Лёд треснул с коротким, злым звуком — будто кто-то разорвал промёрзшую ткань.
Игорь обернулся на крик. Метрах в тридцати от берега барахталась в чёрной воде маленькая фигурка. Руки хватались за края полыньи, соскальзывали, снова хватались. Детский голос уже не кричал — хрипел.
Он не думал. Тело само рванулось вперёд — так же, как тогда, в том ущелье, когда осколок разворотил ему плечо. Ноги провалились по колено в снег, потом лёд под ним загудел, просел, но Игорь уже упал на живот и пополз, раскинув руки, распределяя вес.
— Держись! Слышишь — держись!
Девочка смотрела на него огромными глазами. Губы посинели. Пальцы разжимались.
Игорь дотянулся, схватил её за капюшон куртки, рванул на себя. Лёд под локтем хрустнул, ледяная вода хлынула в рукав, обожгла. Он зарычал, перехватил девочку под мышки и поволок к берегу, отталкиваясь ногами.
Берег. Снег. Твёрдая земля.
Девочка лежала на спине и смотрела в серое февральское небо. Мелко-мелко дрожала. Из угла рта текла вода.
— Эй. Эй! — Игорь перевернул её на бок, хлопнул по спине. Она закашлялась, выплюнула воду, судорожно вдохнула.
Живая.
Игорь стащил с себя бушлат — единственную тёплую вещь, оставшуюся от прошлой жизни, — и закутал в него девочку. Поднял на руки. Она была лёгкая, как воробей. Лет десять, не больше. Волосы слиплись сосульками, на щеке — ссадина.
— Где живёшь?
Девочка молчала. Только смотрела на него — не испуганно, а как-то странно, изучающе.
— Эй, малая, ты где живёшь-то?
— В детдоме, — голос был тихий, хриплый. — Это далеко. В Берёзовке.
Детдом. Игорь стиснул зубы. Понятно. Сбежала, наверное. Или отпустили погулять, а она забрела на реку.
— Ладно. Отвезу тебя.
Он понёс её к дороге. До ближайшего населённого пункта — километра три, он помнил по карте. А там, может, автобус ходит. Или попутку поймает.
Девочка вдруг шевельнулась, полезла рукой куда-то за пазуху. Вытащила мокрый, размякший листок бумаги.
— Дядя…
— Чего?
— Вот. Адрес. — Она протянула ему бумажку. Чернила расплылись, но разобрать ещё можно было. — Это баба Зина. Она добрая. Поезжай к ней, скажи — от Насти.
Игорь остановился.
— Чего?
— Тебе нужно туда поехать. — Девочка смотрела на него серьёзно, по-взрослому. — Тебя там ждут.
— Кто меня ждёт? Я никого не знаю.
— Ждут, — повторила Настя и закрыла глаза.
Детдом оказался длинным двухэтажным зданием с облупившейся жёлтой краской. У крыльца курила женщина в пуховике. Увидев Игоря с ребёнком на руках, выронила сигарету.
— Настя?! Господи, Настя! Где ты была?! Мы полицию вызвали!
Набежали воспитатели, забрали девочку. Игоря затащили внутрь, напоили горячим чаем, допросили. Он рассказал про реку, про полынью. Заведующая, сухая женщина с усталыми глазами, долго жала ему руку.
— Спасибо вам. Спасибо. Она у нас… сложная. Всё время убегает. Ищет кого-то.
— Кого?
— Не говорит. Фантазёрка.
Игорь забрал высохший бушлат, оделся. На пороге обернулся.
— А эта баба Зина… Настя говорила про какую-то бабу Зину. Кто это?
Заведующая пожала плечами.
— Понятия не имею. Говорю же — фантазии. Она вечно что-то придумывает. Сочиняет истории про семью, про бабушек каких-то. У неё никого нет. Мать умерла три года назад, отец неизвестен.
Игорь кивнул и вышел.
Мокрый листок лежал в кармане. Он хотел выбросить его — но почему-то не выбросил.
