— Ты и правда собираешься переоформить квартиру на свою мать? — Произнесла Катя негромко, но так, что в воздухе будто сверкнула искра. — И не надейся. Моего согласия ты не получишь.
— Кать, давай без сцен, — Дмитрий поставил чашку на стол. Его руки слегка дрожали, как у человека, который лжёт и сам это осознаёт. — Я же объясняю тебе по-хорошему: это необходимость.
— По-хорошему? — Катя горько усмехнулась. — По-хорошему — это когда ты сначала советуешься с женой, а потом докладываешь матери. А у тебя всё наоборот: сначала семейный совет, а потом я — как довесок к жилплощади.
За окном стоял промозглый февраль, с серым небом и грязным снегом, который не таял, а раскисал, словно дурные слухи. В комнате витал запах жареной картошки и остывшего мужского упорства.
— Я же не навсегда переоформляю, — затараторил Дмитрий, словно скорость речи могла заменить аргументы. — Это временная мера. На время этих... проверок. Понимаешь?
— Я понимаю одно: ты приходишь ко мне, к законной владелице, и говоришь: «подпиши бумажку, чтобы у тебя не осталось ничего». Великолепная история. Прямо для детского утренника.
— Не искажай смысл, — он поморщился. — Ты же сама видишь, какая сейчас обстановка.
— Обстановка всегда какая-нибудь. Вот только почему от «обстановки» нужно спасать именно мою часть? — Катя наклонилась к нему. — Дима, давай начистоту. Это мама придумала?
Дмитрий опустил взгляд. В этот момент всё стало предельно понятно.
— Мама просто подсказала выход, — Он выдохнул и развёл руками. — Она опытный человек, она жизнь повидала.
— Ещё бы. Она жизнь повидала так, что чужие жизни у неё в карманах лежат, — Катя кивнула. — Слушай, а ты тоже «жизнь повидал»? Или только мамины указания?
— Ты опять начинаешь про маму, — он повысил голос. — А у меня серьёзные проблемы.
— Какие именно? — Катя резко отодвинула стул. — Давай, выкладывай. Только без намёков.
— Неприятности на работе, — Дмитрий встал, прошёлся по кухне и остановился у окна. — Налоговая, аудит документов, там крупные суммы... И юрист сказал: имущество могут арестовать.
— Юрист сказал... — Катя хмыкнула. — Покажи документ. Письмо. Уведомление. Хоть что-то.
— Пока на руках ничего нет, — слишком поспешно ответил Дмитрий. — Но риск вполне реален.
— Реален — это когда у тебя телефон выскальзывает из рук, и ты спишь не раздеваясь, ожидая людей с портфелями. А у тебя реален лишь мамин шёпот в ушах.
Дмитрий резко обернулся.
— Ты не понимаешь, что мы можем лишиться жилья!
— Мы? — Катя прищурилась. — С каких это пор «мы» — это ты с мамой?
— Катя, ты нарочно? — Дмитрий ударил ладонью по столу. — Я для нашей семьи стараюсь!
— Для нашей? — Катя поднялась. — Тогда объясни, почему «спасение» выглядит как «вычёркивание меня из документов».
Он приблизился, почти вплотную.
— Потому что если наложат арест...
— Потому что ты хочешь, чтобы квартира оказалась у мамы, — перебила Катя. — И точка. А потом ты такой: «Кать, ну так вышло, прости». И мама твоя такая: «Ой, а вернуть не получилось».
Дмитрий скривился, будто почувствовал во рту горечь.
— У тебя паранойя.
— Нет, Дима. Я просто перестала притворяться, будто твои мысли принадлежат тебе, а не твоей маме, Людмиле Сергеевне.
Он швырнул на стол телефон экраном вверх.
— На, смотри. Я же не с потолка это взял.
— Я не буду смотреть твой телефон, — холодно ответила Катя. — Покажи мне официальные бумаги.
Дмитрий замолчал, потом пробормотал:
— Документы будут позже. Сейчас нужно действовать быстро.
— Ага. Быстро — чтобы я не успела опомниться. Классический семейный трюк: «подпиши здесь, а детали обсудим потом».
— Ты меня оскорбляешь, — тише произнёс он.
— Дима, ты сам себя оскорбляешь. Пришёл просить у жены подпись, чтобы отдать квартиру матери. Это даже не унижение — это какой-то дешёвый бытовой фарс.
В прихожей звякнули ключи. Катя даже не удивилась: Людмила Сергеевне всегда появлялась именно в тот момент, когда нужно было добить. Как назойливая реклама в кульминации фильма.
— Ой, вы дома? — Свекровь вошла на кухню с магазинным пакетом и выражением лица, словно принесла спасение. — А я как раз...
— Как раз? — Катя повернулась к ней. — Ну конечно. Вы у нас всегда «как раз».
