Сегодня имя Валентины Серовой вспоминают нечасто, а в сороковые её знала каждая домохозяйка и каждый солдат, хотя бы по фильму «Девушка с характером».
Именно ей Симонов посвятил «Жди меня», стихи, которые переписывали на клочках бумаги при свете коптилки и отправляли с фронта любимым.
Но был в жизни актрисы один коротенький эпизод, о котором не снимали фильмов и не писали стихов, и произошёл он в расположении штрафного батальона, за несколько дней до форсирования Одера.
«Девушка с характером»
Начиналось всё вполне обычно. Мать Валентины, актриса Клавдия Половикова, была женщиной властной и деспотичной, а дочку с рождения отправила к деду и бабке на хутор под Харьковом. Валя росла там до шести лет, говорила с украинским выговором и дичилась чужих.
Потом мать забрала её в Москву, и девочка впервые увидела Клавдию на сцене.
«Дывитесь! Це ж моя мамо!» - закричала она на весь зал (и, вероятно, сорвала спектакль).
Вся её жизнь была игрой на опережение. Дебютировав на сцене в восемь лет (она сыграла мальчика Давида в спектакле, где блистала её мать), Валя быстро поняла, что хочет большего.
В четырнадцать она пошла на подлог: исправила метрику, приписав себе два года, чтобы прорваться в театральное училище и прорвалась. Вскоре она уже числилась в труппе ТРАМа, будущего Ленкома, и получала серьёзные роли.
К совершеннолетию Валентина Половикова состоялась как профессионал, но настоящая слава и новая фамилия ждали её впереди.
Третьего мая тридцать восьмого года на вечеринке у лётчика Ляпидевского она познакомилась с Анатолием Серовым. Лётчик-испытатель и Герой Советского Союза, прославившийся ещё в Испании, он был на пике славы, и Сталин его знал лично. На вид, правда, особого впечатления не производил, круглолицый, склонный к полноте (ему даже Ворошилов как-то сказал: «Не люблю толстых командиров»). А вот характер имел решительный. На третий день знакомства сделал предложение, а на девятый Валентина Половикова стала Серовой.
Вот и подумайте: девятнадцатилетняя актриса, ещё не снявшаяся ни в одном фильме, оказалась женой национального героя. Им дали пятикомнатную квартиру в самом центре Москвы, их приглашали в Кремль. Серов был из тех людей, которые не умеют жить вполсилы.
Ухаживал он с размахом, достойным сталинского сокола. Над её домом кружили истребители, с неба сыпались цветы, а пилоты выписывали в облаках гигантские буквы: «Валя», «Люблю». Он придумал ей прозвище «Лапарузка» в честь пролива Лаперуза, знакомого ему по службе.
Но сказка оборвалась ровно через год. В первую годовщину их брака, 11 мая 1939-го, во время учебно-тренировочного полета самолет Серова разбился вместе с легендарной лётчицей Полиной Осипенко.
Урну с прахом героя нёс сам Сталин. В двадцать лет Валентина осталась вдовой, носящей под сердцем ребенка. Родившегося осенью сына она назвала Анатолием в память об отце.
А спустя несколько месяцев на экраны вышла «Девушка с характером», и молодую вдову полюбила вся страна. Зрители брали кинотеатры штурмом, плакаты с её лицом висели на центральных улицах. На природную красоту (она была от природы брюнеткой, но перекрасилась в блондинку) наложилась трагическая биография, и Серова сделалась одной из самых обожаемых актрис Советского Союза.
«Жди меня» и тот, кого не ждали
Среди поклонников был двадцатипятилетний поэт Константин Симонов. Он ходил на каждый её спектакль и дарил цветы, а у служебного входа оставлял записки с мольбами о встрече. Серова долго не поддавалась.
Евгений Долматовский и его супруга Софья, близко знавшие Симонова, вспоминали начало этого романа. Софья отмечала удивительную естественность и простоту Серовой, от которой невозможно было отвести взгляд.
Когда началась война, и Симонов уехал корреспондентом на фронт, тоска и неизвестность вылились в строки. Летом сорок первого в Переделкине родилось то самое стихотворение. Позже поэт признавался: он писал сугубо личное послание, не предназначенное для печати, но на фронте, в холодных землянках, когда он читал эти строки солдатам, стало ясно, что эти слова нужны всем. Люди переписывали их при тусклом свете, заучивали как молитву, потому что каждому хотелось верить, что где-то есть тот, кто умеет так ждать.
Серова превратилась в живой символ верности, и к тому времени Симонов уже считался её мужем (хотя формально они поженились только в сорок третьем). И вот тут, признаться, судьба подбросила сюжет, которого не выдержал бы ни один сценарий.
Весной сорок второго Серова приехала с концертной бригадой в московский госпиталь при Тимирязевской академии. Актрису попросили выступить перед раненым генералом, лежавшим в отдельной палате.
Она согласилась, открыла дверь и увидела Константина Рокоссовского. Рослый, статный, с огромными глазами на бледном лице, он ещё не оправился после тяжёлого осколочного ранения. Ему было сорок шесть, он был женат, и его имя уже гремело на всех фронтах.
Их встречи в палате затянулись. Она читала классику, он делился болью о семье, пропавшей в оккупированном Киеве.
Дочь актрисы, Мария, позже описывала этот момент встречи матери с Рокоссовским как какой-то удар судьбы: увидев его глаза, Серова почувствовала, как внутри всё оборвалось.
