Дождь барабанил по крыше офиса, когда Соня, дописывала квартальный отчёт. Она даже не подняла головы, когда дверь в бухгалтерию скрипнула. Вошёл мужчина в тёмно-синей куртке, с каплями воды в волосах и большим синим чемоданом с проводами. Так она впервые увидела Андрея. Он улыбнулся, показывая ровные, слишком белые зубы: «Я вам сервер обновлю. Приказ вашего директора».
Через месяц они уже гуляли в парке, и его ладонь сжимала её руку так крепко, будто боялась упустить.
Через полгода он, нервно покручивая ключи от машины, спросил: «Мама с бабушкой хотят тебя на чай пригласить. Не бойся, они души во мне не чают и в тебя влюбятся. Они нормальные».
И все равно Соня дико волновалась, когда впервые переступала порог их квартиры. Маму Андрея звали Нина Петровна, это была женщина с аккуратной причёской и проницательными серыми глазами Она аккуратно разливала чай по тонкостенным фарфоровым чашкам с позолотой.
– Родители, говоришь, в Краснодаре? – начала она допрос, передавая Соне блюдце с вареньем. Её голос был медовым. – Далеко. Очень далеко. Сложно будет вам помогать, если дети появятся. Ты же бухгалтер? Цифры – это серьёзно. Значит, голова должна работать, а то у некоторых там ветер свищет. Вот наш Андрюша всегда с математикой дружил.
Из глубокого вольтеровского кресла у балкона, где сидела бабушка, Галина Семёновна, донёсся негромкий, но отчётливый хмык. Она не вязала, не читала. Просто сидела, укрыв колени клетчатым пледом, и смотрела. Её взгляд, острый и безжалостный, медленно полз по Соне – от скромных серых носочек на ногах до неяркой кофточки, задерживаясь на лице.
– Главное, чтобы руки не только по клавишам стучать умели, – проговорила она наконец, отчеканивая каждое слово. – Хозяйство вести, это вам не отчёты сводить. Тут другая наука. И смирения нужно много.
Андрей только улыбался, положив руку Соне на колено, будто демонстрируя трофей. А девушка, поддавшись этому тёплому давлению, улыбалась в ответ, чувствуя себя образцом на осмотре у строгой, но справедливой комиссии. Она ошибалась. Комиссия уже вынесла предварительный вердикт: «Не дотягивает до Андрюши». Соне теперь предстояло доказать обратное.
На это ушло семь лет, но она так и не доказала.
Свадьба была очень скромной, почти тайной. Расписались в Загсе в четверг, среди возрастных пар,которым не нужно торжество. Родители Сони не смогли приехать – отец, по иронии судьбы, сломал ногу, спускаясь с крыльца собственного дома. Сона не стала расстраиваться. Всё казалось правильным, логичным, словно она собирает пазл своей взрослой жизни, и последняя деталь – это Андрей, с его обещаниями.
И когда муж, обнимая Соню за талию на пороге родительской трёшки, через неделю после ЗАГСа, сказал: «Останемся тут, ладно? Я маму одну не брошу. Да и бабушке помощь нужна. Места тут много, у нас будет отдельная комната», она лишь кивнула с улыбкой. Зачем ссориться? Они теперь семья. Всё общее. Радости, тяготы, пространство.
Первый разлад случился всего через три недели. Соня, вернувшись с работы позже обычного, скинула туфли и направилась в душ, мечтая смыть с себя пыль рабочего дня. Через двадцать минут, закутанная в махровый халат, с мокрыми волосами, она вышла в свою – нет, в их – комнату, и замерла. На кровати, аккуратно перебирая вещи сына, сидела Нина Петровна.
– Ой, прости! – женщина даже не обернулась, продолжая сортировать носки. – Думала, ты ещё на работе. Решила Андрюшины вещи постирать. Он вон, белую рубашку с утра в машинку кинул, а там уже цветное белье было. Рубашка покрасилась. Мужчины в таких вещах совсем не понимают.
Соня почувствовала, стыд и немного рассердилась. Она инстинктивно крепче запахнула халат.
– Я… сама бы справилась. Не надо было беспокоиться.
– Да что ты, какие пустяки, – обернулась Нина Петровна. Улыбка её была тёплой, а глаза говорили обратное. – Не стесняйся, я же мать. У нас с тобой, дочка, теперь всё общее. И заботы, и хлопоты.
