В августе Римма Павловна стала включать музыку и в будни. Не каждую ночь, но раз в неделю – стабильно. Среда или четверг. Видимо, ей одиноко было.
Я её даже жалела. Где-то внутри. Сидит одна, в пустой квартире, бывший муж с молодой женой живёт – она сама как-то в лифте проговорилась.
Но жалость моя заканчивалась в час ночи, когда бас бил снизу в пол, сотрясая всю квартиру.
Сентябрь. Октябрь. Ноябрь.
Год уже почти. Год этого ада. Год, когда выходные превратились не в отдых, а в пытку ожидания.
Я собрала подписи соседей. Ходила по квартирам, объясняла ситуацию. Не все согласились – некоторые сказали «не хотим связываться», «это ваши дела». Кто-то врал, что ничего не слышит – я же знаю, что слышат, такое весь подъезд слышит.
Но пятеро подписали. Дядя Коля с первого этажа – он первый сказал «давно пора». Светлана Николаевна с четвёртого – у неё муж с сердцем. Молодая пара с пятого – Игорь и Катя, у них грудной ребёнок.
Пришла к Римме с этой бумагой. Позвонила. Ждала. Сердце колотилось.
Она открыла – видимо, не ожидала увидеть меня с бумагами.
– Что это?
– Коллективное обращение. Соседи просят соблюдать тишину после одиннадцати.
Она взяла листок. Прочитала медленно, водя пальцем по строчкам. И засмеялась. Громко, резко.
– И что вы мне сделаете? – Она помахала бумагой. – Суд присяжных? Посадите меня за музыку?
Протянула листок обратно.
– Идите домой, Марина. И не смешите людей. У меня своя жизнь. У вас – своя.
Дверь захлопнулась так близко от моего лица, что ветер задел щёку.
В ту ночь она включила музыку громче, чем обычно. В наказание. Бас бил так, что посуда в шкафу звенела.
***
Декабрь. Новый год прошёл мимо меня. Тридцать первого она гуляла до пяти утра. Гости, смех, топот ног по полу. Я лежала и слушала, как чужие люди орут «С Новым годом!» прямо у меня под полом.
Антон был дома. Он злился.
– Давай я спущусь.
– Не надо. Толку не будет. Да и праздник, все гуляют.
– Да я ей объясню!
– Антон, она в полицию позвонит. Скажет – мужик ломится. И ты же виноват окажешься.
Он сел на кровать. Потёр лицо ладонями.
– Год уже, Марин. Год. Так нельзя жить.
– Я знаю.
Но терпела дальше. По инерции.
А в январе случилось то, что переполнило чашу.
Пятница. Обычная пятница. Я пришла с работы, поужинала, легла пораньше. Антон в рейсе. Мне в субботу на дежурство – подменяла коллегу. Подъём в половине седьмого.
В час ночи началось. Музыка. Громкая. Пол задрожал.
Я лежала и смотрела в темноту. Думала – ладно. До двух потерплю. Обычно к двум затихает.
В два не затихло. В три – тоже.
В половине четвёртого я встала. Тело как ватное. В висках стучит.
Подошла к окну. Посмотрела на улицу. Пусто. Фонари. Снег. Тишина за стеклом. А за спиной, снизу – бум-бум-бум.
В четыре музыка стихла.
В шесть тридцать – будильник.
Я встала. Ноги не держали. Голова кружилась. Три часа сна. Три часа – и на двенадцатичасовое дежурство. К людям. Со шприцами.
Посмотрела на себя в зеркало. Лицо серое. Под глазами провалы.
Двенадцать месяцев. Сто ночей. Восемьсот часов украденного нормального сна.
И она – «Я имею право».
Руки сами потянулись к телефону. Нашла номер. Виктор Сергеевич, участковый. Палец завис над кнопкой вызова.
Но не позвонила. Было уже утро. Какой смысл. Она же спит сейчас – отсыпается после своего «веселья».
На работе я держалась. Как робот. Укол – перчатки снять – руки обработать – следующий. Капельница – записать в журнал – следующий.
К обеду поняла, что не помню имя пациентки, которой только что делала забор крови. Три раза звала её по имени-отчеству, когда приглашала в процедурную – и не помню. Посмотрела в карту – Тамара Ивановна. Провал. Чёрная дыра вместо памяти.
К вечеру руки начали дрожать.
Вернулась домой. Рухнула на кровать. Заснула мгновенно.
В час ночи проснулась от баса.
Суббота. Конечно.
Я лежала и слушала. Бум-бум-бум. Как метроном. Как сердцебиение какого-то злого существа, которое поселилось подо мной.
В час тридцать встала. Вышла на балкон. Посмотрела вниз.
Окна Риммы светились жёлтым. Все три. Занавески подёргивались – то ли от музыки, то ли она там двигалась. Танцевала, наверное. В два часа ночи.
Во дворе – пусто. Только снег и фонари.
Двенадцать месяцев. Год моей жизни. Год недосыпа, ошибок на работе, ссор с Антоном.
Я взяла телефон. Нашла номер участкового. Два часа ночи.
Палец завис над кнопкой вызова.
Подумала.
Нажала.
– Алло?
Голос сонный, хриплый.
– Виктор Сергеевич?
– Да, слушаю.
– Это Марина Соколова, улица Рябиновая, 14, квартира 48.
– Что случилось?
– Соседка снизу. Очень громкая музыка. Уже год так. Каждые выходные. Сейчас – уже два часа ночи, а она не выключает. Спать не возможно.
Пауза.
– Марина, я понимаю. Но это же можно было завтра...
