Регина Львовна Белозерская не любила, когда что-то шло не по плану. В её мире, выстроенном из мрамора, хромированной стали и безупречно гладкой кожи, всё должно было подчиняться строгому регламенту. Как владелица сети клиник эстетической медицины и пластической хирургии «Эстетика-Люкс», она привыкла кроить не только чужие лица, но и чужие судьбы.
Она стояла у панорамного окна своего кабинета на сорок пятом этаже, глядя на город, который лежал у её ног, как покорный пёс. В отражении стекла она видела себя: безупречная укладка, ни одной морщинки на лбу, строгий костюм от Dior, который сидел как вторая кожа. В свои пятьдесят пять Регина выглядела максимум на сорок — дорого, ухоженно и холодно. Её красота была результатом работы лучших специалистов её же клиник, хотя под нож она ложилась редко, предпочитая инъекции и аппаратную косметологию.
Дверь без стука распахнулась, и на пороге возник Кирилл. Высокий, статный, с той небрежной уверенностью, которая бывает только у мужчин, выросших в больших деньгах.
— Мама, ты занята? — он улыбнулся той самой улыбкой, которая заставляла медсестер в приемной краснеть и ронять папки.
Кирилл был её пасынком. Сын её второго мужа, царствие ему небесное, который оставил Регине империю, но взял с неё слово заботиться о мальчике. Она воспитала его как своего. Даже лучше.
Она вложила в него всё: образование в Лондоне, манеры, вкус. И теперь, когда он стоял перед ней — красивый, успешный, управляющий филиалом её бизнеса, — она чувствовала гордость. И страх. Потому что Кирилл был слишком добрым. Слишком мягким для этого мира акул.
— Для тебя — никогда, — Регина развернулась, смягчаясь лицом. — Что случилось? Ты светишься, как новый софит в операционной.
— Я сделал это, мам, — Кирилл вытащил из кармана бархатную коробочку, но не открыл её, а просто подкинул в воздух и поймал. — Я сделал Ане предложение.
Внутри у Регины всё похолодело. Этот день настал. Та самая «мышка», о которой он жужжал последние полгода. Безродная медсестра из обычной городской больницы, которую он однажды подвез до дома под дождем.
— Поздравляю, — голос Регины не дрогнул, профессиональная выдержка работала безотказно. — Надеюсь, ты не забыл про брачный контракт?
— Мам, ну прекрати, — Кирилл поморщился. — Аня не такая. Ей плевать на деньги. Она даже не знает, сколько мы на самом деле зарабатываем. Для неё я просто менеджер среднего звена.
— О, поверь мне, милый, — Регина подошла к столу и взяла ручку, чтобы занять пальцы, которые предательски дрожали от гнева. — Женщины чувствуют запах денег, как акулы кровь. Даже если ты будешь ездить на метро.
— Я не хочу спорить. Я пришел сказать другое. У меня командировка в Китай послезавтра. На две недели. Контракт по поставке лазеров, помнишь?
— Помню. И?
— Я предложил Ане переехать ко мне. В пентхаус. Прямо сейчас, до моего отъезда. Пусть осваивается, привыкает. Она… она из общежития, мам. Ей там тяжело.
Регина медленно положила ручку. В её голове защелкали шестеренки. Две недели. Две недели эта девица будет одна в квартире её сына. В квартире, где картины на стенах стоят дороже, чем вся жизнь этой Ани.
— Ты уверен, что это разумно? — сухо спросила она. — Оставлять её одну?
— Там есть Валентина, — отмахнулся Кирилл. — Она поможет. Валентина же знает дом наизусть.
Валентина. Домработница. Женщина, которая служила Кириллу уже пять лет.
— Хорошо, — Регина вдруг улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Если ты так решил, сынок, я не буду вмешиваться. Пусть живёт.
Когда Кирилл ушел, Регина ещё минуту смотрела на закрытую дверь. Её лицо окаменело.
«Не такая», — передразнила она мысленно. — «Все они такие. Нищенки с большими глазами. Влезают в доверие, беременеют, а потом оттяпывают половину состояния».