Вечером, когда Андрей уставился в телевизор, Соня, сжимая пальцы, проговорила:
– Андрей… Может, всё-таки своё жильё посмотрим? Хотя бы однокомнатную, можно в ипотеку. Я готова платить половину.
Он медленно перевёл на жену взгляд, в котором читалась лишь досада на прерванный просмотр.
– Сонь, ну чего вдруг? Какая ипотека? Зачем нам эта головная боль? Тут не за что платить не надо, мама кормит отлично. Привыкнешь.
Она пыталась привыкнуть. Привыкнуть к тому, что Галина Семёновна, проходя мимо кухонного стола, могла без спроса взять с её тарелки ложку борща, подуть на нее и попробовать.
– М-м… Чего-то недостаёт, – морщилась она, положив ложку обратно. – Лаврового листа. И свёкла молодая, не набрала сладости. В следующий раз бери на рынке, я тебе покажу где.
Привыкнуть нужно было к бесконечным лекциям о правильной стирке, и о священном ритуале мытья полов. Привыкнуть к тому, что её зарплатная карта, лежавшая в ящике комода, будто случайно оказывалась в руках Нины Петровны, а та без зазрения совести делала покупки: «Купила Андрюше новый костюм, хороший, на распродаже. Тебе, Соня, в этом месяце ничего не надо было? Я так и думала».
Соня звонила матери, выходя на балкон, единственное место, где её, казалось, не слышали.
– Мам, мне сложно… Такое ощущение, что я тут лишняя.Она все время придирается.
– Терпи, доченька, – вздыхала мать за тысячу километров. – Свекрови они такие. Присматриваются. Главное, что муж хороший, не пьёт, не бьёт. Не ссорь его с роднёй, ты от этого не выиграешь.
Андрей был хорошим и отстраненным. Он растворялся в кресле, в экране телефона. Он стал мастером невидимости в конфликтных ситуациях. Когда голоса в квартире начинали звучать резче, он либо уходил в ванную принять душ, либо глубже утопал в диване, прибавляя громкость телевизору. А если Соня, набравшись духу, пыталась что-то рассказать за ужином, он бросал на неё укоризненный: «Сонь, знаешь такую поговорку - «когда я ем я глух и нем». И это при том, что у его мамы рот вообще не закрывался.
Её беременность первым ребёнком стала временным перемирием. Нина Петровна вдруг засуетилась, как пчела вокруг улья. Начала покупать дорогие фрукты, варить отдельно «правильные» супы, водить Соню на платные УЗИ. Даже бабушка, не переставая ворчать, купила клубок дорогой белой шерсти на пинетки.
Андрей по вечерам стал класть руку ей на растущий живот с почти детской нежностью, шепча: «Сын будет. Чувствую».
Соне показалось, что лёд трогается. Она рожала нового человека в семью и наконец-то и для неё самой найдётся почётное место в этой семейной иерархии.
Мальчика назвали Кириллом. Когда акушерка впервые положила крошечный, сморщенный, орущий комочек ей на грудь, Соня, измученная, обессиленная, заплакала от счастья.
На второй день, уже в палате, когда она кормила ребенка, дверь отворилась. Вошла бабушка, бодрая, в нарядном платье. Нина Петровна шла следом, неся огромный букет.
– Ну-ка, показывай нам нашего богатыря, – уверенно бабушка подошла к кровати. – Ага… Дай-ка сюда, ты его держать не умеешь. Не так держишь, шею плохо фиксируешь. Смотри, как надо.
И Сона, ещё слабая, смотрела. Смотрела, как её сына, её Кирилла, держат, покачивают, оценивают уверенные руки. Её робкие попытки вмешаться пресекались: «Ты отдыхай, а то молоко пропадет», «У тебя всё впереди, нанянчишься ещё», «Не волнуйся так, он же все чувствует».
Андрей умилялся, снимая всё на телефон: «Ну вот, у нас династия! Бабуля – главный специалист по деткам! Они с мамой все умеют. Нам с тобой, Сонь, учиться и учиться».
Умение заключался в том, что когда у месячного Кирилла начались колики, и Соня пыталась укачать его по-своему, тихо напевая, в комнату влетела Нина Петровна. Она молча, почти выхватывая, забрала мальчика из рук, прижала к плечу с похлопыванием по спинке.