– Нельзя. – Голос мой дрогнул. – Виктор Сергеевич, я нормально не сплю двенадцать месяцев. Я на работе ошибки делаю, я медсестра. Я людям уколы делаю. Приезжайте. Пожалуйста.
Слёзы текли по щекам.
Тишина в трубке. Потом вздох.
– Хорошо. Какой адрес квартиры где музыка?
– Рябиновая, 14, квартира 45. Это соседка снизу. Этаж третий.
– Буду через двадцать минут.
Положила трубку. Руки дрожали. Но не от страха – от облегчения.
Оделась. Пуховик, сапоги. Вышла на лестницу.
Музыка била из-за двери сорок пятой квартиры. На площадке третьего этажа стоял дядя Коля – в тапочках и телогрейке.
– О, Маринка. Тоже не спишь? А я стучал - не открывает.
– Участкового вызвала.
Он посмотрел на меня. Кивнул.
– Правильно. Давно пора.
Через пятнадцать минут внизу хлопнула дверь подъезда. Шаги по лестнице. Виктор Сергеевич – невысокий, плотный, в форменной куртке поверх свитера.
– Это здесь?
– Да.
Он подошёл к двери. Позвонил.
Музыка не стихла.
Позвонил снова. И ещё раз. Потом постучал.
– Откройте! Участковый!
Музыка стала тише. Щёлкнул замок.
Римма Павловна стояла в дверях – в шёлковом халате, с бокалом в руке. Щёки раскрасневшиеся. Глаза блестят.
– А, полиция. – Она усмехнулась. – Нажаловались всё-таки.
Посмотрела на меня. Взгляд ледяной.
– Ну конечно. Кто же ещё.
Виктор Сергеевич достал блокнот.
– Гражданка, ваши документы, пожалуйста. И музыку выключите полностью.
– С какой стати? Я у себя дома. Имею право.
– Закон о тишине. Нарушение с 23:00 до 7:00. – Он говорил ровно, без эмоций. – Документы, пожалуйста.
Она фыркнула. Но отошла вглубь квартиры. Музыка смолкла.
Я стояла и смотрела. Сердце колотилось. Руки – холодные, мокрые.
Дядя Коля рядом кивал.
– Правильно, Маринка. Правильно.
Римма вернулась с паспортом. Виктор Сергеевич записал данные. Потом повернулся ко мне.
– Вы подтверждаете нарушение?
– Да. Двенадцать месяцев так. Каждые выходные. Есть соседи, которые тоже подтвердят.
– Я подтверждаю, – сказал дядя Коля.
Участковый кивнул. Начал заполнять протокол.
Римма смотрела на меня. Молча. Без улыбки. Без насмешки. Просто – смотрела.
А я смотрела на неё. На её красные ногти, на блестящие глаза, на сжатые губы.
– Год, – сказала я. – Год я просила вас по-человечески. Вы сами выбрали.
Она отвернулась.
Виктор Сергеевич дал ей расписаться. Объяснил, что выписан штраф. Что при повторном нарушении – штраф увеличится.
Римма слушала молча. Потом закрыла дверь.
– Марина, зайдите завтра в отделение, – сказал участковый. – Напишете заявление официально. Для материала.
– Хорошо.
Он ушёл. Дядя Коля похлопал меня по плечу.
– Молодец. Давно надо было.
Я вернулась домой. Легла.
Тишина. Такая тишина – оглушительная. Ни баса, ни ударов, ни вибрации.
Только стук моего сердца.
Заснула почти сразу. Впервые за год – без музыки под полом.
***
Прошёл месяц.
Музыка больше не играет. Ни в час ночи, ни в два, ни в три. Римма Павловна получила штраф – пять тысяч рублей. Немного, но подействовало. Или испугалась повторного протокола – там штрафы больше.
Я теперь сплю. Нормально. По-человечески. Семь-восемь часов, без перерывов, без гула в ушах. Просыпаюсь отдохнувшей – забыла уже, как это бывает.
На работе стала другая. Внимательная. Сосредоточенная. Руки не дрожат. Главврач даже заметила – говорит, ты как будто ожила.
Но.
Римма со мной не здоровается. Встречаю её в подъезде – отворачивается. Ждём лифт вместе – молчит, смотрит в стену. Если я захожу в лифт – она выходит и ждёт следующего.
Соседи шепчутся. Одни говорят – правильно сделала, так ей и надо, давно пора было. Другие косятся – мол, могла бы и договориться, зачем сразу полицию, теперь врагами живёте.
Светлана Николаевна с четвёртого этажа сказала:
– Ну а чего ты хотела? Теперь враги навек.
А дядя Коля сказал:
– Плюнь. Зато спишь нормально.
Антон, когда вернулся из рейса, обнял меня.
– Молодец. Надо было ещё раньше.
А я иногда думаю – может, и правда надо было раньше? Или – может, надо было ещё раз поговорить? Ещё раз попробовать?
Но вспоминаю те сто ночей. Восемьсот часов украденного сна. Ошибку на работе, которая чуть не стоила человеку здоровья. И думаю – нет. Хватит.
Римма имела право слушать музыку.
А я имела право спать.
Вчера столкнулась с ней у почтовых ящиков. Она открывала свой, я – свой. Рядом. Локоть к локтю.
Я сказала:
– Здравствуйте.
Она не ответила. Достала письма, захлопнула ящик и ушла.
Красные ногти мелькнули в тусклом свете подъезда.
Я смотрела ей вслед.
Двенадцать месяцев терпения. Один звонок участковому. Один штраф.
И тишина. Наконец-то – тишина.
Только вот соседка теперь – враг.
Навсегда, наверное.
Перегнула я тогда? Или правильно сделала – после целого года?