Она не могла этого допустить. Кирилл был её единственным творением, её проектом, её семьей. Она не позволит какой-то замарашке испортить ему жизнь.
Ей нужно было знать правду!!!
Ей нужно было увидеть эту Аню не на парадном ужине, где все носят маски, а в быту. Когда никто не видит.
План созрел мгновенно. Дерзкий, безумный, но гениальный в своей простоте.
Вечером того же дня Регина Львовна сидела не в своем кабинете, а в кресле гримера в закрытом крыле своей клиники. Здесь занимались сложными случаями — восстановлением лиц после аварий, работой с ожогами. Здесь работали художники, способные нарисовать новое лицо.
— Мне не нужна пластика, Артур, — говорила она своему лучшему специалисту, который с недоумением смотрел на хозяйку. — Мне нужен… камуфляж.
— Камуфляж, Регина Львовна?
— Сделай меня старой, — приказала она. — Сделай меня уставшей. Мне нужно лицо женщины, которая всю жизнь мыла полы и таскала тяжелые сумки. Женщины, на которую никто не посмотрит дважды.
— Это можно сделать, — кивнул Артур, загораясь профессиональным азартом. — Латексные накладки, изменить текстуру кожи, добавить пигментации. Парик, конечно.
Через три часа из зеркала на неё смотрела совершенно чужая женщина. У неё были опущенные уголки глаз, глубокие носогубные складки, пигментные пятна на щеках и тусклый, землистый цвет лица. Седой, плохо прокрашенный парик завершал образ. Это была не властная бизнес-леди. Это была обычная, замученная жизнью пожилая женщина.
Регина удовлетворительно кивнула.
— Отлично. Смывается только спецраствором?
— Да. Даже если потеть будете.
Следующим этапом была Валентина. Домработница Кирилла была женщиной честной, но у каждого человека есть цена. А у Валентины был сын-студент, которому очень нужна была стажировка за границей. И ипотека.
Разговор был коротким.
— Ты заболела, Валя. Сильно. Грипп, радикулит, что угодно. Якобы ложишься в больницу. А вместо себя присылаешь «проверенную сменщицу». Тетю Галю.
Валентина, увидев сумму, которую Регина положила перед ней, только сглотнула и кивнула. Она слишком боялась потерять место, чтобы спорить с матерью хозяина, да ещё с такой, как Регина Львовна.
Кирилл улетел рано утром. А к обеду в дверь роскошного пентхауса в центре Москвы позвонили.
Дверь открыла девушка. Регина, ссутулившись и прижимая к груди дешевую хозяйственную сумку, цепким взглядом мгновенно просканировала соперницу.
Аня была… никакой. Худенькая, бледная, в растянутой домашней футболке и джинсах. Волосы собраны в небрежный пучок. Никакого лоска, никакой породы.
«Серая мышь», — удовлетворительно подумала Регина. — «Такую раздавить — даже пятна не останется».
— Здравствуйте, — голос у девушки был тихий, немного испуганный. — Вы… Галина Ивановна?
— Она самая, — прокряхтела Регина, меняя тембр голоса на более низкий и грубоватый. — Валентина звонила? Спину у неё прихватило, не разогнуться. Я за неё побуду. Пока Кирилл… э-э… Кирилл Сергеевич не вернется.
— Да-да, конечно, проходите, — Аня отступила, пропуская «тетю Галю» внутрь.
Регина переступила порог квартиры, которую она сама выбирала и оплачивала для сына. Мраморный пол в прихожей сиял. Огромное зеркало в золоченой раме отражало её нелепый облик — старое пальто, вязаный берет, стоптанные сапоги.
— Вы не разувайтесь на холодном, вот тапочки, — Аня засуетилась, доставая гостевую пару.
«Ишь ты, заботливая», — хмыкнула про себя Регина. — «Хозяйку из себя строит».
— Спасибо, милая, — вслух сказала она. — Ты, что ль, невеста хозяйская?
Аня вспыхнула, щеки залились пунцовым румянцем.
— Ну… да. Мы… мы только съехались.
— Понятно, — буркнула Регина, проходя в кухню-гостиную. — Ладно, некогда мне лясы точить. Работы невпроворот. Где тут у вас ведра, тряпки? Валька говорила, в кладовке?