Ситуация складывалась драматичная. Софья Долматовская писала в дневниках, что жизнь «Вали и Кости» полетела под откос.
Актриса влюбилась в раненого генерала, и чувство было взаимным. Пикантности и трагизма добавлял тот факт, что письма возлюбленному на фронт Серова передавала через законного мужа, Симонова, считая, что так будет честнее.
Через Симонова! Вот и судите сами, что за характер у этой «девушки с характером» был на самом деле.
Оборвался этот роман (реальность которого семья маршала ставит под сомнение) внезапно. Существует легенда о вопросе Сталина:
«Чья жена товарищ Серова?».
Рокоссовский, поняв намек вождя на моральный облик, прекратил общение. Внук полководца рассказывал, что маршал вернул актрисе все её письма нераспечатанными через посыльного. Валентина, прочитав короткую записку с просьбой не писать, гордо ответила: «Я сейчас напишу ответ». Рокоссовский же просил свою законную супругу не верить никаким слухам.
В сорок третьем Серова и Симонов всё же поженились. Поэт простил или сделал вид, что простил. Жизнь вроде бы вернулась в привычное русло. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь, а женщину в штрафбате и подавно.
Маршал против сержанта
Весной сорок пятого до Берлина оставались считанные недели. Одер, последняя серьёзная водная преграда, ещё не был форсирован, вода стояла ледяная, чуть выше пяти градусов.
Восьмой отдельный штрафной батальон Первого Белорусского фронта, который немецкая пропаганда прозвала «Бандой Рокоссовского», сосредоточился в аккуратной немецкой деревеньке в нескольких километрах от реки.
Батальон этот был особенным: в нём служили только офицеры, разжалованные в рядовые (кто за самовольство, кто за пьяную драку, а кто и за побег из плена). Командовали штрафниками кадровые офицеры с чистой биографией.
Одним из командиров рот был молодой офицер Александр Пыльцын, будущий генерал-майор, а тогда, в сорок пятом, лейтенант с тремя ранениями и орденом на груди.
Был у Рокоссовского строжайший приказ: никаких женщин в штрафных батальонах.
Но война имела свои законы, и Пыльцын не скрывал, что его жена Рита, сержант медицинской службы, находилась при нём. Больше того, к весне сорок пятого Рита была уже на заметном сроке беременности, и ребята из батальона откладывали для неё свои порции селёдки (мелочь, конечно, но такие мелочи на войне дорогого стоят).
И вот в один из дней перед форсированием Одера в расположение батальона нагрянул сам командующий фронтом.
Рокоссовский, чье появление всегда вызывало трепет, вышел из автомобиля и оглядел позиции. Его взгляд тут же зацепился за женскую фигуру в форме. Реакция была мгновенной и жесткой:
— Откуда здесь женщина?
Узнав, что это жена ротного, он приказал немедленно убрать её из батальона.
Но главная драма разворачивалась в его собственной машине. Там, стараясь быть незаметной, сидела Валентина Серова. Бледная, без привычной киноулыбки, она ждала своей участи.
Рита, жена офицера, поняла, что сейчас её разлучат с мужем, возможно, навсегда. И тогда она пошла ва-банк.
— Товарищ маршал, — обратилась она, прижав руки к груди. — Но ведь здесь есть ещё одна женщина!
Рокоссовский замер. Он посмотрел на беременную Риту, потом, вероятно, вспомнил ту, что сидела в его машине. Выгонять одну женщину на глазах у другой было бы верхом лицемерия.
— Ладно, сержант, оставайтесь — бросил он и ушел.
Как позже вспоминал Александр Пыльцын, присутствие кинозвезды в машине командующего сыграло им на руку, не разлучив семью.
Розы, которые не согрели
Я не стану подробно пересказывать то, что случилось с Серовой после войны. Если коротко, то всё рухнуло.
Брак с Симоновым продержался до пятьдесят седьмого. Ссоры и алкоголь делали своё дело, да ещё измены (и не только с её стороны). Сына Анатолия Симонов не принял, и мальчика отправили к родственникам, а потом в интернат. Парень вырос тяжёлым алкоголиком и умер в тридцать шесть лет, за полгода до матери.
Финал был печален. Пагубная привычка привела к увольнению сначала из Малого театра, затем из театра Моссовета. Бывшая звезда ежедневно звонила в театр в надежде на роль, но слышала лишь вежливый отказ.
Константин Симонов после расставания убрал посвящения из всех своих стихов, оставив инициалы «В.С.» лишь над «Жди меня». Своей дочери он позже скажет, что отношения с её матерью были одновременно и величайшим счастьем, и самым большим горем в его жизни.
Когда в 1968 году не стало Рокоссовского, дочь увидела на лице матери выражение страшного, «дикого» горя.
В ночь с одиннадцатого на двенадцатое декабря семьдесят пятого Серову нашли без чувств в пустой квартире. Из жилья к тому времени вынесли всё, что только поддавалось переноске.
Ни некрологов, ни статей не было, только коротенькое извещение в «Вечерней Москве». Симонов прислал к гробу пятьдесят восемь розовых роз, по числу её лет. Сам не приехал.
А ведь было время, когда лётчик чертил для неё в небе слово «люблю» и поэт посвящал ей стихи, которые знала наизусть вся страна. Даже железный маршал ради неё нарушил собственный приказ.