Людмила так и застыла с чайником в руке — даже поставить забыла.
— Ты вообще слышишь, что говоришь?
— А что такого? — Виталий развалился на табуретке, будто не бывшую жену приехал с ума сводить, а к закадычному другу заглянул. — Логично же рассуждаю. Ты с мамой хорошо ладишь, она к тебе привыкла. А нам с Кристиной расширяться надо, второй ребёнок на подходе.
Людмила наконец поставила чайник и села напротив.
— Подожди. Твоя мать, твоя родная мать, должна переехать ко мне, к бывшей невестке, чтобы вы с новой женой могли продать её квартиру?
— Ну да, — кивнул он с таким видом, будто объяснял ребёнку элементарную арифметику. — Маме уже семьдесят восемь, ей всё равно где жить. А у нас будущее, понимаешь? Кристине тяжело, токсикоз замучил, ипотека душит. Нам эти деньги нужнее.
Людмила молчала.
За двенадцать лет брака она, конечно, насмотрелась на выкрутасы Виталия, но такого даже представить не могла. Развелись они пять лет назад, когда он нашёл себе «родственную душу» в лице двадцатипятилетней Кристины из бухгалтерии. Людмила тогда переживала, плакала, а потом как-то отпустило. Жизнь наладилась: дочка Катя уже на втором курсе училась, сама Людмила на работе выросла до замначальника отдела.
А вот с Антониной Павловной, бывшей свекровью, отношения сохранились. Старушка никогда не лезла в их семейные дела, сына не выгораживала, когда он налево бегал. После развода так и сказала Людмиле: «Ты мне дочкой была, дочкой и останешься. А что Виталька дурак — так это не новость».
— Мам, ты чего молчишь? — в кухню заглянула Катя с учебником в руках. — О, папа пришёл. Привет.
— Привет, дочь, — расплылся в улыбке Виталий. — Как учёба?
— Нормально, — буркнула девушка и скрылась обратно в комнате.
Катя с отцом общалась скупо, не простила ему ту историю и переезд к молодой жене. Виталий делал вид, что не замечает холодности дочери, изредка присылал деньги на карту и считал себя отличным отцом.
— Так что скажешь? — он постучал пальцами по столу. — Я уже и риелтора нашёл. Квартира в центре, двушка, там миллионов восемь-девять точно дадут. Ремонт, конечно, нужен, паркет скрипит, обои ещё советские, зато район хороший.
— Виталий, — Людмила старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Антонина Павловна — твоя мать. Ты её единственный сын. Почему она должна жить у меня?
— Да потому что она тебя любит больше, чем меня! — вдруг взорвался он. — Вечно: Людочка то, Людочка сё. А я, значит, плохой. Всю жизнь плохой. Так пусть теперь Людочка и ухаживает!
— То есть это месть такая? — усмехнулась Людмила.
— Это здравый смысл! — Виталий хлопнул ладонью по столу. — У Кристины особое положение, ей нельзя нервничать. А мама знаешь какая? То ей телевизор громко, то ей сквозняк, то ей суп не тот. Кристина с ней неделю пожила, когда мама болела, — чуть с ума не сошла.
— А ко мне, значит, можно?
— Тебе что, сложно тарелку супа налить? — Виталий смотрел с искренним непониманием. — Ты же всё равно готовишь. И вообще, ты одна живёшь, Катька скоро замуж выйдет, места полно будет.
Людмила встала и открыла окно. Морозный декабрьский воздух немного остудил пылающие щёки.
— Нет, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что нет?
— Нет, я не буду забирать твою мать, чтобы ты продал её квартиру. Это безумие.
— Ладно, — голос Виталия стал вкрадчивым, и Людмила сразу напряглась. Этот тон она хорошо помнила — так он говорил, когда собирался сделать гадость. — Тогда у меня запасной вариант. Оформлю маму в дом престарелых. Государственный. Там знаешь какие условия? Памперсы раз в сутки меняют, кормят непонятно чем, старики по полгода не доживают. Хочешь, чтобы мама там оказалась?
Людмила резко обернулась.
— Ты не посмеешь.
— Ещё как посмею, — он ухмыльнулся. — Я её сын, единственный родственник. Документы подпишу, и всё. А ты потом будешь на могилку ходить, цветочки носить. Или совесть замучает?
Людмила молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она знала, что Виталий способен на многое, но чтобы родную мать...
