Телефон дрожал в ладони, как перенапряжённый голубь, которому велели доставить ещё одно срочное письмо. На экране высветилось: «Тётя Нина». Я выдохнула, свернула рабочую переписку и, не успев спрятать усталость из голоса, ответила.
— Доченька, — защебетала она сразу, без «как дела», — поехали с нами на природу. Отдохнёшь душой, воздухом подышишь, никаких забот. Мы к речке, на участок. Там тишина, птички… — Голос у неё был вязкий, тягучий, как густой сироп.
Слово «никаких забот» ударило прямо по моей измученной голове. Перед глазами поплыли таблицы, срочные поручения, бесконечные напоминания, всплывающие в телефоне даже ночью. Я представила, как всё это отступает куда‑то за линию сосен, тает, как снег.
— На природу… — повторила я, уже чувствуя запах хвои и влажной земли. — Просто посидеть?
— Конечно! — горячо подтвердила тётя. — Пледы возьмём, чай в термосе, пирожки. Костёр разожжём. Ты же совсем себя загнала в своей конторе. Надо отдыхать, а не с утра до ночи в телефоне торчать.
И тут у меня внутри что‑то щёлкнуло: меня услышали. Меня, вечный придаток к служебному письму и срочному заданию.
В моём воображении сразу расстелились пледы — мягкие, клетчатые, тёплые. Над ними опустились шепчущие сосны, наклонились, как стражи покоя, одобряющие мой выбор безделья. Костёр мерцал ровным янтарным дыханием, а птицы будто бы пели гимн свободе от планёрок и служебных срочных указаний.
— Поехали, — сказала я, почти не думая. — Мне очень надо просто полежать и ни о чём не думать.
— Вот и отлично, — обрадовалась тётя. — В субботу с утра заедем, не проспи!
Субботним утром я вышла к подъезду, кутаясь в кофту, хотя было совсем не холодно. Скорее хотелось завернуться от собственных мыслей. Машину дяди я узнала сразу — она стояла у тротуара, чуть накренившись, словно уже устала от жизни.
Я открыла дверь, и меня обдало смесью запахов: дешёвый освежитель с ароматом искусственных цитрусов, немного бензина и что‑то ещё, металлическое, тяжёлое, до боли знакомое по дачному детству. Где‑то сзади, в багажнике, что‑то нехорошо звякнуло и глухо стукнулось.
— Это что? — настороженно спросила я, устраиваясь на заднем сиденье.
— Да так, — дядя Паша махнул рукой, глядя вперёд. — Мелочи всякие. Хозяйственные.
Слово «хозяйственные» прозвучало как‑то слишком многозначительно. Багажник снова глухо прогремел, будто там перекатывались ядра.
Тётя Нина обернулась ко мне, её глаза светились удовлетворением.
— Ты, кстати, молодец, что выбралась, — зажурчала она. — Нужно же вести здоровый образ жизни. Свежий воздух, движение. А то вы, городские, всё сидите, бледные, согнувшись.
— Я думала, мы просто посидим, — пробормотала я, выуживая из сумки бутылку с водой, как спасательный круг.
— Посидим, конечно, — поспешно заверила она. — Но ведь и совместное времяпрепровождение важно. Вместе что‑то делать, помогать друг другу. Семья — это же не только разговаривать, это трудиться рядом.
Слово «трудиться» неприятно кольнуло. В голове вспыхнул образ: я с граблями по колено в траве, облепленная комарами, а где‑то вдали мерцает костёр, но это не мой костёр, там отдыхают другие, те, кого не уговорили «помочь на часик».
— Земля лечит, — вставил с переднего сиденья мой двоюродный брат Игорь. Он повернулся ко мне, хитро щурясь. — Потрогаешь глину руками — и все твои городские беды отвалятся сами.
— Надеюсь, трогать ничего особенно не придётся, — попыталась я пошутить. — Я вообще‑то ехала отдыхать.
