В компьютерной игре «Paratopic» студии Arbitrary Metric одним из ключевых символов является видеокассета неизвестного происхождения, оказывающая, поскромничаем, вернализирующее воздействие на зрителей. Большая часть обзорщиков смотрит на это, пожимает плечами и продолжает развивать мысли насчёт тёмных фигур в заброшенных амбарах. Игрока приглашают провести простейшую линию от потребителя до телевизора, но путь к интерпретации заслоняют пиксельный декор и старящий графику эффект дизеринга; через несколько секунд игрок уже за рулём, и в его глаза светит тусклое оранжевое солнце. Среда, в которой происходит общение игрока с разработчиком, не терпит вопрошания. «Paratopic» очень сильно сопротивляется попыткам проникнуть в суть происходящего: она состоит из виньеток, подразумевает несколько «рассказчиков», и даже реальность игры кажется смонтированной из бесконечных шоссе, лесополос и многоэтажек. Она похожа на кошмарный сон, и изнутри сна анализ не проводят.
Вот ещё один пример затруднённого общения: интервью Дэвида Фостера Уоллеса на немецком телеканале ZDF 2003 года. Его записывают за пять лет до трагического самоубийства писателя. Он говорит с дрожащим придыханием человека, чьи мысли опережают движение губ и вибрацию связок: один из героев его шедевра страдает от абсурдной версии этого интеллигентного расстройства. Первого февраля «Бесконечной шутке» исполнилось тридцать лет. Её автор пытается объяснить европейской собеседнице свои задачи, пока наконец не решается задать вопрос журналистке, и этот жест невозможно читать иначе, как побег из студии, из под камер, с телеэкрана: просто поговорите со мной.
Есть какая-то жестокая ирония в том, что книга, формально выстроенная как пособие для наркомана в реабилитации, стала предметом сетевого потребления. Это неизбежно приводит к вопросу о том, насколько проза Уоллеса сохранила свою силу; как читать «Бесконечную шутку» в эпоху после телевизора?
Некоторые издания «Нагого обеда» американского писателя Уильяма Берроуза публикуют с небольшим авторским предисловием, кошмарным потоком речи, изобличающей жизненный цикл человека, сидящего на героине. К концу эти размышления принимают форму простого тождества: человек в этой системе и является продуктом. Тоже диагноз, только поставленный через невыносимо мерзкую образность. Уоллес выбирал другой путь каждый раз, и если почитать его отзыв на «Американского психопата», то этот путь станет ясен, как свет солнечный. Он просто не хотел забывать, что он человек. Почему-то в двадцатом веке эта категория стала шататься, и её колебания были колебаниями писателя, который решил изобразить свой век досконально, абсолютно, сделать из реабилитационного центра и теннисной академии два мира, увидеть лица всех людей, которые его окружают, примерить каждое из них на одном из сотни своих героев, стать не-одиноким.
Показательно, что Уоллес ставил на первое место одиночество, считая его преодоление трудным и контр-интуитивным процессом, с которым он сам зачастую не справлялся. Показательно и то, что он считал, что по-настоящему чувствовать себя частью человеческого рода, видеть других людей можно только закрывшись в тихой комнате с хорошей книгой. Это, мягко говоря, не универсальный рецепт счастья. В том же интервью с ZDF писатель признаётся, что был ошеломлён весёлой реакцией друзей на фрагменты «Шутки»: он замышлял медленную и меланхоличную работу, но будто любой отказ от творческого контроля — а Уоллес пользовался техникой автоматического письма, что сильно осложнило издание его посмертного «Бледного короля» — неизбежно приводил к тому, что его пальцы сами выводили каверзные и забавные истории, в которых пятеро-, шестистепенные персонажи обмениваются дзен-коанами и освобождают Квебек от англо-саксонского засилья. Ему хотелось видеть хоть что-нибудь светлое, даже если для этого нужно будет нарочно ошибиться в каждом третьем французском слове текста.
В сочинении «Это вода» Уоллес повторяет мотив одного анекдота из «Бесконечной шутки», про юных рыб и рыбу-старика. Прелестное деление: кто-то знает, что плавает в воде, а кого-то это совершенно не беспокоит. И всё, на этом моменте пора расходиться, представление завершено, ум литературоведа упирается в редакции налогового кодекса, телепрограммы, профессиональный спорт и бьётся об стенку, потому что, честно говоря, давным-давно один широкоплечий грек придумал байку про пещеру и тени на её стенках. Нужен какой-то парадоксальный прыжок прочь от нашего зудящего желания множить тени, жить внутри своей головы, и в свете этой задачи становится совершенно ясно, почему этот прыжок совершил именно Уоллес и именно в своей манере.
Момент с не-одиночеством забавный, если забыть про контекст. То, что эта проблема решается именно через акт замедленного, спотыкающегося чтения, тоже забавно: что-то похожее делал Джойс во время журнальной публикации «Улисса», медленно обучая публику своему художественному языку. У современного писателя нет привилегии выставлять главу за главой, это верный способ растерять любой интерес к своей работе. Получается, восстанавливать это прерывистое повествование приходится формальными методами, теми самыми сносками «Шутки». Книга, которая учит терпению среди монотонной, иногда «истерически реалистической» — эпитет хороший, хоть и использовался в отрицательном ключе в первоисточнике, — бытовухи, тенниса, реабилитации. Читателю предлагают не просто отрываться от чтения, а относиться к нему, как к медитативному процессу. Персонажи всплывают и исчезают, в «Бледном короле» отдельные главы состоят из параграфов правовых актов, в общем, главное просто расслабиться и дать глазам поскользить по сесквипедальной речи каких-то зловеще реалистичных героев, которые несмотря на тревожность атмосферы продолжают жить, ощущают себя частью каких-нибудь кружков, развлекают себя до смерти. Да, эти герои порой карикатурны, но они живые, и они действительно очень похожи на людей.
Автор: m.brochet
#MBrochet
#НеДиванныйКультуролог