— Ты шантажируешь меня жизнью старого человека? — тихо спросила она.
— Я предлагаю разумный выход, — пожал плечами Виталий. — Тебе — мама, нам — квартира. Честный обмен. А за хлопоты... ну, мамин сервант тебе оставлю. Там хрусталь какой-то был, вроде ценный.
Людмила засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Виталий смотрел на неё с недоумением.
— Ты чего?
— Сервант, — выдавила она сквозь смех. — Хрусталь. За живого человека.
— Слушай, ты какая-то нервная стала, — Виталий поднялся. — Ладно, я тебе пару дней даю подумать. Но учти — риелтор уже назначил просмотр на воскресенье. Покупатели серьёзные, с наличкой. Так что решай быстрее.
Он ушёл, а Людмила ещё долго сидела на кухне, глядя в одну точку.
Из комнаты вышла Катя.
— Мам, я всё слышала. Он реально собрался бабушку в казённый дом сдать?
— Похоже на то.
— Вот негодяй, — Катя села рядом. — Что делать будем?
Людмила помолчала, потом решительно встала.
— Поеду к Антонине Павловне. Прямо сейчас.
Антонина Павловна открыла дверь не сразу — долго возилась с замками, кряхтела, ворчала что-то про неудобные ручки.
— Людочка! — обрадовалась она, увидев бывшую невестку. — А я как чувствовала, пирогов с капустой напекла. Проходи, проходи.
Квартира пахла корвалолом, старыми книгами и чем-то печёным. Людмила сняла сапоги, надела знакомые тапочки с помпонами — Антонина Павловна специально для неё держала.
— Чай будешь? — суетилась старушка. — Или компота? Я вишнёвый сварила, как ты любишь.
— Антонина Павловна, — Людмила взяла её за руку, усадила на диван. — Мне нужно с вами серьёзно поговорить.
— Ой, — старушка сразу погрустнела. — Виталька приходил, да? Я так и знала.
— Он сказал, что хочет продать вашу квартиру.
— Знаю, — кивнула Антонина Павловна. — Приводил сюда каких-то людей, показывал. Я ему говорю: сынок, ты что делаешь, это же мой дом. А он: мама, тебе всё равно недолго осталось, чего ты цепляешься.
У Людмилы сжалось сердце.
— Он правда так сказал?
— Правда, — старушка достала из кармана халата платочек, промокнула глаза. — Я, Людочка, его всю жизнь растила, ночей не спала, последний кусок отдавала. А он мне — недолго осталось. Как про чужую.
— Антонина Павловна, — Людмила крепче сжала её ладонь. — Вы знаете, что он мне предложил?
— Догадываюсь. Меня к тебе отправить, а квартиру себе?
— Да.
— А если ты откажешься — в казённый дом сдать?
Людмила кивнула, не в силах произнести это вслух.
— Вот ведь вырос, — без особых эмоций констатировала Антонина Павловна. — Я, конечно, сама виновата, избаловала его. Отец-то рано умер, я одна тянула, во всём потакала. Думала — повзрослеет, поумнеет. А он только наглел.
Они помолчали. За окном темнело, на кухне тикали старые ходики.
— Вы не бойтесь, — начала Людмила, — я что-нибудь придумаю. Может, в суд подадим, или...
— Не надо в суд, — Антонина Павловна вдруг хитро прищурилась. — Я, Людочка, может и старая, но ещё не совсем из ума выжила. Помнишь Нину Степановну с третьего этажа?
— Это которая с собакой гуляет?
— Она самая. Так вот, её дочка — юрист. Хороший юрист, в солидной конторе работает. Нина мне про неё всё уши прожужжала, какая умная да какая успешная.
— И что?
— А то, — Антонина Павловна понизила голос, будто кто-то мог подслушать. — Я, когда Виталька в первый раз про продажу заговорил — ещё полгода назад это было — к ней сходила. Проконсультироваться.
— И что она сказала?
— Много чего. Что квартира эта муниципальная, я её так и не приватизировала за все эти годы. И что Виталька без моего согласия ничего продать не может. Даже если приватизирую — я единственным собственником буду, он только наследник. И что есть такая штука — договор пожизненного содержания с иждивением.
Людмила слушала, боясь пропустить хоть слово.
— Это когда кто-то ухаживает за стариком, а взамен получает жильё?