— Отдохнёшь, отдохнёшь, — протянула тётя Нина слишком уж сладко. — Мы же тебя любим, мы же знаем, как тебе тяжело. Там так хорошо… Речка, ветерок, тишина. И работа на свежем воздухе — это даже не работа, а сплошная польза.
Внутри меня что‑то тонко звякнуло, как стекло. Вроде бы ничего страшного не произошло, но по этому хрупкому звуку побежали трещинки. Внутренний голос робко поднял голову: «Ага, началось. Никаких забот, говорили они. Чай, пледы…». Но я тут же зашикала на него. «Перестань, — сказала себе. — Не будь ты такой подозрительной. Люди предложили отдохнуть, всё нормально».
Дорога за окном тянулась серой лентой, переливаясь в лужах. Машина подпрыгивала на выбоинах, а багажник каждый раз вторил ей обиженным грохотом. Я пыталась представить, что там может быть. Может, мангал, складные стулья, может, большой термос. Но металлический звон, тяжёлый и узнаваемый, снова и снова напоминал о лопатах, вёдрах и прочих «радостях сельской жизни».
Когда мы свернули к реке, воздух стал другим — сыроватым, прохладным, пропитанным запахом воды и сырых берегов. Вдали мелькнули верхушки деревьев, знакомый поворот, кочка у обочины, на которой я в детстве вечно спотыкалась. Сердце странно сжалось: вместе с запахом реки вернулись воспоминания — как меня будили ни свет ни заря «картошку окучивать», как ладони горели от лопаты, как я тогда клялась себе, что вырасту и никогда больше не возьму в руки ничего тяжелее чайной ложки.
Машина остановилась у ворот. Участок казался чуть заросшим, но в этом была своя прелесть: высокая трава, лёгкий беспорядок, трава на тропинке. Я уже видела себя на пледе прямо посреди этой зелёной неухоженности, с книгой в руках, под шум реки.
— Приехали, — сказал дядя и многозначительно посмотрел на багажник.
Мы выбрались из машины. Тишина была почти звонкая: только стрекотали невидимые насекомые и перекликались птицы. Воздух пах влажной землёй, старой древесиной забора и чем‑то острым — свежесорванной травой.
— Ну что, — бодро произнёс дядя Паша, хлопнув ладонями, — сейчас вытащим всё и начнём.
Он с торжественностью, достойной поднятия флага, открыл багажник. Я приподнялась на цыпочки заглянуть — и у меня внутри всё съёжилось.
Там, аккуратными рядами, как солдаты перед парадом, стояли лопаты с тусклыми металлическими лезвиями. Рядом — грабли, разводные вилы, несколько вёдер, мотки верёвки. В углу теснились банки с краской, кисти торчали из пакетов, как щётки изо рта у настороженного зверя. Поверх всего этого лежали резиновые перчатки — целая груда разноцветных ладоней, готовых схватить любого, кто приблизится.
— Вот наш боевой арсенал, — довольно сказал дядя. — Сейчас приведём участок в порядок — и можно будет отдыхать. С чувством выполненного долга.
Слова «боевой арсенал» эхом ударили мне в виски. Я смотрела на лопаты и понимала: это не «мелочи хозяйственные». Это тщательно подготовленное наступление.
— Мы объявляем Большую Семейную Генеральную Уборку! — торжественно провозгласила тётя Нина, словно ведущая на празднике. — И Трудовой Сабантуй! Все вместе, по частям никому не скучно!
Игорь уже вытаскивал ведро, весело гремя им, как барабаном.
— Так, — деловито сказала тётя, начиная раздавать распоряжения, — Паша с Игорем — к сараю, там всё разобрать, лишнее на свалку. Я — в дом, буду мыть всё. А ты, — она повернулась ко мне с такой нежностью, что от неё захотелось спрятаться, — поможешь на участке. Тут совсем заросло, надо приличный вид навести.
— Я… — попыталась вставить слово я, но тётя, разошедшись, уже не слышала.