Неделя прошла как в тумане.
Игорь ночевал на вокзалах, в заброшенных домах, один раз — в подъезде многоэтажки, пока его не прогнал дворник. Деньги, которые оставались после демобилизации, закончились ещё в декабре. Теперь он жил случайными заработками — разгрузить фуру, почистить снег, поднести сумки какой-нибудь бабушке за сто рублей.
Плечо болело. Осколки вынули не все, врачи сказали — операция дорогая, ждите квоту. Игорь ждал уже два года. Сначала в госпитале, потом в общежитии для бывших военных, потом — нигде.
Отец умер, пока Игорь служил. Квартиру забрала вторая жена отца — всё по закону, всё оформлено. Игорь приехал на похороны и обнаружил, что ему некуда идти.
Сорок два года. Ни семьи, ни дома, ни будущего.
Той ночью на вокзале в Рыбинске было особенно холодно. Игорь сидел на железной скамейке, втянув голову в плечи, и смотрел на табло с расписанием. Поезда уходили в тёплые города — Краснодар, Сочи, Ростов. Билеты стоили денег, которых у него не было.
Рука сама полезла в карман. Достала мятый листок.
Село Дубровка, улица Лесная, дом 17. Зинаида Ларина.
Ларина.
Игорь смотрел на фамилию и не мог понять, почему сердце вдруг забилось быстрее. Ларина — обычная фамилия. Его фамилия — Ларин. Совпадение. Мало ли Лариных в России.
Но девочка сказала: «Тебя там ждут».
Он не верил в судьбу. Не верил в чудеса. Тридцать лет назад отец сказал ему, двенадцатилетнему: «Мать умерла. Теперь только ты и я». И увёз его из родного города куда-то на восток, за Урал. Игорь плакал неделю. Потом перестал.
Тридцать лет.
Он встал, подошёл к кассе.
— До Дубровки как добраться?
Кассирша подняла глаза.
— Это где вообще?
— Ярославская область. Вроде.
Женщина пощёлкала клавишами.
— Ага, вижу. Автобус из Рыбинска, в шесть утра. Триста рублей.
У Игоря было двести восемьдесят.
— Возьмёте?
Кассирша посмотрела на него — на небритое лицо, на потёртый бушлат, на руки с въевшейся грязью под ногтями. И вздохнула.
— Давай свои двести восемьдесят. И иди уже, автобус через четыре часа.
Дубровка оказалась маленькой деревней — два десятка домов, раскиданных по берегу замёрзшего пруда. Автобус высадил Игоря у магазина с вывеской «Продукты» и уехал дальше, в соседнее село.
Улицу Лесную он нашёл быстро. Пять домов, последний — семнадцатый.
Дом был старый, покосившийся, с просевшей крышей. Из трубы шёл дым — значит, кто-то топил печку. Во дворе стояла древняя «Нива» без колёс, рядом — поленница дров, прикрытая рваным брезентом.
Игорь остановился у калитки.
Зачем он приехал? Что скажет? «Здравствуйте, меня к вам послала незнакомая девочка»? Бред.
Но он толкнул калитку и пошёл к крыльцу.
Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.
На пороге стояла старушка. Маленькая, сухонькая, в шерстяном платке и валенках. Лицо — сеть морщин, но глаза живые, яркие.
Она смотрела на Игоря.
Он смотрел на неё.
Что-то было в этих глазах. Что-то знакомое. Что-то, от чего защемило в груди и стало трудно дышать.
Старушка побледнела. Схватилась рукой за косяк.
— Игорёк?.. — прошептала она. — Сынок?!
Игорь стоял как вкопанный.
— Вы… кто?
— Сынок! — Она шагнула к нему, протянула руки, и слёзы потекли по морщинистым щекам. — Живой! Господи, живой!
— Я не понимаю, — Игорь отступил на шаг. — Вы кто?