— Катенька, не кипятись, — Людмила Сергеевна поставила пакет на стол. — Мы же о вашем общем благе думаем.
— О вашем общем благе? — Катя усмехнулась. — Или о вашем благополучии за мой счёт?
— Не драматизируй, — вздохнула свекровь. — Просто нужно подстраховаться. Переоформим на меня — и все дела.
— А потом обратно? — Катя наклонилась к ней. — Вы хоть раз в жизни что-то возвращали? Хоть одну вещь?
Дмитрий вспыхнул:
— Не разговаривай с мамой в таком тоне!
— А в каком надо? — Катя развернулась к нему. — В каком ты разговариваешь с женой «надо»?
Людмила Сергеевна тонко улыбнулась.
— Катя, я тебя уважаю. Но ты должна понять: мужчина — это голова семьи.
— А вы — шея? — Катя кивнула. — Да, я вижу, как вы эту голову поворачиваете, она аж поскрипывает.
Свекровь отстучала пальцами по столу:
— Не хами. Я старше.
— Старше — не значит честнее, — спокойно ответила Катя. — Давайте начистоту: зачем вам нужна наша квартира?
— Чтобы её сохранить, — отчеканила свекровь.
— Сохранить от кого? От судебных приставов, которых никто не видел? Или от меня? — Катя посмотрела на Дмитрия. — Дима, ты слышишь?
Дмитрий отвёл глаза.
— Катя, подпиши...
— Нет, — сказала Катя. — Ни сегодня, ни завтра. Никогда.
Свекровь резко поднялась.
— Тогда пеняй на себя. Когда придут, когда опишут имущество — не ной.
— Кто придёт? — Катя усмехнулась. — Ваши воображаемые гости?
Дмитрий повысил голос:
— Ты мне не доверяешь?
— Я доверяла тебе пять лет, — Катя кивнула в сторону стены, где висела их свадебная фотография. — И вот результат: ты стоишь между мной и своей матерью, как мальчишка, боящийся показать дневник с двойкой.
— Всё, хватит! — Дмитрий рванулся к ней. — Ты сейчас успокоишься и начнёшь говорить разумно!
— А ты сейчас сделаешь одну простую вещь, — Катя взяла сумку из прихожей. — Найдёшь хоть один документ об этих «проверках». И принесёшь мне.
— Ты куда? — Дмитрий шагнул за ней.
— Туда, где на меня не орут за то, что я не хочу остаться на улице, — Катя застегнула куртку. — Переночую у Маши. А вы тут можете продолжать ваш совет.
Свекровь бросила вслед:
— Пугаешь уходом? Детские манипуляции.
— Нет, Людмила Сергеевна. Я не пугаю. Я предупреждаю: взять меня измором больше не выйдет.
Дверь закрылась. В подъезде пахло мокрой собачьей шерстью и соседскими котлетами. Катя спустилась пешком, потому что лифт был занят — в нём кто-то громко ругался по телефону. Февраль, какой он есть: всё сыро, всё липнет, всё раздражает.
На кухне у Маши было тепло и уютно, по-настоящему по-домашнему.
— Ну? — Маша поставила кружки. — Рассказывай.
— Он хочет переоформить квартиру на мать, — произнесла Катя это вслух и сама услышала, как мерзко это звучит. — Под предлогом каких-то «проверок».
— Документы есть?
— Нет.
— Тогда это не предлог, — нахмурилась Маша. — Это план.
Катя помолчала, потом спросила:
— Думаешь, меня правда хотят выставить за дверь?
— Кать, — Маша посмотрела прямо, — не обижайся, но мысленно тебя уже выселили. Осталось лишь оформить юридически.
Катя кивнула.
— Завтра пойду к юристу. И проверю эту басню про проверки.
— Правильно, — стукнула пальцем по столу Маша. — Иначе проснёшься однажды и поймёшь, что ты «временно» уже никто.
Телефон Кати дрогнул от сообщения. Дмитрий: «Вернись. Нужно срочно решать».
Катя прочитала и медленно выдохнула.
— Срочно — потому что им нужно успеть, — сказала она. — Ладно. Завтра начнём.
И она впервые за много месяцев почувствовала не страх, а гнев. Трезвый, холодный. Тот, что заставляет подняться, даже если не планировал падать.
— Катя, сделайте вдох, — сказала юрист, женщина лет сорока, с усталым взглядом и голосом человека, видевшего все семейные драмы района. — И расскажите всё по порядку.
— По порядку? — усмехнулась Катя. — По порядку у нас идут только квитанции. Всё остальное — хаос и мамины советы.
— Квартира в долевой собственности? — уточнила юрист.
— Да. Пополам. Ипотеку погасили в декабре.