— Именно, — Антонина Павловна достала из-под подушки какую-то папку. — Вот, я уже всё подготовила. Квартиру приватизировала три месяца назад — тихо, никому не говорила. Документы собрала, справки. Нотариуса знакомого нашла, честного. Только тебя ждала.
— Меня?
— А кого же ещё? — старушка посмотрела на неё с такой теплотой, что Людмила чуть не расплакалась. — Ты же, Людочка, мне как дочь. Все эти годы навещала, таблетки покупала, в поликлинику возила. А Виталька — раз в месяц забежит, денег попросит и убежит.
— Антонина Павловна, — Людмила замялась. — Я не могу так. Это же ваша квартира, ваше имущество. Люди подумают, что я...
— Что ты мошенница какая-то? — старушка фыркнула. — Это пусть Виталька о себе думает. А я своим умом решила и твёрдо говорю: лучше тебе достанется, чем он всё спустит со своей молодой.
— Кристина вроде не из таких, — машинально поправила Людмила.
— Эта не из таких, так другая появится, — отмахнулась Антонина Павловна. — Я своего сына знаю. Промотает всё за полгода, потом опять будет побираться. А так — хоть внучке что-то останется.
Людмила взяла папку, открыла. Документы были оформлены аккуратно, всё разложено по файликам, подписано.
— Вы всё это сами?
— С Ниной помогала, она у меня теперь лучшая подруга, — усмехнулась старушка. — Так что, Людочка? Согласна?
Следующие две недели пролетели в беготне. Людмила взяла отгулы, оббегала все инстанции, собрала недостающие справки. Катя помогала — возила бабушку на такси, разбиралась с документами в интернете. Антонина Павловна держалась молодцом, только иногда вздыхала: «Тяжко мне против родного сына идти. Но он сам виноват».
Виталий звонил каждый день, требовал ответа. Людмила отмалчивалась, ссылалась на занятость.
— Слушай, хватит тянуть! — кричал он в трубку. — Покупатели ждать не будут! Кристина нервничает, мне это надо?
— Виталий, я думаю, — спокойно отвечала Людмила.
— Чего там думать? Сказано же — маму забираешь, квартиру продаём! Всё просто!
— Подожди до субботы, — попросила она. — В субботу всё решится.
В субботу они встретились у нотариуса. Виталий пришёл при параде — костюм, галстук, даже ботинки начистил. С ним была Кристина — миниатюрная блондинка с заметно округлившимся животом и недовольным выражением лица.
— Ну наконец-то! — Виталий потёр руки. — Давайте быстрее оформим, у нас ещё с риелтором встреча.
— Присаживайтесь, — нотариус, седовласый мужчина в очках, указал на стулья.
За столом уже сидели Антонина Павловна и Людмила. Виталий нахмурился.
— А ты чего здесь?
— Меня пригласили, — ответила Людмила.
— Так, — Виталий повернулся к матери. — Мам, что происходит?
— Сейчас узнаешь, — спокойно ответила Антонина Павловна.
Нотариус откашлялся.
— Итак, сегодня мы оформляем договор пожизненного содержания с иждивением между гражданкой Сидоровой Антониной Павловной и гражданкой Морозовой Людмилой Сергеевной. Предмет договора — квартира, находящаяся в собственности Антонины Павловны на основании договора приватизации от восемнадцатого сентября текущего года.
— Какого ещё содержания? — взвился Виталий. — Мам, ты что, совсем?
— Виталий Олегович, — строго сказал нотариус. — Попрошу вести себя корректно.
— Да какой корректно! — Виталий вскочил. — Это моя мать! Это моя квартира! Какой ещё договор?
— Квартира не ваша, — нотариус снял очки и посмотрел на него. — Квартира принадлежит вашей матери на праве собственности. Она приватизирована три месяца назад. Антонина Павловна как единственный собственник вправе распорядиться своим имуществом по своему усмотрению.
— Мам! — Виталий бросился к матери. — Что ты делаешь? Я же твой сын! Единственный!
— Знаю, — Антонина Павловна говорила тихо, но твёрдо. — Я тебя всю жизнь знаю. И всё это время ты думал только о себе. А теперь решил меня в казённый дом сдать, чтобы квартиру продать. Для своей молодой жены.
— Мам, ну мам, — Виталий сменил тактику, голос стал медовым. — Ну ты же понимаешь, нам тяжело. Ребёнок, ипотека. Я же не для себя стараюсь — для семьи.
— Людочка тоже для семьи старается, — ответила Антонина Павловна. — Для моей внучки Катеньки. И для меня. Она мне как дочь была все эти годы, пока ты с молодыми бегал.