— Я мама твоя. Мама. Зина. Зинаида Ларина. Ты — Игорь Николаевич Ларин, родился десятого марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года в городе Рыбинске. У тебя шрам на левой коленке — упал с велосипеда в шесть лет. И родинка за ухом, вот тут, справа.
Игорь машинально поднял руку, коснулся шеи. Родинка была там, где она сказала.
— Отец сказал, что ты умерла.
Зинаида закрыла лицо руками.
— Он увёз тебя. Тридцать лет назад. Увёз и сказал, что я отказалась от тебя. А мне сказал, что вы уехали и чтоб я вас не искала. Я искала, сынок. Всю жизнь искала.
Они сидели на кухне. Старые ходики тикали на стене, пахло дровяным дымом и чем-то щемяще-знакомым — то ли капустным пирогом, то ли просто старым деревянным домом.
Зинаида рассказывала. Игорь слушал.
История была простая и страшная. Отец, Николай, пил. Сначала немного, потом — всё больше. Мать терпела, пока могла. Когда Игорю было одиннадцать, она подала на развод. Отец озверел. Выждал момент, когда Зинаида уехала к сестре в другой город, забрал сына и исчез.
— Я вернулась — дом пустой. Соседи говорят — уехал Николай, вещи погрузил в машину и уехал. Куда — не сказал. Я в милицию, там руками разводят — он же отец, имеет право. Я искала, сынок. Каждый год искала. Письма писала, объявления давала. А потом интернет появился, я компьютеру научилась, форумы эти, «Жди меня»… Фотографию твою детскую везде выкладывала.
Она достала из комода старый альбом. Открыла.
На чёрно-белой фотографии мальчишка лет десяти стоял у забора и щурился от солнца. Светлые вихры, оттопыренные уши, щербатая улыбка.
Игорь смотрел на себя — маленького, счастливого, не знающего, что через год его украдут из собственной жизни.
— А как же… — он запнулся. — Как девочка узнала?
— Какая девочка?
Он рассказал про Настю. Про реку, про полынью, про мокрый листок с адресом.
Зинаида слушала, и лицо её менялось.
— Настя, говоришь? Из детдома в Берёзовке?
— Да.
— Господи ты боже мой. — Зинаида покачала головой. — Это Светкина внучка. Соседки моей, Светланы Петровны. Она два года назад умерла, а до того всё приезжала ко мне, чай пили, разговаривали. Я ей про тебя рассказывала, фотографии показывала. Она, видать, и Настьке рассказала — та к ней на лето приезжала, пока Светка жива была.
— Но откуда она меня узнала?
— Фотография, сынок. Вот эта. — Зинаида показала на снимок. — Я её Светке дарила, копию. И адрес на обороте писала — вдруг кто увидит, вдруг найдётся.
Игорь закрыл глаза.
Маленькая девочка нашла в бабушкиных вещах старое письмо с фотографией. Запомнила адрес. А потом увидела на берегу реки небритого бродягу — и узнала в нём того мальчишку с фотографии, только постаревшего на тридцать лет.
— Чудо, — прошептала Зинаида. — Настоящее чудо.
Первый месяц Игорь привыкал.
Привыкал к тому, что у него есть дом — пусть старый, покосившийся, но свой. Привыкал к тому, что его кормят завтраком, обедом и ужином — и не надо думать, где взять еду. Привыкал к тому, что мать — живая, настоящая, сидит напротив и улыбается.
Он чинил крышу. Колол дрова. Возил мать в райцентр к врачу на старом уазике, который одолжил сосед. Плечо болело меньше — то ли от тепла, то ли от того, что он перестал мёрзнуть по ночам.
Мать рассказывала про его детство — то, что он забыл или не знал. Про то, как он боялся грозы и прятался под кровать. Про то, как притащил домой бездомного котёнка и неделю прятал его в шкафу. Про то, как учился кататься на велосипеде и разбил коленку — тот самый шрам.
Игорь слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Что-то, что он заморозил тридцать лет назад, когда отец сказал: «Мать умерла».
