— Ты в своём уме?! — закричала свекровь таким тоном, будто я не пустила её в дом, а совершила преступление. — Одна — и сразу две жилплощади?! Как это понимать, Анна?!
Я стояла в коридоре, в домашних тапочках, в потрёпанной майке, с отёкшими глазами и лицом, которое уже четвёртый день не успевало полностью высохнуть от слёз. На полу лежали мокрые следы от её обуви — она, по обыкновению, вошла бесцеремонно, не спросив. И, как всегда, начала не с поддержки, не с соболезнований, а с обвинений — будто в смерти отца и его завещании была виновата я.
— Маргарита Семёновна… — я с трудом сглотнула. — Мой папа… вчера его…
— Да перестань уже! — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливого насекомого. — Случилось — значит случилось. Пусть земля будет пухом. А живым-то как дальше? Думаешь, мир замер? Вовсе нет. Теперь всё только начинается. И эта твоя квартира — это возможности!
Слово «возможности» она произнесла с таким сладким придыханием, будто смаковала конфету. Я машинально посмотрела на кухню: на столе стояла кружка с недопитым чаем, рядом — коробка салфеток, в ведре — чёрный пакет с мусором, который я так и не вынесла. В доме царил беспорядок, будто после урагана. А она говорила о планах, расчётах, квадратных метрах.
— Я не готова сейчас это обсуждать, — проговорила я, стараясь говорить ровно. — Мне тяжело.
— Ей тяжело, — передразнила она и, не снимая пальто, прошла вглубь, заглядывая в комнату. — А Насте, по-твоему, легко? Ипотека — как удавка на шее. Малыш маленький. Дима вечно в разъездах. А ты… ты сидишь здесь и оплакиваешь квартиру в престижном районе. Ловко всё устроила.
У меня дёрнулась щека.
— Я оплакиваю не квартиру. Я оплакиваю отца.
— Ой, перестань, — фыркнула она. — Вы же с ним годами почти не виделись.
И тут…
— Так, слушай сюда, — начала свекровь, сложив руки, словно на официальном совещании. — Анна, никто у тебя ничего не отбирает. Но надо думать головой, а не чувствами. Квартира — это капитал. Капитал — это стабильность. А стабильность сейчас нужна нашей внучке.
— Я и так помогаю, — тихо сказала я. — Я каждый месяц отправляю деньги…
— Отправляет! — фыркнула Маргарита Семёновна. — Ты отправляешь такие суммы, что им и горячо не становится. Там такие выплаты, что твоя помощь — как капля в море. А здесь можно решить всё одним махом. Представь, Настя вздохнёт свободно. Дима перестанет нервничать. Внучка будет расти в спокойствии. А ты… что ты будешь делать? Ходить по пустым комнатам и дышать пылью?
Я сжала в руке ложку так, что костяшки побелели.
— Я не собираюсь её продавать.
— Почему? — свекровь усмехнулась. Не тепло, а холодно. — Ты что, планируешь туда переехать?
— Возможно.
— Зачем? — она театрально округлила глаза. — У тебя здесь есть жильё. Двушка. Уютная. Приличная. Сергей рядом. А там что? Старый фонд, сквозняки, соседи… Анна, не будь смешной.
— Я не хочу быть смешной, — ответила я. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
Сергей прокашлялся:
— Анна, мама просто…
— Просто оценивает мои квадратные метры, — перебила я, и голос всё же задрожал.
Маргарита Семёновна наклонилась вперёд:
— Речь не о метрах. Ты — жена. Значит, часть семьи. А в семье вопросы решаются сообща.
Я посмотрела на Сергея. Он снова молчал. И это молчание было страшнее её криков. Молчание — это когда человек рядом, но его поддержки уже нет.
— Сергей, — спросила я прямо. — Ты тоже считаешь, что я должна продать?
Он поднял взгляд, и в его глазах читалось всё: утомление, досада, желание, чтобы этот разговор прекратился.
— Я думаю, что… — он запнулся, — надо всё обдумать. Не принимать поспешных решений. Настя правда на пределе. Дима… ну, ты сама знаешь.
— Понятно, — сказала я. И внутри вдруг стало очень тихо. Не мирно. А как в мороз — когда всё звуки глушатся снегом, и ты понимаешь, что если упадёшь, тебя никто не услышит.