– Ну что за мать? – бросила она через плечо, не глядя на Соню. Её голос шипел, как раскалённое масло. – Ребёнок орёт, а она его и в ус не дует! Иди уж лучше чайник поставь, раз толку от тебя нет.
Стоя у плиты, слушая, как за её спиной плач постепенно стихает, давилась беззвучными слезами, которые капали на крышку чайника. Она чувствовала себя не матерью, а нерадивой ученицей, которую отстранили от важной работы за полной профнепригодностью. Её материнство оказалось чем-то вроде стажировки под неусыпным, критичным надзором. И экзамен она, похоже, проваливала с треском.
Когда Кириллу не было и двух, она снова забеременела. Неожиданно.
Родился Лёва. И с его появлением всё стало еще хуже. Теперь она была плохой матерью уже двоих детей. Её вина, её некомпетентность, её разгильдяйство удвоились, утроились. Соне постоянно давали понять, что ее терпят только из жалости к Андрею.
Однажды, когда Лёве было около года, а Кириллу три с половиной, она попыталась ввести простое, казалось бы, правило: никаких мультиков до завтрака. Нужно сначала съесть кашу. Утро началось с оглушительного, пронзительного визга Кирилла, к которому тут же, на повышенных тонах, присоединился Лёва. Дверь в комнату, которую она не успела закрыть, распахнулась.
В проёме, как грозовая туча, стояла Нина Петровна. Лицо было жёстким, злым.
– Ополоумела совсем? Это что за концлагерь? Дети плачут, завтрак стынет, а ты пытаешься свои порядки устанавливать! Кирилл, Лёвочка! Идите ко мне! Идём к бабушке, всё сейчас будет. Включим большой телевизор, в нашей с бабушкой комнате!
Она шагнула в комнату, буквально сметая невестку с пути, и, взяв за руки детей, повела их в зал. Соня возмутилась:
– Нина Петровна, я просто считаю, что сначала…
– Ты не должна ничего решать! – обернулась та, и её глаза полыхали. – Детей воспитывать тебе, видно, не дано. У тебя материнской любви совсем нет! Холодная ты, бесчувственная! Андрей!
Андрей появился из спальни, заспанный, в мятых боксёрах. Он щурился от света.
– Опять? Сонь, ну сколько можно? Из-за какого-то дурацкого мультика орать на весь дом. Пусть смотрят что хотят. Я вчера в три ночи лёг!
– Я просто хочу…
– Хочешь, чтобы все под тебя прогибались? – раздался из коридора новый голос. В дверном проёме детской, опираясь на трость, стояла Галина Семёновна. – В чужой монастырь со своим уставом не ходят, Соня. Пойми, наконец. Живёшь в нашей квартире, под нашей крышей, ешь наш хлеб, так и живи по нашим правилам. И детей не калечь своим… так называемым воспитанием.
«Нашей квартире. Наш хлеб». Эти слова лишали Соню права на свой голос, на своё мнение. Она посмотрела на Андрея. Муж, избегая её взгляда, почёсывал затылок и уже разворачивался к кухне, бормоча: «Кофе хоть с утра спокойно выпить можно…»
Развязка наступила не в день большой ссоры, а в один из обыденных дней. Была среда. Лёва, разбросав по гостиной конструктор, устроил истерику из-за того, что не нашёл нужную деталь. Соня, только что вытершая пол после пролитого Кириллом молока, устало сказала: «Лёва, сначала убери то, что разбросал, потом будем искать». Рев, знакомый до боли, наполнил квартиру. Мальчик падал на пол, бил ногами по ковру, захлёбывался криком.
Ещё до того, как Сона успела сделать шаг, в гостиную влетела Нина Петровна с багровым от злости лицом.
– Опять! Опять довела ребёнка! – свекровь бросилась к Лёве, подхватывая его на руки. – Лёвушка, родной мой, солнышко, не плачь! На злую мать не смотри! Всё, всё, бабушка сейчас всё найдёт!
– Он должен сначала…
– Заткнись! – Нина Петровна обернулась к невестке. В её глазах горела настоящая ненависть. – Садистка ненормальная. Над маленьким издеваешься. Ему ещё трёх нет! У тебя сердца нет, один камень!