Она специально выбрала роль грубоватой, простой женщины. Такие обычно становятся невидимками. При них говорят по телефону, при них не стесняются.
Начались странные дни. Регина Львовна, владелица многомиллионного состояния, мыла полы в квартире своего пасынка. И, к своему удивлению, находила в этом некое извращенное удовольствие. Это было похоже на работу шпиона в тылу врага.
Она наблюдала. Аня чувствовала себя в этой роскоши явно не в своей тарелке. Она боялась прикасаться к дорогой кофемашине, предпочитая заваривать чай в пакетиках. Она ходила по паркету на цыпочках.
— Тетя Галя, вам помочь? — спрашивала она, когда Регина демонстративно кряхтя лезла протирать пыль на верхних полках.
— Сиди уж, барыня, — ворчала Регина. — Не твоего ума дело пыль гонять. Твое дело — жениха ждать да красоту наводить.
Она провоцировала её. Ей нужно было сорвать с девчонки маску. В первый же вечер Регина решила начать с «тяжелой артиллерии».
Когда она протирала пыль в гостиной, она специально задела локтем изящную напольную вазу — китайский фарфор, династия Цин, подарок партнеров. Ваза покачнулась и с оглушительным звоном разлетелась на сотню осколков.
Регина замерла, сжавшись в комок. Она ждала крика. Ждала визга: «Ты что наделала, старая карга?! Это же состояние стоит!». Она ждала, что Аня сейчас побежит звонить Кириллу и жаловаться на криворукую прислугу.
Но Аня подскочила с дивана и бросилась к ней.
— Галина Ивановна! Господи, вы не поранились? Осколки не задели?
Она схватила руки Регины, осматривая их. В её глазах был испуг, но не за вазу, а за человека.
— Да я… я… — пробормотала Регина, растерявшись от такой реакции. — Ваза-то дорогущая… Кирилл Сергеевич меня убьет. Выгонит взашей, да ещё и высчитает…
— Никто вас не выгонит, — твердо сказала Аня, присаживаясь на корточки и начиная голыми руками собирать крупные черепки. — Отойдите, пожалуйста, тут стекло. Я сама уберу. А Кириллу я скажу, что это я разбила. Задела сумкой случайно. Он на меня не рассердится, не переживайте.
Регина смотрела на тонкую спину девушки и чувствовала, как внутри шевелится раздражение. «Ишь ты, святая», — подумала она. — «Благородство демонстрирует. Знает, что Кирилл ей простит. Хитрый ход, девка, хитрый».
На следующий день Регина решила сменить тактику. Утром она вышла на кухню, держась за поясницу и кривя лицо от боли.
— Ох, беда… — простонала она, опираясь на швабру. — Спину вступило, проклятый радикулит. Не разогнуться. А полы-то не мыты…
Она ждала, что Аня скажет: «Ну так идите домой, я другую вызову» или «Пейте таблетки и работайте».
Но Аня молча забрала у неё швабру.
— Галина Ивановна, немедленно сядьте! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Какое мытье полов? Вам лежать надо.
Она усадила Регину на диван, принесла плед и укутала ей ноги.
— Сидите. Я сама всё помою. Мне не трудно, я в общаге дежурила, привыкла. А вы вот, выпейте, это обезболивающее, хорошее. И мазь у меня есть, сейчас принесу.
Аня закатала рукава, набрала воды и принялась драить мраморный пол. Регина сидела под пледом, пила чай, который ей налила «хозяйка», и смотрела, как невеста миллионера возит тряпкой по полу. В груди ворочалось странное чувство. Смесь стыда и недоверия. «Переигрывает», — убеждала себя Регина. — «Хочет втереться в доверие к персоналу, чтобы я Кириллу про неё гадостей не наговорила. Умная, стерва».
На третий день Регина решила устроить финальную проверку. Проверку на вшивость.
Она «случайно» оставила на тумбочке в прихожей, где вытирала зеркало, крупную купюру. Пять тысяч рублей. Будто выпала из кармана, когда доставала платок. И ушла на кухню.
Через пять минут прибежала Аня.