Он звонил в детдом. Узнавал про Настю. Говорил с заведующей, с воспитателями. Девочка была в порядке. Больше не убегала.
— Ждёт вас, — сказала воспитательница по телефону. — Всё время спрашивает, приедет ли тот дядя.
Игорь поехал через две недели.
Настя сидела в комнате для свиданий — маленькое помещение с пластиковыми стульями и плакатами про здоровый образ жизни на стенах. Увидела его — и улыбнулась. Не по-детски, а как-то по-взрослому, понимающе.
— Нашёл?
— Нашёл.
— Я знала.
Игорь сел напротив.
— Откуда ты знала, что это я?
Настя пожала плечами.
— На фотографии видела. У бабы Светы. Она говорила — это сынок бабы Зины, пропал давно, а баба Зина всё ждёт. Я запомнила. А потом тебя на реке увидела — и сразу поняла.
— Почему сразу?
— Глаза, — просто сказала Настя. — У вас с бабой Зиной одинаковые глаза.
Игорь сглотнул комок в горле.
— Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо. Ты меня из воды вытащил. Мы квиты.
Она сказала это серьёзно, без улыбки. Взрослая девочка с тонкими руками и синяками под глазами.
— Тебе здесь плохо? — спросил Игорь.
— Нормально. Кормят. Учусь.
— Но?
Настя отвела взгляд.
— Скучно. Одиноко. Ничьей быть — скучно.
«Ничьей». Слово ударило Игоря в грудь.
— Я приеду ещё, — сказал он. — Можно?
— Можно.
Он приезжал каждую неделю. Привозил конфеты, книжки, тёплые носки. Гулял с Настей по территории детдома — зимой мало куда пойдёшь, но они наматывали круги по расчищенным дорожкам и разговаривали.
Настя рассказывала про мать — та болела долго, умерла, когда дочке было семь. Отца Настя не знала, мать не говорила. Родственников не было. Три года в детдоме.
— Усыновить хотели один раз, — сказала Настя. — Приезжали люди из Москвы. Богатые. Но я им не понравилась.
— Почему?
— Сказали — слишком тихая. Они хотели весёлую.
Игорь стиснул кулаки в карманах.
— Дураки.
— Может быть. — Настя подняла голову и посмотрела на него. — А ты женат?
— Нет.
— Почему?
— Не сложилось.
— А дети есть?
— Нет.
Настя кивнула. Помолчала.
— Я просто так спросила. Интересно.
Игорь понимал, что она спросила не «просто так». Но промолчал.
В ту ночь он долго не мог заснуть. Лежал на продавленном диване в комнате, которая когда-то была его детской, и смотрел в потолок.
«Ничьей быть — скучно».
Утром он сказал матери:
— Я хочу забрать Настю.
Зинаида отложила ложку.
— Забрать?
— Удочерить. Если получится.
Мать долго смотрела на него. Потом улыбнулась — так, что морщинки разбежались от глаз, как лучи.
— Вот и правильно. Давно бы так.
Это оказалось непросто. Справки, документы, комиссии, проверки. Игорь оформил инвалидность по ранению — наконец-то появился повод собрать все бумаги. Получил пенсию, которую не получал два года. Нашёл работу — охранником в местном магазине, посменно.
Опека приезжала три раза. Смотрели дом, разговаривали с матерью, с соседями. Игорь ремонтировал детскую — красил стены, собирал кровать, вешал полки для книг.
— Что, если откажут? — спросила Зинаида однажды вечером.
— Не откажут.
— А если?
Игорь посмотрел на мать.
— Тогда буду добиваться, пока не разрешат. Я тридцать лет искал семью, сам того не зная. Она меня нашла. Теперь я не отступлю.
Зинаида вытерла глаза краем платка.
Разрешение пришло в апреле. Игорь поехал в детдом с документами. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышит весь автобус.
Настя ждала в комнате для свиданий. На этот раз — с маленьким рюкзачком в руках.