— Ты же у нас сильная, молодая, — продолжала она, укладывая мне на руки перчатки. — Помнишь, как в детстве помогала картошку таскать? Вот, своя кровь, не чужая. Кто, если не ты? Мы же тебе всегда как родной были.
«Своя, не чужая» прозвучало как последний аргумент, от которого не отмахнёшься. Я почувствовала, как меня мягко, но настойчиво подталкивают к тонкой черте: здесь заканчивается моё право на отдых и начинается обязанность за всё, что «для меня делали». За пирожки, за редкие тёплые слова, за то, что когда‑то в детстве меня катали на санках.
— Да ладно тебе, — поддержал тётю Игорь, протягивая мне длинные грабли, словно знамя. — Это же не работа, а разминка. Землю взрыхлишь, забор подкрашивать поможешь — и всё. Даже полезно, спину разомнёшь. А то ты всё сидишь и сидишь.
Грабли упёрлись мне в ладони холодными деревянными ручками. Перчатки легли сверху, как приговор. Я вдруг очень ясно ощутила, как предают моё священное право на лень, на ничегонеделание, о котором так красиво говорила тётя по телефону. Плед где‑то растворился вместе с костром и чашкой горячего чая. На его месте выросла грядка, забор, тяжёлое ведро, руки в мозолях.
Все уже распределили, кто где будет, кто за что отвечает. Картина будущего дня сложилась вокруг меня, как тщательно собранная головоломка, в которую меня пытаются втиснуть последней деталью. Дядя придвинулся ближе, тётя ожидательно наклонила голову, Игорь приподнял брови. Их взгляды впились в меня, тёплые, родные и в то же время требовательные.
— Ну что, — мягко, но с нажимом спросила тётя, — поможешь нам? Ты же не откажешься от семьи, правда?
Я почувствовала, как внутри поднимается что‑то упрямое, удивлённо расправляющее плечи. Мой внутренний бунт, всегда тихий и смирный, сделал шаг вперёд. Воздух вокруг сгущался, пах краской, сырой травой и чем‑то ещё — почти осязаемой несправедливостью.
Я крепче сжала перчатки, которые так и не надела, и сделала глубокий вдох, чувствуя, как в груди собираются слова, способные перевернуть этот «семейный отдых» с ног на голову.
Я вдохнула, но слова застряли где‑то между лёгкими и горлом. Пока я собиралась с духом, они сомкнулись вокруг меня плотнее.
— Да ты не переживай так, — защебетала тётя Нина, делая шаг вперёд. От неё пахло свежевыстиранным фартуком и чем‑то мучным. — Тут работы‑то на час. Немножко граблями, немножко лопаткой — и красота. Ты даже не заметишь.
— Это даже не работа, а зарядка, — подхватил Игорь, подмигивая. Ведро в его руке грохнуло о землю, как точка в споре. — А то ты у себя в городе всё сидишь да лежишь. Спина же каменная будет, ей движение нужно.
— Мы же для тебя стараемся, — мягко, но тяжело добавил дядя, и его ладонь легла мне на плечо, как чугунная крышка. — Участок приводим в порядок, чтобы тебе было куда приезжать. Ты пойми: мы же не себе, мы детям, племянникам, всем. Для семьи.
Слово «семья» врезалось в виски болью. Каждый новый довод падал на меня, как кирпич в невидимую стену. «Немножко», «зарядка», «для тебя стараемся» — из этого складывалась ловушка, в которой на отдых больше не оставалось места.
— Ты же не маленькая, — продолжала тётя, чуть наклоняясь ко мне, вглядываясь в лицо, будто выискивая там совесть. — Понимаешь, что без труда ничего не будет. Ну правда, неужели тебе жалко нам помочь? Всей толпой, весело, дружно… Это же воспоминания на всю жизнь.
— Да и стыдно как‑то, — тихо, но очень отчётливо вставил Игорь. — Все работают, одна ты лежишь. Как это будет выглядеть?