— Галина Ивановна! Вы деньги обронили! — она протягивала купюру.
Регина прищурилась.
— Ой, спасибо, дочка. Старая я стала, дырявая башка. Это ж вся моя премия за прошлый месяц.
Аня улыбнулась — открыто, светло.
— Будьте осторожнее. Хотите чаю? Я заварила с мятой. Вы так устали сегодня.
Регина села пить чай с «врагом». Ей было неуютно. Девочка казалась слишком… настоящей. Не было в ней той хищной искорки, которую Регина привыкла видеть в глазах охотниц за кошельками.
— А ты сама-то откуда, Аня? — спросила Регина, дуя на горячий чай из простой кружки. — Родители-то богатые, поди? Раз в такие хоромы попала.
Лицо Ани сразу погасло. Она опустила глаза, пальцы нервно теребили край футболки.
— Нет… У меня нет родителей. Я детдомовская.
Регина замерла с кружкой у рта. Детдомовская. Это многое объясняло. И отсутствие манер, и эту забитость. И, конечно, желание пристроиться к богатому мужику. Сиротка, значит. Давит на жалость. Кирилл всегда подбирал бездомных котят, вот и теперь подобрал.
— Тяжко, небось, без роду-племени? — жестко спросила Регина.
— Привыкла, — тихо ответила Аня. — Главное — люди хорошие встречаются. Кирилл… он чудо. Он меня не из-за денег полюбил. У меня же ничего нет.
— Ну, теперь-то будет, — не удержалась от шпильки Регина.
Аня подняла на неё глаза. В них стояли слезы.
— Мне ничего не нужно. Правда. Я боюсь всего этого… богатства. И маму его боюсь. Кирилл говорит, она строгая. Властная. Боюсь, она меня никогда не примет.
Регина чуть не поперхнулась чаем.
— А чего её бояться-то? Она ж не зверь.
— Она… она из другого мира, — прошептала Аня. — Для неё люди — это, наверное, функции. А я… я просто хочу, чтобы Кириллу было тепло. Он ведь очень одинокий, хоть у него и куча друзей.
Слова больно кольнули Регину. Одинокий? Кирилл? У него есть всё! Она дала ему всё!
Ночью Регина долго не могла уснуть. Она ворочалась на кровати. Её план буксовал. Девчонка не давала поводов для компромата. Она не пила, не курила, не водила мужиков. Она варила суп (невкусный, пересоленный, но старалась!), мыла полы за «больную» уборщицу, брала вину на себя за разбитые вазы и ждала звонков Кирилла.
«Тихий омут», — убеждала себя Регина. — «В тихом омуте черти водятся. Надо просто подождать. Она расслабится. Она обязательно проколется».
Утром Ане стало плохо. Регина мыла окно в гостиной, когда услышала грохот из ванной. Бросила тряпку, побежала на звук.
Аня сидела на полу, прислонившись спиной к холодному кафелю. Лицо — белее мела, на лбу испарина. Её трясло. Рядом валялся разбитый стакан.
— Ты чего, девка? — Регина моментально забыла роль уборщицы, в голосе прорезались командные, врачебные нотки. Она упала на колени рядом. — Что болит? Живот? Голова?
— Тошнит… — простонала Аня, закрывая глаза. — Голова кружится… Встала воды попить и… всё поплыло.
— Так, не шевелись.
Регина схватила её за запястье. Пульс частил, нитевидный. Давление упало. Она привычным движением приподняла веко девушки, проверяя реакцию зрачка. Потом положила ладонь на лоб — температуры нет, но кожа липкая и холодная.
— Беременна? — резко спросила Регина. Это был самый страшный её кошмар. Если девка залетела — пиши пропало.
— Нет… не знаю… вряд ли, — прошептала Аня. — У меня бывает… сосуды… вегето-сосудистая… с детства.
— Понятно.
Регина подхватила её под мышки — девчонка была легкая, почти невесомая.
— Давай, милая, вставай. Надо на диван. Ноги выше головы положим.
Она дотащила Аню до гостиной, уложила на диван, подкинула подушку под ноги.
— Лежи. Сейчас сладкого чаю сделаю. И нашатырь поищу, у Вальки в аптечке должен быть.