Маргарита Семёновна быстро подхватила:
— Вот! Слышишь? Даже Сергей понимает. А ты упрямишься. И знаешь, что самое отвратительное? Это выглядит подло. Будто ты пытаешься усидеть на двух стульях и думаешь: «пусть они мучаются, зато у меня будет запасной аэродром».
— Я никого не мучаю, — выдохнула я. — Я просто не отдам то, что мне оставил отец.
— Отец, отец… — свекровь закатила глаза. — Когда ты в последний раз к нему приезжала? Не надо строить из себя святую.
Я резко встала, стул скрипнул.
— Всё. Разговор окончен. Вы пришли не поддержать, а надавить. Давить именно сейчас, когда я еле стою. Уходите.
Маргарита Семёновна тоже поднялась — медленно, весомо, как крейсер.
— Я уйду. Разумеется. Но запомни: потом не жалуйся, когда с тобой будут обращаться соответственно.
Она произнесла это и посмотрела на Сергея, будто ставила галочку в отчёт: «задание выполнено, информация усвоена».
И ушла.
Сергей остался. Он постоял у стола, словно не зная, куда деть руки.
— Анна, ну зачем такие крайности?
— А как надо? — я повернулась к нему. — Как по вашему сценарию? Молчать, кивать и подписывать всё, что скажут?
— Никто не требует подписывать, — пробормотал он.
— Пока что нет, — ответила я. — Но я вижу вектор.
Он сжал губы.
— Ты всё преувеличиваешь.
— Нет, Сергей. Я просто впервые не хочу делать вид, что всё в порядке.
Он ушёл в комнату, громко включив телевизор, как делают, когда не хотят продолжать трудный разговор. Я осталась на кухне и смотрела на раковину, где лежали две тарелки. Две. Как символ: мы ещё вместе. Пока.
На следующий день я поехала в отцовскую квартиру. Центр, старая пятиэтажка, подъезд с запахом сырости. Лифта, конечно, не было. Я поднялась на третий этаж, достала ключи и долго не могла вставить их в замок. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от внезапного осознания: мне страшно. Не квартиры. Страшно было от мысли, что это место может стать моим убежищем. А если убежище нужно, значит, в собственном доме уже небезопасно.
Внутри пахло старым деревом, лекарствами и лёгким запахом табака — отец курил на балконе, хоть и обещал бросить. На столе всё ещё стояла кружка с засохшим чайным налётом. Я дотронулась до неё и почувствовала такую ярость, что слёзы мгновенно высохли.
— Вот так, пап, — сказала я в тишину. — Ушёл — и даже после этого меня не оставили в покое. Теперь у них битва за квадраты. Тебя похоронили — и сразу начали торг.
Я прошлась по комнате, провела рукой по спинке его кресла. Книги стояли ровными рядами. Я всегда подшучивала — мол, педант. А сейчас этот порядок казался последним островком стабильности в моей рушащейся жизни.
Через пару дней Маргарита Семёновна позвонила снова. Я, как дура, ответила — думала, вдруг скажет что-то человеческое.
— Анна, — голос её был сладким, почти нежным, и от этого становилось тошно. — Я тут поинтересовалась. Сейчас такие квартиры хорошо уходят. В центре — вообще нарасхват.
— Вы уже и риелторов нашли? — тихо спросила я.
— Ну а чего ждать? — искренне удивилась она. — Время не ждёт. Слушай, мы можем всё сделать быстро. Настя закроет ипотеку, ты возьмёшь что-то попроще… Или сдашь. Будут постоянные деньги.
— Я не продаю, — повторила я.
Пауза. И затем — холодная сталь в голосе.
— Анна, ты не осознаёшь, что творишь. Сейчас ты показываешь всем свою истинную суть.
— Моя истинная суть — в том, что я не отдаю вам то, что вы хотите? — спросила я. — Тогда да. Запоминайте.
— Ты сама всё уничтожишь, — сказала она. — И потом не приходи. И не удивляйся, если Сергей тоже устанет от твоих выходок.
Я даже не сразу осознала её слова. «Тоже устанет». Значит, у неё в голове уже выстроена схема: не получится взять квартирой — возьмём другим рычагом.
Я положила трубку. Сердце бешено колотилось.
Вечером я показала Сергею сообщение от его матери — она, оказывается, звонила не только мне. Там было длинное послание: про «эгоизм», про «внучку», про то, что «нормальные женщины думают о семье», и одна фраза, которая до сих пор звенит в ушах: «Если она так цепляется за своё, значит, тебя там давно нет».