Я почувствовала, как к горлу подступает не то ком, не то крик. Стыд. Долг. Благодарность за пирожки и санки двадцать лет назад. Всё это вжимало меня в землю, прижимало к граблям, которые я всё ещё держала, как чужое оружие.
Я вдруг очень ясно поняла: если сейчас промолчу, то дальше будет только хуже. Каждый следующий приезд сюда останется помеченным лопатой на моём горизонте. Я не выживу в этом «отдыхе».
Я расправила плечи. Так, как расправляла их когда‑то перед контрольной, на которую не была готова, но идти всё равно надо. Воздух стал плотным, вязким, как перед грозой. Я подняла голову.
— У меня… — голос предательски дрогнул, я прочистила горло и повторила, — у меня непереносимость труда.
Слова вылетели и зависли в воздухе, как выпущенная стрела. Я сама услышала, какими они получились: чёткими, как диагноз, и одновременно дерзкими, как вызов.
Тишина упала сразу. В кронах перестал шуршать ветер. Где‑то вдалеке чирикнула птица и тут же стихла, будто тоже прислушалась.
Игорь застыл, держась за тачку с таким видом, будто тачка внезапно стала миной. Дядя чуть ослабил хватку на рукояти лопаты, и она едва слышно скребнула по земле. Тётя вытаращила глаза так, словно пыталась по одному взгляду определить стадию этой загадочной болезни.
— Чего… чего у тебя? — первой пришла в себя тётя. Голос у неё стал тонкий, как нитка, которой вот‑вот перетянут горло.
— Непереносимость труда, — повторила я уже спокойнее. — Острый, врождённый случай.
Повисла пауза. Я почти физически чувствовала, как по их лицам пробегают мысли: от «издевается» до «а вдруг это правда». В груди неожиданно стало легче. Назвав вслух то, что я всегда чувствовала, я как будто узаконила свою лень, превратила её в нечто уважительное — заболевание.
— Это что за глупости? — наконец сорвался дядя. — Такого диагноза нет.
— Есть, — упрямо ответила я. — Просто редко кто решается его признать. У меня тяжёлая форма. Аллергия на перенос тяжестей: если вижу ведро, у меня тут же начинается внутренняя сыпь. Её не видно, но она есть.
Игорь хмыкнул, но почему‑то неуверенно.
— А на лопату у меня острый дерматит, — продолжила я, чувствуя, как внутри поднимается странное, немного истерическое веселье. — Стоит взяться — кожа на душе шелушится. И ещё… учащённое сердцебиение при фразе «помоги покопать». Могу даже в обморок упасть. Нечаянно.
Тётя прищурилась:
— А справка есть?
— Справка, — я развела руками, — в стадии оформления. Но симптомы, к сожалению, уже много лет как налицо.
Повисла ещё одна тишина, на этот раз другая: в ней мелькнуло что‑то похожее на смех, который все пока стесняются выпустить.
— Слушай, — осторожно начал Игорь, — ну допустим, у тебя это… непереносимость. Но ты же можешь… ну хоть чуть‑чуть? Просто посидеть рядом, подать грабли, ветки отнести. Это же не работа, это так, расслабляющее занятие.
Я покачала головой.
— Нет. При моей форме болезни любые действия в направлении трудовой деятельности противопоказаны. Максимум — лёгкая дипломатическая помощь. Например, сварить обед. Приготовить чай. Следить, чтобы никто не переутомился. Вот это — да. Это щадящий режим.
— То есть мы, значит, тут будем корячиться, а ты… лежать? — голос дяди дрогнул между возмущением и обидой.
— Не просто лежать, — поправила я. — Я буду хранительницей отдыха. Верховной жрицей лежания. Командующим диваном, если бы он тут был. Я обязана личным примером показывать, что природа существует не только для того, чтобы её копать.
Игорь не выдержал и фыркнул. Сначала тихо, потом громче. Смех вырвался из него, как воздух из накачанного мяча. Тётя бросила на него укоризненный взгляд, но уголок её рта тоже дёрнулся.