Аня лежала с закрытыми глазами, дыхание было поверхностным. Футболка задралась, оголяя худой живот и ключицы.
Регина вернулась с аптечкой. Она смочила ватку нашатырем и поднесла к носу девушки. Аня дернулась, сморщилась.
— Вот так, дыши. Молодец.
Регина начала расстегивать ворот её футболки, чтобы облегчить дыхание. Ей нужно было проверить, не бьется ли вена на шее слишком сильно. Врачебный автоматизм взял верх над шпионской маскировкой. Она отогнула край ткани, обнажая правое плечо и часть ключицы.
И замерла. Рука с ваткой повисла в воздухе. Время остановилось. Звуки города за окном исчезли. Остался только стук собственного сердца, который ударил в уши, как молот.
На правом плече Ани, чуть ниже ключицы, был шрам. Старый, побелевший от времени, но очень характерный. Он не был похож на след от падения или ожога. Это был хирургический шрам. Аккуратный, в виде перевернутой запятой, с крошечными точками от швов по краям.
Глаза Регины расширились так, будто она увидела призрака. Лицо под слоем грима посерело. Она знала этот шрам. Она не могла его не знать. Но видеть его здесь, сейчас, на плече этой девочки… Это было невозможно. Этого просто не могло быть.
— Не может быть… — прошептала она своим настоящим голосом, забыв про хрипотцу тети Гали. В этом шепоте было столько ужаса, что Аня, даже сквозь пелену дурноты, вздрогнула.
Регина отшатнулась, как от огня. Ватка с нашатырем упала на ковер. Её затрясло. Дыхание перехватило, словно воздух в комнате вдруг закончился. Ей нужно было выйти. Срочно. Иначе она сейчас закричит.
Аня открыла глаза. Её взгляд прояснился.
— Галина Ивановна? Вы чего? — она увидела, как странно, с какой-то дикой смесью страха и неверия смотрит на неё уборщица. — Вам плохо?
Регина не ответила. Она пятилась к двери, не сводя глаз с плеча девушки, словно это была ядовитая змея.
— Лежи… — выдавила она, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть. — Я сейчас… воды принесу. Холодной.
Она выскочила в коридор, затем в ванную для гостей. Заперла дверь на замок.
Подошла к зеркалу. Из стекла на неё смотрела уродливая старуха с потекшим от пота гримом. Но глаза были глазами Регины. Глазами, в которых была паника.
Она закрыла рот ладонью, чтобы сдержать рыдание. В голове был хаос. Картинки из прошлого мелькали перед глазами, смешиваясь с настоящим. Этот шрам…
В дверь ванной робко постучали.
— Галина Ивановна? С вами всё в порядке? — голос Ани звучал встревоженно. — Может, вам самой плохо? У меня есть валидол…
Регина зажмурилась. Эта девочка… Она стояла там, за дверью, и предлагала помощь той, кто пришел её уничтожить. Регина глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Ей нужно собраться. Ей нужно вернуться туда и доиграть роль. Потому что теперь уйти просто так она не могла.
— Всё хорошо, — хрипло отозвалась она через дверь. — Давление скакнуло. Сейчас выйду.
Она умылась ледяной водой, промокнула лицо полотенцем, стараясь не повредить грим, и вернулась в гостиную. Аня уже сидела, натянув футболку.
— Простите, напугала вас, — виновато улыбнулась девушка.
Регина села на стул напротив. Теперь она смотрела на Аню совсем иначе. Она изучала. Каждую черточку, каждый жест.
— Аня, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал по-стариковски просто. — А шрам-то у тебя откуда такой? Небось, упала в детстве?
Аня машинально потерла ключицу.
— Нет. Это операция была. Сразу после рождения. Мне в детдоме сказали, что я родилась очень слабой, почти не жила. Врачи чудо сотворили. Сложная была операция на сосудах.
Регина вцепилась пальцами в край стола так, что побелели костяшки.
— А родители… что ж, отказались из-за болезни?
— Не знаю, — Аня грустно пожала плечами. — В деле написано «отказ». Но нянечки шептались, что там какая-то темная история была. Вроде как матери сказали, что я умерла. А потом документы переписали. В 90-е, говорят, такое бывало. А я вот выжила. Бракованная, но живая.