— Она хватит лишнего, — сказал Сергей и отложил телефон.
— Она настраивает тебя против меня, — сказала я.
— Анна, хватит, — раздражённо бросил он. — Я не маленький, чтобы мной манипулировали. Просто… просто ты заняла глухую оборону. Это тоже ненормально.
Я смотрела на него и думала: вот так. Двадцать пять лет брака, общий быт, общие дети — и всё может рассыпаться из-за чужого голоса, который звучит громче моего.
Потом наступил март, потянулись серые будни: работа, отчёты, дорога, магазин у дома, где кассирша уже знает, что я беру самый дешёвый стиральный порошок. Я улыбалась людям, будто ничего не происходит. А внутри был постоянный гул тревоги. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к Сергею: как он разговаривает, почему уходит в другую комнату, почему кладёт телефон экраном вниз.
Однажды я вернулась с работы раньше — разболелась голова. Открыла дверь и увидела на тумбочке папку. Обычная зелёная пластиковая папка. Я машинально открыла её. Там лежали распечатки: объявления о продаже, примерные цены, какие-то расчёты. И листок с телефоном «специалиста».
Я стояла над этой папкой и чувствовала, как меня медленно выворачивает наизнанку. Не от бумаги — от осознания, что это делали за моей спиной.
Сергей вышел из комнаты.
— Ты чего дома? — спросил он и увидел папку у меня в руках. Его лицо дёрнулось.
— Это что? — спросила я.
Он помолчал секунду, две. Потом раздражённо:
— Мама оставила. Просто для ознакомления. Чего ты раздуваешь?
— «Просто для ознакомления»? — я подняла листок. — А телефон риелтора — тоже для ознакомления?
— Анна, не заводи…
— Не заводи? — у меня сорвался голос. — Я уже давно в этом живу, Сергей! На меня давят. Мной шантажируют. А ты говоришь «не заводи»?!
Он вдруг хлопнул ладонью по столу:
— Потому что ты всё превращаешь в войну! Я устал!
— Ты устал? — я смотрела на него и не узнавала. — А я, по-твоему, отдыхаю?
Он ходил по кухне, как загнанный зверь.
— Ты всегда на взводе, всегда недовольна. С тобой невозможно общаться! Ты либо плачешь, либо обвиняешь. Ты сама себя доводишь!
— А тебя кто доводит? — тихо спросила я.
Он остановился. И отвел взгляд. Всё было ясно.
В тот вечер он лёг спать в зале. Я — в спальне. Мы больше не ругались. Не было криков. Была лишь тишина, которая страшнее крика: когда человек рядом, но он уже мысленно далеко.
Через несколько дней я пришла домой и увидела в прихожей сумки. Две спортивные и пакет с его курткой. Я застыла, будто получила удар в солнечное сплетение.
На кухонном столе лежала записка. Обычный листок в клетку.
«Анна. Прости. Устал от постоянных конфликтов. Мне нужно время. Не звони. Не ищи».
Я перечитала дважды. Потом ещё. Буквы не менялись.
Сначала в голове была пустота. Потом — стыд. Потом — ярость. Потом — такой холод, что я физически почувствовала, как немеют кончики пальцев.
Я позвонила ему. Раз. Два. Три. Он не ответил.
Я села на табурет и смотрела на чайник, который тихо щёлкал, остывая. В квартире стояла ненормальная, показная чистота — будто он специально всё убрал перед уходом, чтобы не осталось следов. Даже это — уход «аккуратный». Как бухгалтерский отчёт.
Телефон наконец ожил. Не он. Маргарита Семёновна.
— Ну что, — сказала она без предисловий, — прочитала?
У меня даже голос не сразу нашёлся.
— Он у вас?
— Не у меня, — ответила она и чуть слышно усмехнулась. — Не переживай, цел. Ему просто нужно отдохнуть от твоих спектаклей.
— Где он? — спросила я, уже зная, что ответ мне не понравится.
Пауза. И её довольный, протяжный голос:
— У Насти.
Я встала так резко, что табурет отъехал и грохнулся об стену.
— У… Насти? — переспросила я, будто это слово стало чужим.
— А что такого? — спокойно сказала она. — Дима в командировке. Настя одна. Ей помощь нужна. Сергей — мужчина. Он и мебель передвинет, и по хозяйству поможет. А здесь… здесь ему нечем дышать, Анна.