— Верховная жрица… — пробормотал дядя, потирая лоб. — Тоже мне, болезнь нашла.
— Заболеваний много, — мягко сказала я. — Кто‑то вот не может сидеть без работы, у него зуд в руках начинается. А у меня наоборот. Мы все разные, правда?
С этими словами я медленно опустила перчатки на ближайший пень, словно возвращая невзятую ношу.
Переговоры начались. Дядя выдвигал требования: «Хотя бы сорняки повыдёргивай, это пять минут», тётя пыталась переименовать всё происходящее: «Это не работа, это полезное движение на свежем воздухе», Игорь предлагал компромиссы: «Ты просто стой рядом, а если что — помашешь рукой».
Я стояла на своём, но уже без резкости, почти ласково:
— Могу приготовить вам обед. С настоящим горячим первым блюдом. Могу заваривать чай каждые полчаса, проверять пульс у особо рьяных тружеников, официально объявлять перерывы. Могу даже петь хвалебные песни тем, кто добровольно взялся за грабли. Но копать, таскать и ползать на коленях по грядкам — нет. Это обострение, а я берегу здоровье.
Торг постепенно стих. В их глазах читалось: «Ну упрётся же, никуда её не сдвинешь». И ещё — что‑то вроде любопытства: а что, если попробовать в этот раз иначе?
В итоге тётя тяжело вздохнула:
— Ладно. Будешь… следить, чтобы мы не померли тут от усердия. Только смотри, без издёвок.
— Я серьёзно, — кивнула я. — Вы тут главные по труду. А я — по отдыху.
Так и поделили. Они разошлись по своим направлениям: дядя с лопатой к дальнему углу, тётя в дом, Игорь к сараю. А я натянула между двумя деревьями гамак, который привезла «на всякий случай», устроилась в нём с книгой и стала слушать, как вокруг стрекочет трава и позвякивает железо.
Сначала они работали шумно, с тем самым фанатизмом, который всегда пугал меня в семейных «поездках на природу». Лопаты глухо входили в землю, ведра звенели, кто‑то ругался на корни. Я время от времени поднималась, разливала по кружкам горячий чай, выносила миску с чем‑нибудь вкусным и, как обещала, торжественным голосом объявляла:
— Перерыв. Минут десять обязательного отдыха. Приказ хранительницы.
Они бурчали, но подчинялись. Сначала садились на край скамейки, как на иголки, оглядываясь на недокопанные куски земли. Потом стали задерживаться. Игорь первым рискнул прилечь рядом со мной в тени деревьев, закинув руки за голову.
— Слушай, — протянул он, глядя в кроны. — А это ничего так. Лежать. Странно даже.
— Осторожно, — шепнула я. — Так и до собственной непереносимости дойдёшь.
Он усмехнулся, но вставать не спешил.
К середине дня стук лопат стал реже. Тётя неожиданно долго засиделась у костра с кружкой чая, рассказывая какую‑то историю из молодости, вместо того чтобы в очередной раз перемывать пол. Дядя, вернувшийся с огорода, опустился на табуретку и надолго замолчал, глядя, как облако медленно плывёт над нашими головами.
— Остальное… потом, — наконец произнёс он, будто сам удивляясь этим словам. — Земля никуда не денется.
Я лежала в гамаке, читая одну и ту же строчку и всё равно не запоминая её. Смотрела, как тени от веток медленно перетекают по траве, как усталые, но уже улыбающиеся родственники учатся не только «выполнять план», но и просто быть.
Внутри стало по‑домашнему тихо. Я поняла, что отстояла не просто один день без граблей. Я посеяла в нашем семейном роду опасное, но сладкое зёрнышко: мысль о том, что на природе можно не только вкалывать, но и жить.
С тех пор каждое приглашение «на природу» сопровождается осторожным уточнением:
— Тебе можно, мы учли твою непереносимость труда.
Они говорят это с усмешкой, но за этой усмешкой звучит новое правило семьи и моя тихая, но окончательная победа.