— Это все мои вещи, — сказала она. — Немного.
— Купим новые, — ответил Игорь.
Они вышли во двор. Воспитатели стояли на крыльце — некоторые махали, некоторые вытирали глаза.
— Ты больше не будешь ничьей, — сказал Игорь, когда они сели в автобус.
Настя посмотрела в окно. Детдом уменьшался, превращался в жёлтую точку на фоне серых пятиэтажек.
— Я знаю, — сказала она тихо.
Май выдался тёплым. Зинаида возилась в огороде — сажала помидоры, огурцы, зелень. Настя помогала, и руки у неё были все в земле, а на носу — смешная коричневая полоска.
— Баба Зина, а как правильно поливать?
— Под корень, деточка, под корень. И не заливай, а то сгниёт всё.
Игорь смотрел на них с крыльца и чувствовал то, чего не чувствовал тридцать лет.
Дом.
Вечером они сидели за столом — все трое. Зинаида разливала чай, Настя рассказывала про школу — её записали в местную, маленькую, где в классе восемь человек.
— Там мальчик есть, Витька, он лягушку в портфель учительнице подложил. Ирина Сергеевна так визжала!
— А ты что?
— А я сказала, что лягушка полезная, она комаров ест. Ирина Сергеевна успокоилась и лягушку на улицу выпустила.
Зинаида засмеялась.
— Умница.
Игорь смотрел на дочь — теперь уже официально дочь, по документам — и думал о том, как странно устроена жизнь.
Год назад он был никем. Списанным военным без дома, без семьи, без смысла. Бродил по стране, ночевал на вокзалах, считал копейки на хлеб.
А потом маленькая девочка провалилась под лёд.
И всё изменилось.
— Пап, — сказала Настя.
Это было первый раз.
— Да?
— Спасибо, что меня нашёл.
Игорь протянул руку и взъерошил ей волосы.
— Это ты меня нашла, малая.
Настя улыбнулась. И в этой улыбке — в первой настоящей детской улыбке за все месяцы, что он её знал — Игорь увидел будущее.
Не идеальное. Не безоблачное. Будут трудности, ссоры, непонимание — будет всё то, из чего состоит обычная жизнь.
Но они справятся.
Потому что теперь они — семья.
За окном садилось солнце. Старый дом скрипел и вздыхал, как живой. Ходики тикали на стене. Зинаида мыла посуду и напевала что-то старое, забытое.
Настя достала учебник и начала делать уроки, хмуря брови над задачкой.
Игорь сидел и смотрел на них — на мать, которую похоронил тридцать лет назад, и на дочь, которую обрёл три месяца назад.
Он больше не был никем.
Он был сыном.
Он был отцом.
Он был дома.
И это было больше, чем он когда-либо мог себе представить.
Через год Игорю сделали операцию — ту самую, на которую он два года ждал квоту. Осколки наконец вынули. Плечо перестало болеть.
Через два года они с матерью отремонтировали дом. Подняли крышу, заменили окна, покрасили стены. Соседи помогали — кто чем мог.
Через три года Настя окончила школу с одной четвёркой — по физкультуре, потому что терпеть не могла бегать. Поступила в педагогический колледж в Рыбинске — хотела стать учительницей.
— Почему учительницей? — спросил Игорь.
— Потому что дети не должны быть ничьими, — ответила Настя. — Я хочу, чтобы каждый ребёнок знал, что его видят.
Зинаида дожила до правнуков. Настя вышла замуж за того самого Витьку, который когда-то подкладывал лягушку в портфель. У них родились двойняшки — мальчик и девочка.
Мальчика назвали Николаем.
Девочку — Зинаидой.
Но это всё было потом.
А тогда, тем тёплым майским вечером, Игорь просто сидел в старом доме, слушал, как мать напевает песню, смотрел, как дочь хмурится над задачкой — и думал о том, что иногда чудеса случаются.
Надо только не пройти мимо.
Не побояться протянуть руку.
И не выбросить мокрый листок с адресом.