Во рту стало горько.
— Вы серьёзно думаете, что я поверю в эту сказку про помощь?
— Верь во что хочешь, — отрезала она. — Ты сама всё довела. И не надо потом строить из себя жертву. Я тебя предупреждала.
Я не помню, как положила трубку. Пальцы сами нажали на экран. Я не помню, как накинула куртку, схватила ключи. Помню только сырую улицу, лужи с отражением фонарей и взгляд таксиста в зеркале — он, наверное, думал: плачет или сейчас взорвётся.
Я назвала адрес Насти. Город жил своей вечерней жизнью. Мне было всё равно.
Подъезд у Насти был новый, с домофоном. Я поднялась на этаж, остановилась у двери и вдруг поняла: если я сейчас позвоню — пути назад не будет. Потому что я либо увижу там мужа, либо увижу конец.
Я нажала на звонок.
За дверью сначала была тишина. Потом — шаги. Медленные, уверенные.
Замок щёлкнул.
Дверь начала открываться… и на пороге появилась Настя — в халате, с влажными волосами. Улыбка её была натянутой, как старая резинка.
— Ой… тётя Аня… — выдохнула она, и по этому «ой» я всё поняла: ждали.
Я шагнула вперёд, не снимая обуви. Специально.
— Где Сергей? — спросила я без предисловий. Голос был ровный, чужой.
Настя дёрнулась.
— Он… он на кухне… мы чай…
— Я не за чаем.
Она отступила, пропуская меня. Я вошла. В квартире пахло шампунем, детским кремом и чем-то ещё — знакомым, до тошноты. Мужским дезодорантом Сергея.
На кухне действительно был Сергей. В футболке, в джинсах. Мыл чашку. Спокойно. Буднично.
Он обернулся, увидел меня — и его лицо стало лицом человека, которого застали врасплох.
— Анна… — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Скажи прямо: что ты здесь делаешь?
Настя замерла в дверях. Смотрела то на меня, то на него.
Сергей вытер руки.
— Я же написал… мне нужно было уйти. Перезагрузиться. Прийти в себя.
— И ты прихожу в себя у Насти? — я кивнула на её халат, на мокрые волосы. — Удачное место для «перезагрузки».
— Анна, не начинай, — он снова перешёл на свой командный тон.
Я улыбнулась. Не от радости.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты ушёл. Ты не взял трубку. Ты написал «не ищи». Я не искала. Мне подсказали, где ты.
Настя шевельнулась:
— Тётя Аня, вы не так… мы правда просто…
Я медленно повернула к ней голову.
— Я понимаю только одно: ты в домашнем халате, а мой муж — на твоей кухне. И ты мне сейчас будешь рассказывать, что это нормально?
Настя побледнела.
— Я не хотела… Андрей сам…
— Сам пришёл? — я резко взглянула на Сергея. — Сам?
Он нервно усмехнулся.
— Да. Сам. Потому что дома невыносимо. Ты зациклилась на этой квартире. Ты как будто… — он махнул рукой, — как будто специально держишься за неё, чтобы доказать свою независимость.
— А вы без меня можете? — тихо спросила я. — Вот так запросто?
Он отвёл взгляд. И это было красноречивее любых слов.
Я подошла к столу. На столе лежали два телефона. Один — Насти. Второй — Сергея. Экраном вниз.
— Покажи переписку, — сказала я.
— Что? — он поднял голову.
— Переписку. С мамой. С Настей. Раз ты такой честный — покажи.
Настя резко вдохнула. Сергей нахмурился.
— Ты с ума сошла? — он усмехнулся. — Я не обязан…
— Обязан, — перебила я. — Ты не обязан только тогда, когда мы чужие. А пока ты мой муж — ты обязан хотя бы не делать меня дурой.
Он шагнул ко мне:
— Ты сейчас устроишь сцену при Насте? При ребёнке? Ты вообще соображаешь?
— А ты соображал, когда сюда шёл? — я подняла брови. — Или твоя голова работает только когда тебя ловят?
Настя вдруг затараторила:
— Тётя Аня, ну правда, он просто… он ночевал на диване. Я в комнате с дочкой. У нас ничего не было. Дима уехал, мне страшно… мама сказала, что Сергей может помочь, потому что вы всё равно ссоритесь…
— Мама сказала, — повторила я. — Мама у вас как режиссёр. Распределяет роли.