«Матери сказали, что я умерла». Она резко встала, отвернулась к окну, делая вид, что поправляет штору. Ей нужно было скрыть лицо.
— Спи давай, — сказала она глухо. — Тебе силы нужны. Я пойду…
Накануне приезда Кирилла Регина сказала:
— Я завтра не приду, Анечка, — сказала она вечером, собирая сумку. — Спина прошла у Вали, она сама выйдет.
— Как? — Аня расстроилась. — Так жалко… Я к вам так привыкла. Вы… вы мне очень помогли. Спасибо вам. Вы были как родная.
Регина вздрогнула. Она подошла к Ане и, поддавшись порыву, крепко обняла её.
— Береги себя, девочка. И ничего не бойся. Слышишь? Что бы ни случилось — ничего не бойся.
Она вышла из квартиры, чувствуя, как горят щеки.
В клинике Артур долго колдовал над её лицом, снимая слои латекса и клея.
— Кожа немного раздражена, Регина Львовна, — комментировал он. — Нужна успокаивающая маска.
Регина смотрела в зеркало. Из-под маски «тети Гали» проступало её настоящее лицо. Но оно изменилось. Глаза. В них больше не было того холодного блеска стали. В них была тревога, боль и решимость.
— К черту маски, Артур, — сказала она. — Просто умой меня. Я хочу быть собой.
Она вернулась домой, в свой огромный пустой особняк. Впервые за много лет тишина не казалась ей признаком статуса. Она казалась одиночеством.
Регина налила себе виски, села у камина и достала телефон. Набрала номер начальника своей службы безопасности. Голос её был твердым, как металл.
— Петр, слушай задачу. Срочно...
Она дала указания.
— Будет сделано.
Регина отключила телефон и посмотрела на огонь. Если её догадка верна… Но сначала она должна убедиться.
На следующий день Кирилл вернулся из командировки. Вечером он позвонил матери.
— Мам, я дома. Всё отлично. Ты обещала заехать познакомиться.
— Я буду через час, — ответила Регина. В её сумочке лежал тонкий файл с отчетом от Петра. Она еще не открывала его. Она хотела сделать это там. Глядя в глаза.
Ровно в семь вечера в дверь пентхауса позвонили. Кирилл открыл дверь, сияя.
— Мама! Ты вовремя, мы только стол накрыли.
Регина вошла. В этот раз на ней был не старый пуховик, а роскошное кашемировое пальто. В руках — огромный букет белых пионов и папка с документами. Она выглядела безупречно, как королева, но Кирилл заметил, что руки матери слегка дрожат.
Аня вышла в прихожую, вытирая руки полотенцем, и замерла. Она была бледная, напуганная предстоящим знакомством с «монстром», о котором столько слышала.
— Добрый вечер, — еле слышно произнесла девушка.
Регина молчала. Она смотрела на Аню долгим, нечитаемым взглядом. Она сделала шаг вперед, и Аня вдруг вздрогнула.
Глаза. Этот пронзительный взгляд Аня запомнила навсегда.
— Галина… Ивановна? — прошептала Аня, не веря самой себе.
Кирилл нахмурился, переводя взгляд с невесты на мать:
— Аня, ты чего? Какая Галина Ивановна? Это моя мама, Регина Львовна.
Но Регина не дала ему договорить. Она отшвырнула букет на тумбочку. Её лицо было бледным, решительным.
— Кирилл, помолчи, — тихо, но властно сказала она.
Она подошла к Ане вплотную. Девушка испуганно попятилась, но уперлась спиной в стену.
— Простите… — начала Аня.
Регина подняла руку, останавливая её. Затем, не говоря ни слова, она протянула руку и аккуратно, но настойчиво оттянула ворот Аниного платья в сторону, обнажая правое плечо.
— Мам, ты что творишь?! — Кирилл кинулся к ним, возмущенный этой бесцеремонностью. — Аня, отойди от неё! Мама, ты переходишь границы!
— Смотри! — крикнула Регина, указывая пальцем на плечо девушки. — Смотри сюда, Кирилл! Ты видишь это?