— Поздравляю, — кивнула юрист без улыбки. — Обычно после закрытия ипотеки начинается новый этап брака: «а кому всё это достанется».
— Вот именно! — Катя ударила ладонью по колену. — Я же говорю: как только рассчитались — он начал шептаться с матерью, ходить как неприкаянный, а теперь просит переписать на неё.
— Документы о «проверках» есть?
— Нет.
— Тогда я бы не тратила силы на споры, — юрист наклонилась вперёд. — Я бы проверяла факты.
— Как?
— Официально. Запросы, обращения. И ещё: без вашего согласия свою долю он не переоформит. Но... — юрист подняла палец, — ...могут оказывать психологическое давление.
— Уже оказывают, — криво улыбнулась Катя. — Давление как в паровом котле.
— Тогда включайте холодный расчёт, — сказала юрист. — И сохраните все платёжки по ипотеке. Выписки, чеки.
— Я всё храню. Я по профессии бухгалтер, я даже чувство неловкости храню в отдельной папке, — вздохнула Катя.
— Отлично. Теперь следующий шаг: выясняете, есть ли реальные претензии к мужу. Если нет — значит, вас обманывают.
Катя вышла от юриста и поехала в районную налоговую. Очередь была живой, нервной, люди ругались, как на остановке в метель. На табло мигали номера, окна кабинок открывались и закрывались, словно пасти.
Катя простояла час, потом ещё сорок минут. Наконец её вызвали.
— Мне нужно узнать, есть ли проверки или претензии к моему мужу, — сказала она сотруднице. — По месту работы, по фамилии.
— А кто вам сказал, что вам это «нужно»? — сотрудница посмотрела так, будто Катя попросила ключи от хранилища.
— Обстоятельства, — ровно ответила Катя. — Я его жена. И я не хочу однажды понять, что меня банально «развели».
Сотрудница посмотрела внимательнее — и, видимо, узнала взгляд человека, который не отступит.
— Пишите заявление.
Через неделю пришёл официальный ответ: никаких действий, проверок или претензий. Ноль. Пустота. Как совесть Дмитрия в тот разговор о квартире.
Катя перечитала бумагу трижды. Потом набрала номер Дмитрия.
— Алло, — сказал он быстро. — Ну что, возвращаешься?
— Я сейчас скажу одну вещь, и ты не перебивай, — говорила Катя спокойно, потому что спокойствие было самым острым оружием. — Я всё проверила. Никаких «проверок» не существует.
— Ты куда полезла? — Дмитрий мгновенно озверел. — Это мои личные дела!
— Наши, Дима. Потому что ты прикрываешься ими, чтобы лишить меня доли.
Пауза. Глубокая. Потом он заговорил мягче, слишком мягко — так говорят, когда понимают, что попались.
— Кать, информация могла ещё не отобразиться...
— Не лги, — перебила она. — Или ты лжёшь, или тобой манипулирует твоя мать. В любом случае — я ничего не подпишу.
— Ты не понимаешь, — он снова повысил голос. — Мама просто хотела помочь!
— Помочь мне остаться без крыши над головой, — усмехнулась Катя. — Замечательная помощь. Как удар кирпичом «для ясности ума».
— Ты сама всё разрушаешь! — крикнул Дмитрий.
— Нет, Дима. Это ты разрушаешь. Я лишь перестала стоять под завалами.
В тот же вечер он приехал к Маше. Пытался выглядеть взрослым и решительным. Но смотрелся как школьник, пришедший спорить с учителем, не выучив урок.
— Катя, ну что ты устроила? — начал Дмитрий с порога. — Ходишь, собираешь справки, как будто я преступник какой-то.
— А кто ты? — Катя подошла ближе. — Человек, который выдумал проверку, чтобы переписать квартиру на мать. Это как называется?
— Это попытка защитить семью!
— Защитить мать от меня? — Катя усмехнулась. — Дима, скажи честно: вы с матерью решили, что квартира должна остаться «в семье». То есть без меня.
Он вспыхнул:
— Да ты сама себе всё напридумывала!
— Я? — Катя достала из папки лист с ответом. — На. Читай. Никаких проверок. Никаких рисков. Всё. Финал спектакля.
Дмитрий уставился в бумагу, будто надеясь, что она исчезнет, если смотреть на неё достаточно долго.
— Это... это ничего не доказывает...
— Доказывает, — не выдержала Маша, вмешавшись из кухни. — Доказывает, что вы хотели её кинуть. И всё.
— Ты вообще кто здесь? — Дмитрий повернулся к Маше.
— Я тот человек, у которого Катя не подпишет бумагу сгоряча, — спокойно сказала Маша. — Потому что тут, извини, схема как у уличных мошенников: «соглашайся сейчас, разберёмся позже».
Дмитрий снова к Кате:
— Ты вернёшься домой?