Сергей резко:
— Не трогай маму.
— А кто её трогает? — я усмехнулась. — Она сама везде лезет. И ты это позволяешь. Ты не муж. Ты её доверенное лицо.
Он сжал кулаки.
— Прекрати. Ты заходишь слишком далеко.
— Я захожу слишком далеко? — я кивнула на Настю. — Тогда объясни: почему не к маме? Почему не снял комнату? Почему именно сюда?
Сергей молчал слишком долго.
И в этой паузе я увидела всё: он искал место, где его будут жалеть, где ему поставят чай, где не будут задавать неудобных вопросов. И Настя — идеальный вариант.
Я посмотрела на Настю и вдруг поняла: она не просто «ввязалась». Она участница.
— Настя, — сказала я медленно. — Ты мне вчера писала: «Тётя, мы же семья». Так?
Настя кивнула, губы дрожали.
— Тогда скажи по-семейному: что мама тебе обещала за эту историю?
Настя застыла.
— Ничего…
Я повернулась к Сергею:
— А тебе? Что она тебе обещала?
Он вспыхнул:
— Ты что несёшь?
— Я несу то, что вижу. У меня дома папка с объявлениями. Мне звонят с угрозами, что ты «устанешь». И вот ты — устал. Удивительное совпадение.
Настя вдруг тихо:
— Она… она сказала, что если вы всё равно разведётесь, то… — Настя запнулась, уставилась в пол.
— Что? — я наклонилась к ней. — Договаривай.
Настя сглотнула. Сергей резко:
— Настя, не надо.
И тут я поняла: надо. Потому что если он загораживает ей рот, значит, там правда.
Настя выдохнула:
— Она сказала… что если вы разведётесь, то Сергей сможет… начать всё с чистого листа… и что квартира твоего отца… должна работать на семью… и что ты одна не справишься… что ты сама в итоге согласишься.
У меня в груди что-то щёлкнуло. Как будто захлопнулся замок.
— Значит, план был такой, — сказала я спокойно. — Меня давят, Сергей «устаёт», уходит сюда, мне показывают картинку: он уже не со мной. Я сдаюсь, продаю квартиру, деньги уходят в «семью». А потом… потом решите, как жить дальше. Так?
Сергей взорвался:
— Да что ты выдумываешь?! Никакого плана! Ты просто… ты всегда ищешь подвох! Ты не умеешь жить мирно!
Я посмотрела на него и увидела: он не оправдывается. Он контратакует. Контратакуют, когда нечего сказать.
— Мирно, — повторила я. — Мне двадцать пять лет обещали «мир». А на деле я жила так, чтобы было удобно всем: твоей маме, Насте, дочке… всем. Кроме меня.
Настя тихо:
— Тётя Аня, я не хотела… я клянусь…
— Не клянись, — сказала я. — Ваши клятвы ничего не стоят.
Я достала телефон, нашла номер Маргариты Семёновны. Нажала вызов. При них.
Она ответила почти сразу — будто ждала.
— Ну? — голос был бодрый. — Нашла?
Я включила громкую связь.
— Нашла, — сказала я. — Поздравляю. Ваш сын у Насти. Как вы и планировали.
— И что? — она фыркнула. — Я же говорила: он устал. Ему нужно отдохнуть от твоих драм.
Я посмотрела на Сергея. Он побледнел. Настя вжалась в стену.
— Я хочу уточнить, — сказала я. — Вы правда рассчитывали, что я продам отцовскую квартиру, чтобы закрыть ипотеку Насти?
— А что, не логично? — она даже не смутилась. — Ты же не девочка. Хватит уже мечтать. Сиди тихо. У тебя есть муж, крыша над головой. А молодые должны жить.
— А если я не продам?
— Тогда останешься одна, — спокойно сказала она. — И не надо потом приходить с жалобами.
Я кивнула.
— Поняла. Спасибо.
И положила трубку.
Тишина на кухне стала гулкой.
— Всё слышали? — спросила я.
Сергей поднял глаза.
— Анна… мама перестаралась. Но ты тоже…
— Я тоже что? — я наклонилась ближе. — Я тоже должна была молча отдать всё, чтобы вас устроило?
Он сжал губы:
— Ты не понимаешь. Это же ради…
— Ради чего? — перебила я. — Ради «семьи»? Которую вы превратили в коммерческий проект?