— Но я же сын! Родной сын! По закону!
— По закону, — вступил нотариус, — ваша мать вправе самостоятельно распоряжаться своим имуществом. Договор пожизненного содержания с иждивением — законная сделка, предусмотренная Гражданским кодексом. Людмила Сергеевна обязуется пожизненно содержать Антонину Павловну, обеспечивать её уходом, питанием, медицинской помощью. Взамен после смерти получает право собственности на квартиру.
— После смерти! — Виталий ухватился за слова. — То есть мама должна умереть? Она её убить хочет!
— Виталий! — Людмила впервые повысила голос. — Прекрати. Ты сам собирался сдать мать в дом престарелых. Вот там люди и правда долго не живут.
— Это другое!
— Чем другое? — Антонина Павловна встала. — Чем, Виталя? Тем, что там бы мне государство памперсы раз в сутки меняло, а деньги за квартиру — тебе? Это лучше?
— Мам, ну пойми...
— Я всё поняла, — старушка взяла ручку и расписалась в документе. — Давно уже поняла. Просто надеялась, что ошибаюсь.
Виталий смотрел, как мать ставит подпись, и лицо его наливалось краской.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипел он Людмиле. — Я это так не оставлю. В суд подам!
— Подавай, — пожала плечами она. — Юрист твоей маме уже всё объяснил. Сделка добровольная, нотариально удостоверенная, дееспособность подтверждена справкой из психоневрологического диспансера. А ты... Ты можешь идти.
Виталий рванулся к двери, потом вернулся, ткнул пальцем в мать.
— Предательница! Родного сына променяла на чужую бабу!
— На чужую женщину ты меня сам променял, — тихо ответила Антонина Павловна. — Пять лет назад. Я просто делаю то же самое.
Кристина схватила мужа за руку и потащила к выходу. Дверь хлопнула.
Повисла тишина.
Потом Антонина Павловна села обратно на стул и вдруг заплакала. Людмила обняла её, гладя по седым волосам.
— Ничего, ничего, — шептала она. — Всё будет хорошо. Вы теперь под защитой.
— Сына потеряла, — всхлипывала старушка.
— Вы его давно потеряли, — мягко сказала Людмила. — А может, и не было его никогда настоящего. Зато теперь у вас есть я. И Катюша.
Антонина Павловна подняла заплаканное лицо.
— Правда будешь навещать?
— Буду. Каждые выходные приезжать буду.
— Ой, Людочка, — старушка слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Ты же работаешь, устаёшь...
— Для вас — не устаю.
Нотариус тактично отвернулся к окну, давая женщинам побыть наедине.
Прошло три месяца.
Антонина Павловна осталась жить в своей квартире — той самой, с советскими обоями и скрипучим паркетом. Людмила наняла ей помощницу на будни, сама приезжала по субботам с продуктами и Катей. Иногда оставались ночевать, и тогда квартира наполнялась смехом, запахом выпечки и нормальной человеческой жизнью.
Виталий подал в суд — и проиграл. Экспертиза подтвердила дееспособность матери, нотариус выступил свидетелем добровольности сделки. Потом подал апелляцию — и снова проиграл.
Кристина родила мальчика. На какое-то время Виталию стало не до судов.
— У вашего Виталия, говорят, не ладится, — рассказывала Нина Степановна, заглянувшая на чай. — Кристина к родителям уехала с ребёнком. Жалуется всем, что муж только о себе думает.
— Господи, — вздохнула Антонина Павловна.
— А что внуку хоть помогает? — спросила Людмила.
— Какой там, — махнула рукой соседка. — Алименты копеечные, видится редко.
Антонина Павловна помолчала, потом сказала:
— Знаешь, Людочка, я раньше думала — вот умру, и квартира ему достанется, хоть какое-то наследство. А теперь понимаю — он бы всё промотал за год. А так — тебе с Катюшкой будет. Вам она нужнее.
— Вы ещё поживёте, — улыбнулась Людмила.
— Постараюсь, — хитро прищурилась старушка. — Назло Витальке постараюсь. Чтобы подольше подождал.
И они засмеялись — Людмила, Катя, Антонина Павловна и даже Нина Степановна.
За окном светило весеннее солнце, на подоконнике распускались фиалки, а на плите закипал чайник.
Жизнь продолжалась. И, кажется, была она справедливой.