Как всегда это бывала в комнату тут же просочилась бабушка.
– Холодная ты Сонька. Дети это чувствуют. Они к тебе не тянутся, потому что души в тебе нет. Чужая ты здесь, совсем чужая.
И в этот момент, будто подводя итог, из ванной вышел Андрей, на ходу застёгивая ремень. Он взглянул на сцену – орущий в объятиях матери сын, застывшая на пороге старуха-судья, и стоящая посреди комнаты, бледная, с открытым ртом жена. Он тяжело вздохнул, проходя мимо к прихожей.
– Соня, – сказал он устало, натягивая куртку. – Хватит уже нервы всем трепать. И нам, и себе. Мне так надоели скандалы. И вообще, я на работу опаздываю.
Хлопнула входная дверь. Соня смотрела на свою жизнь, вывернутую наизнанку, выставленную на всеобщее обозрение и осуждение, и не чувствовала уже ни боли, ни обиды, ни даже унижения.
На следующий день, четверг, она взяла отгул. Дождалась, пока все разойдутся – Андрей на работу, Нина Петровна с Лёвой и Кириллом на «развивашки», Галина Семёновна, по обыкновению, удалится в спальню, она открыла шкаф в их комнате. Собственных вещей оказалось до смешного мало. Две большие спортивные сумки вместили почти всё: несколько свитеров, джинсы, нижнее бельё, немного косметики. Она не брала подаренное ей здесь – ни платок от Нины Петровны, ни брошь, купленную Андреем на очередную годовщину. Не трогала общие одеяла, постельное бельё, посуду. Собиралась, словно в трёхдневную командировку, а не навсегда. Последней она надела куртку, тоже не новую, в которой приехала сюда несколько лет назад, полная глупых надежд. Руки тряслись, но не от волнения или страха, а от странной, пронизывающей всё тело слабости, будто после долгой, изматывающей болезни.
В прихожей она остановилась. Прислушалась к звукам квартиры. Квартиры, ставшей ее тюрьмой. Потом повернула ключ в замке, вышла на площадку. За спиной закрылась дверь тюрьмы.
Развод Андрей принял с обидным, ошеломляющим облегчением. Он даже не задал вопрос «почему?» или «что случилось?». На первой же встрече с её заявлением в руках он лишь развёл руками: «Ну, если тебе так лучше… Я, честно, устал от этой войны». Войны, в которой он сам никогда не участвовал, будучи лишь молчаливым зрителем.
Процедура была быстрой. На алименты муж подал сразу, в первый же день, как юрист ему посоветовал. Соня не спорила. Не спорила она и о детях. Когда её адвокат, молодая, подтянутая женщина, спросила на предварительной встрече: «Соня, вы будете претендовать на совместную опеку? У вас, учитывая обстоятельства – стабильная работа, отсутствие вредных привычек, есть все шансы. Вы же заберете детей?», Сона просто посмотрела в окно на мокрые крыши и покачала головой.
– Нет.
Одно короткое слово. Соня видела моментально вспыхнувшее в глазах юриста недоумение. Увидела бы и осуждение, если бы позволила себе встретиться с этим взглядом. Какая мать отдаёт детей? Та, у которой их отобрали ещё до того, как она успела по-настоящему взять их на руки. Та, у которой отняли не просто право голоса, а самое право быть матерью. Бороться означало вернуться в квартиру, суметь отобрать мальчиков у двух фурий. Она выбрала позорный, малодушный и единственно возможный для себя путь - побег.
Соня сняла крошечную студию на окраине, в новом микрорайоне, где соседи не знали друг друга в лицо. Устроилась бухгалтером в небольшую логистическую фирму. Платила алименты исправно, даже чуть больше положенного – словно откупные. Выкуп за свою свободу и свою вину. И каждое воскресенье, ровно в десять утра, она приезжала к детям.
Сыновья выходили к ней не сразу. Сначала появлялась Нина Петровна, провожая их, нарядных, с новыми гаджетами или игрушками в руках.
– На, хоть покорми нормально, – могла бросить она, всовывая Соне пакет с домашней едой. – А то у тебя там, скорее всего, одни полуфабрикаты. Кирилл, Лёва, слушайтесь… маму. – Слово «маму» она произносила с отчётливой паузой.