Настя всхлипнула:
— Я правда не хотела, чтобы так… Мне просто страшно одной. Дима уезжает, ребёнок, деньги… мама сказала, что вы всё равно… что вы давно чужие…
Я резко повернулась к ней:
— Ты рассуждаешь о моей семье так уверенно, потому что тебя в неё впустили. И знаешь, кто впустил? — я ткнула пальцем в Сергея. — Он. Потому что ему удобно. Потому что ему нравится, когда его жалеют. И потому что он не привык отвечать за свои поступки.
Сергей поднялся.
— Хватит меня оскорблять.
— Я тебя не оскорбляю. Я называю вещи своими именами.
Он резко шагнул к двери.
— Я ухожу.
— Куда? — спросила я спокойно. — Ты уже ушёл.
Он остановился. И тут Настя вдруг выпалила:
— Сергей, скажи ей! Скажи, что ты… что ты говорил маме про нотариуса!
Я замерла.
— Про какого нотариуса? — спросила я.
Сергей побледнел.
Настя закрыла рот ладонью, но было поздно.
— Сергей, — повторила я. — Про какого нотариуса?
Он вздохнул, как человек, которого приперли к стенке.
— Мама… спрашивала… можно ли… оформить всё так, чтобы в случае… если ты не пойдёшь навстречу… чтобы…
— Чтобы что? — мой голос стал тихим и опасным.
Он выдавил:
— Чтобы у меня был доступ к документам. Чтобы можно было… повлиять на решение. Ты же сама понимаешь, ты на эмоциях, можешь наломать дров.
Я смотрела на него, не моргая.
— То есть вы обсуждали, как меня обойти юридически, — сказала я. — И ты называешь это «эмоциями»?
Он попытался оправдаться:
— Анна, не так… ты всё перекручиваешь… мама просто…
— Не надо, — я подняла руку. — Знаешь, что самое смешное? Если бы ты хоть раз сказал честно: «Мне тяжело, я хочу помочь дочери, я боюсь за неё», — я бы села и думала. Может, я бы помогла. Но вы выбрали другой путь. Вы выбрали ложь. Давление. Подлость.
Настя шепнула:
— Тётя Аня…
— Молчи, — сказала я, не глядя на неё. — Ты здесь не невинная овечка.
Я взяла сумку и пошла к выходу. Сергей метнулся:
— Анна, подожди. Давай поговорим дома. Без истерик.
Я остановилась в прихожей.
— Дома? — я усмехнулась. — Дом — это где тебя не предают. У меня такого дома больше нет.
Он шагнул ближе:
— Ты не можешь вот так всё сломать.
— Могу, — ответила я. — И я уже сломала. Вы просто ещё не поняли.
Я вышла, спустилась, вышла на улицу. Воздух был сырым, февральским. Меня трясло. Не от холода. От того, что я увидела весь механизм их манипуляций. И как Сергей в нём — не жертва, а соучастник.
Я вернулась домой поздно. Включила свет. Увидела пустое место в прихожей, где обычно стояла его обувь. И стало… не легче, но яснее.
Я села на кухне и написала заявление на развод. Сухо, чётко. Пальцы не дрожали.
На следующий день я поехала в отцовскую квартиру. С ключами, с документами и с холодной решимостью. Открыла окна. Вызвала мастера поменять замки. Поехала в МФЦ, к нотариусу. Беготня, очереди, усталые лица. Быт как бетон: давит, но даёт опору.
Вечером Сергей появился. Стоял в коридоре.
— Анна, — сказал он устало. — Ты серьёзно?
— Абсолютно, — ответила я.
— Мама не права, я понял. Я с ней поговорю.
— Поздно.
Он снял куртку, прошёл на кухню, сел.
— Я не хочу развода.
— А я хочу, — сказала я. — Я не хочу жить с человеком, который с мамой обсуждает нотариусов за моей спиной.
Он поморщился:
— Это было в пылу. Мама наговорила. Я… я не думал, что ты так…
— Вот именно, — перебила я. — Ты не думал. Ты редко думаешь, когда речь обо мне. Ты думаешь, когда речь о маме, о Насте, о том, как «чтобы всем было хорошо». А я в этой схеме — расходный материал.
Он постучал пальцами по столу:
— Ты драматизируешь.
Я наклонилась к нему:
— Нет, Сергей. Я наконец перестала притворяться, что меня всё устраивает.
Он долго молчал. Потом сказал тихо:
— Ты же понимаешь, если мы разведёмся… имущество делится.