Кирилл замер, глядя на маленькое белое пятнышко на коже невесты.
— Ну шрам. И что? Мам, ты из-за шрама устроила сцену? Ты совсем помешалась на своей эстетике?
Регина перевела взгляд на Аню. В её глазах стояли слезы.
— Это не просто шрам, — голос её дрожал, ломаясь на каждом слове. — Это метка. Запятая. Такую делал только один хирург в этом городе. Профессор Ланской.
Аня непонимающе моргала.
— Да… мне говорили, что была операция…
— Двадцать пять лет назад, — продолжила Регина, и по её щеке покатилась слеза, — я принесла Ланскому свою новорожденную дочь. У неё был порок сосудов. Он сказал, что сделает операцию по своей методике. Сделает этот разрез. Он прооперировал. А утром… утром мне сказали, что девочка умерла.
В прихожей повисла мертвая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне.
Аня смотрела на Регину, и её губы начали дрожать.
— Мне не отдали тело, — шептала Регина, не сводя глаз с дочери. — Сказали, что уже всё… кремировали или увезли. Я была молодая, глупая… Я поверила. Я похоронила пустой гроб с куклой внутри. Я двадцать пять лет ходила на могилу, где никого нет.
Она судорожно вздохнула, достала из сумочки сложенный лист бумаги — тот самый отчет Петра, который она прочитала в машине пять минут назад.
— А сегодня мне принесли архивные записи. Медсестра, которая дежурила в ту ночь, призналась. Ребенок выжил. Но главврач оформил её как отказницу и ичез… Я не знаю зачем! Я знаю только одно.
Регина шагнула к Ане и взяла её ледяные руки в свои.
— Этот шрам. Этот возраст. Эти глаза. И документы, которые подтверждают, что в ту ночь в том отделении выжила только одна девочка. Анна.
Кирилл осел на пуфик, схватившись за голову.
— Мама… Ты хочешь сказать, что Аня…
— Она моя дочь, — твердо сказала Регина. — Моя девочка, которую у меня украли.
Аня стояла, не дыша. Мир вокруг неё рушился и строился заново одновременно. Детдом. Одиночество. Сны о маме. И эта женщина — сначала «тетя Галя» с её супом, теперь эта роскошная дама…
— Вы… — голос Ани сорвался на писк. — Вы поэтому мыли у меня полы? Вы знали?
— Нет! — Регина замотала головой. — Я не знала! Я пришла проверить тебя! Я думала, ты охотница за деньгами! Я хотела тебя выгнать! Прости меня! Господи, прости меня, если сможешь! Я увидела шрам только тогда, когда тебе стало плохо. И я… я чуть с ума не сошла.
Она опустилась перед Аней на колени, прямо на дорогой паркет, не заботясь о своем пальто.
— Прости меня, доченька. Прости, что меня не было рядом. Прости, что я была слепой.
Аня смотрела в заплаканные глаза Регины и видела в них столько боли и столько любви, что сомнений не осталось.
— Мама? — тихо позвала она.
Регина всхлипнула и прижала её к себе. Они сидели на полу в прихожей, обнявшись, и плакали в два голоса. Плакали о потерянных годах, о боли, об одиночестве, которое закончилось сегодня.
Кирилл смотрел на них, бледный как полотно.
— Так… стоп, — хрипло сказал он. — Если она твоя дочь… то мы с ней… Мам?!
Регина подняла голову, не разжимая объятий. Тушь размазалась, но она улыбалась.
— Выдохни, сынок. Ты мой пасынок. Забыл? У нас с тобой нет общей крови. Ни капли. Вы не брат и сестра.
Кирилл откинул голову назад и нервно рассмеялся.
— Ну спасибо… Умеешь ты, мама, жути нагнать. Я уж думал, мне в монастырь уходить.
Аня сквозь слезы посмотрела на Кирилла, потом на Регину.
— Значит… ты теперь не только моя свекровь? — спросила она робко.
— Я твоя мама, — твердо сказала Регина, гладя её по волосам. — И я никому тебя больше не отдам. И тебя, Кирилл, тоже. Теперь мы настоящая семья.