Кириллу сейчас было девять, Лёве – семь. Они были красивыми, ухоженными мальчиками, с хорошими стрижками и модной одеждой. Но совершенно чужими.
– Мам, купи вон тот конструктор! – командовал Лёва, едва они заходили в торговый центр, который стал их обычным воскресным маршрутом. Он тыкал пальцем в витрину огромного магазина игрушек.
– Лева, у тебя дома уже три больших конструктора, – слабо пыталась возразить Соня. – Может, сходим в парк? Покатаемся на лодке?
– Не-е-ет! – его голос сразу же набирал сводящую с ума громкость. – Хочу этот! Бабуля говорит, если очень сильно хочется, то надо купить! Ты что, совсем бедная? Денег жалеешь?
Кирилл, наблюдавший за сценой с видом опытного стратега, вступал в «переговоры»:
– Можно, мы тогда в кино? На новый фильм про супергероев. Купи попкорн самый большой и две колы. Бабушка всегда берёт.
– Кола вредная для зубов, – автоматически говорила Соня, чувствуя фальшь в собственных словах.
– Бабушка говорит, что вредно – это когда мало и плохого качества, – невозмутимо парировал Кирилл, уже доставая телефон, чтобы посмотреть сеансы. – А мы берём самую дорогую. Значит, она полезная. И попкорн с карамелью – это энергия.
Её робкие попытки установить хоть какие-то правила, провести границы, просто поговорить по-человечески, разбивались о броню их абсолютной, непоколебимой уверенности. Мир был для них гигантским супермаркетом, а люди – обслуживающим персоналом, который должен угадывать желания и немедленно их исполнять. В её лице они видели не мать, а не совсем адекватную, скучную воскресную няньку, которая почему-то говорит странные, непонятные вещи: «подожди», «не кричи на официантку», «нужно сказать “спасибо”».
Апофеозом стала история в кафе. Лёва, получив свой заказ, вдруг сморщился, как от лимона.
– Это что? – он ткнул пальцем в стакан с розоватым коктейлем.
– Клубничный, как ты просил, – улыбнулась юная официантка.
– Я хотел малиновый! МА-ЛИ-НО-ВЫЙ! – его крик был настолько резким, что за соседним столиком вздрогнула женщина с ребёнком. – Дура! Ты глухая, что ли? Бабушка говорит, вы все тут тупые!
Он схватил стакан и с размаху швырнул его на кафельный пол. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, розовая жидкость брызнула на ноги. Официантка покраснела. Кирилл, не отрываясь от своего планшета, лениво поддержал брата:
– Надо жалобу в приложении написать. Тогда сразу менеджер прибежит.
Сона, бормоча извинения, пыталась схватить Лёву за руку. Он вырывался, лягался, его лицо исказила чистая, неконтролируемая ярость.
– Отстань! Отстань, я сказал! Не имеешь права! Я бабушке позвоню! Она тебе устроит! Она сюда приедет и вас тут уволит!
В этот момент, уворачиваясь от ударов сына, Соня поймала свое отражение в огромном зеркале стены. Уставшее, осунувшееся лицо, беспомощно опущенные плечи. Руки, протянутые к сыну, но не решающиеся схватить его по-настоящему крепко. И она подумала, что, возможно, он прав. Она и вправду не имеет права. Не имеет права быть их матерью. Та женщина, которая могла бы ею стать, осталась там, в прошлом, в той квартире. Её растоптали, разобрали на винтики. И без нее слепили мальчиков – Кирилла и Лёву. Детей соответствующих высоким стандартам их семьи. А Сонин вклад был лишь биологическим, без права на голос.
Соня перестала пытаться бороться даже в эти короткие воскресные встречи. Они стали формальностью, ритуалом. Она водила их, куда хотели, покупала, что просили, молча слушала их бесконечные, восторженные рассказы о новых гаджетах, подаренных бабулей, о поездках с отцом на курорты, о том, как здорово, что у них большая комната.
Перед тем как вернуть детей бабушке, Соня иногда спрашивала:
– Ребята, а вам… со мной интересно?
Кирилл пожимал плечами:
– Нормально. Только ты скучная и вредная.
Лёва дополнял:
– Да. И небогатая. У тебя даже машины нет.
Они убегали к лифту, не оглядываясь. Она стояла и смотрела, как закрываются стальные двери, увозящие её кровь, её плоть, её самое большое поражение.