Я смотрела на него и ждала, когда до меня дойдёт смысл его слов. Не «прости». Не «я виноват». А «делится».
— Ты сейчас об отцовской квартире? — спросила я.
Он отвёл взгляд:
— Я просто… констатирую факт.
Я медленно кивнула. И в этот момент внутри всё окончательно остыло.
— Слушай внимательно, — сказала я. — Квартира отца — не совместно нажитое. Это наследство. Туда ты не сунешься. И твоя мама — тоже. И если ты пришёл торговаться — зря потратил время.
Он вскочил:
— Я не торгуюсь!
— Торгуешься. Просто называешь это «фактами». Удобная форма лицемерия.
Сергей сжал челюсти.
— Ты знаешь, почему я ушёл? Потому что с тобой невозможно. Ты всё контролируешь. Ты всегда права.
Я резко рассмеялась.
— Серьёзно? Это я контролирую? Не твоя мама, которая распоряжается чужим имуществом? Не ты, который сбежал к Насте? Это я?
Он тяжело дышал.
— Я просто хотел помочь дочери.
— У нас одна дочь, Сергей, — сказала я. — И она взрослая. И если ты хотел помочь — нужно было помогать честно, а не через подлости. Ты мог сказать: «Давай обсудим». А ты выбрал: «не ищи меня».
Я достала тот листок. Он всё ещё лежал в ящике. Я положила его на стол.
— Забирай, — сказала я. — Это твоё творчество.
Он смотрел на листок, будто не узнавая свой почерк.
— Анна…
— Уходи, — сказала я.
Он шагнул к двери, остановился.
— А если я изменюсь?
Я подняла на него глаза.
— Ты не изменишься. Ты можешь притвориться. Придти с цветами, говорить правильные слова. Но как только маме снова что-то понадобится — ты снова станешь удобным. И снова будет виноват кто-то другой.
Он молчал. Потом тихо:
— Ты жестока.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала быть удобной.
Он ушёл. Без хлопка дверью.
Через неделю позвонила Настя.
— Тётя Аня… — голос дрожал. — Вы правда… подали на развод?
— Да, — сказала я.
— Сергей сказал, вы его выгнали… что вы его не слышите…
— Настя, — перебила я. — Мне не интересна его трактовка. Чего ты хочешь?
Пауза.
— Мама сказала, что вы… обязаны помочь. Что вы разрушаете семью.
— Передай маме, — сказала я спокойно, — что я теперь общаюсь только через юристов.
Настя всхлипнула:
— Я не хотела. Я правда думала, что вы просто… уступите.
— Вот в этом и проблема, — сказала я. — Вы все привыкли, что я уступаю.
Я положила трубку.
Суд был быстрым и безликим. Сергей пытался изображать уставшую жертву. Я была спокойна и решительна.
После суда Маргарита Семёновна догнала меня у здания.
— Ну что? Довольна? — процедила она. — Разрушила семью.
Я посмотрела на неё.
— Семью разрушили вы. А он позволил.
— Ты думаешь, ты победила? — она подошла ближе. — Ты останешься одна. И никому не будешь нужна.
Я усмехнулась.
— Знаете, одиночество — это когда рядом человек, который тебя не выбирает. А одной — можно жить. Даже легче.
Она попыталась что-то сказать, но я повернулась и ушла. И впервые за много лет не оглянулась.
Весной я сделала в отцовской квартире ремонт. Не роскошный, простой. Покрасила стены, поменяла проводку, выбросила старый ковёр. Купила новый диван. Повесила лёгкие шторы. И каждый вечер, закрывая дверь на новый замок, я чувствовала не радость, а тишину. Нормальную тишину. Без чужих требований.
Сергей приходил ещё пару раз. Говорил, что «всё понял». Приносил цветы. Я смотрела на него и думала: ты не понял главного. Главное не в маме. Главное в том, что ты всегда выбирал самый удобный для себя путь — за мой счёт.
В один из вечеров я прикрепила тот самый листок с надписью «не ищи меня» магнитом к холодильнику. Не как память о боли. Как напоминание.
Потому что иногда это действительно лучшее, что можно услышать от человека, который решил стать чужим.
И да — я больше никого не искала. Даже себя прежнюю. Она не вернулась бы. А новая я не просит, не уговаривает и не продаёт то, что ей дорого, ради чужого удобства.