— Дом — это место, где тебя не пытаются обвести вокруг пальца, — ответила Катя. — Пока что наша квартира под это определение не подходит.
— И чего ты хочешь? — он сжал кулаки.
— Я хочу правды, — сказала Катя. — И ещё я хочу увидеть, как ты хоть раз встанешь не на сторону матери, а на сторону жены.
— Мать дала мне жизнь!
— А я тебе что дала? — Катя резко подняла подбородок. — Пять лет выплат. Пять лет «потерпим». Пять лет, когда я тащила на себе быт, пока ты учился быть примерным сынком.
— Ты из меня монстра лепишь, — выдохнул Дмитрий.
— Нет, Дима. Ты сам выбрал эту роль.
Он замолчал, потом тихо произнёс:
— Если ты сейчас затеешь развод...
— Я уже начала, — ответила Катя, и это прозвучало так буднично, что у Дмитрия дёрнулось лицо. — Юрист готовит документы.
— Ты серьёзно?! — он шагнул ближе. — Из-за одной лишь идеи?
— Не из-за идеи. Из-за лжи. И из-за того, что ты решил, что меня можно просто продавить.
Дмитрий резко развернулся и ушёл, грохнув дверью. Маша прислонилась к стене и выдохнула:
— Ну всё. Теперь начнутся «цивилизованные ужасы».
— Да, — Катя посмотрела на бумагу на столе. — Теперь будет интересно.
«Интересное» началось уже через два дня — с звонка Людмилы Сергеевны Кате на работу.
— Катенька, — голос был сладким, будто свекровь решила перевоплотиться в добрую волшебницу. — Давай поговорим.
— Давайте, — сказала Катя. — Только кратко.
— Ты сейчас совершаешь ошибку, — вздохнула свекровь. — Ты толкаешь Димку в пропасть.
— Он катился туда самостоятельно, — ответила Катя. — Я просто не прыгнула вслед за ним.
— Ты думаешь, ты умнее всех? — сладость исчезла из голоса.
— Нет, — спокойно сказала Катя. — Я просто больше не наивная.
В суд Людмила Сергеевна пришла в чёрном, будто хоронила не брак сына, а свои расчёты. Дмитрий сидел мрачный и молчаливый — в его глазах читалось странное смешение злости, стыда и облегчения, что решения теперь принимаются без его активного участия.
— Катя, давай договоримся полюбовно, — попытался он уже в коридоре. — Я тебе что-нибудь выплачу, только без дележа и судов.
— Ты мне уже «выплатил» попыткой оставить меня без доли, — ответила Катя. — Договоримся в правовом поле.
Людмила Сергеевна вмешалась:
— Неблагодарная. Мы тебя в семью приняли...
— Вы меня не принимали, — Катя посмотрела ей прямо в глаза. — Вы меня терпели, пока я платила и не перечила.
Свекровь побледнела:
— Ты ещё пожалеешь.
— Уже нет, — усмехнулась Катя. — Жалею я лишь о том, что не разглядела вас раньше.
Суд тянулся месяцами. Бумаги, экспертные оценки, финансовые расчёты. Дмитрий сначала пытался давить, потом понял: у Кати на руках все платёжки, выписки, переводы. И вся их семейная «временная мера» превращалась в сухие цифры и официальные печати.
Когда судья огласил решение о разделе и компенсации, Дмитрий сидел с лицом человека, внезапно осознавшего цену материнской «житейской мудрости». Людмила Сергеевна сжала губы так, будто пыталась сдержать крик.
На улице снова был февраль — сырой, тяжёлый, но уже с робким солнцем: световой день понемногу прибывал. Катя вышла из здания суда, вдохнула холодный воздух и сказала Маше:
— Знаешь, я думала, будет больно.
— А сейчас?
— Сейчас — дорого, — улыбнулась Катя. — Но не больно.
Через пару недель Катя нашла себе небольшую квартиру ближе к центру. Не дворец, но зато без посторонних советов и интриг. В первую ночь она сидела на полу среди коробок.
— Ну как, — хмыкнула Маша по телефону, — ощущения?
— Как будто я наконец перестала жить по чужому сценарию, — ответила Катя. — Тишина такая, что слышно, как холодильник гудит.
Дмитрий написал один раз: «Может, поговорим как взрослые люди?»
Катя посмотрела на сообщение и набрала короткий ответ:
— «Как взрослые» — это когда честно. Всего доброго.
Она положила телефон экраном вниз, встала, открыла окно. С улицы тянуло сыростью, обрывками чужих разговоров, отдалённым гулом магистрали. Обычная жизнь. Но теперь — её собственная.
И в этот момент Катя вдруг осознала: самое страшное было не в том, что её пытались обмануть. Самое страшное — что она могла на этот обман согласиться.