Что общего между разведчиком, цензурой и «Бриллиантовой рукой»? Невыдуманная история о том, как настоящий успех рождается не вопреки, а благодаря испытаниям.
Он не был веселым человеком. В этом парадокс, который будет понятен только нам, его современникам, пережившим тот же воздух эпохи. Леонид Гайдай, чье имя стало синонимом безудержного, очищающего хохота, сам смеялся редко. Его смех был глуховатым, сдержанным, больше похожим на короткий выдох, и появлялся он в минуты, когда все вокруг уже катались по полу. Его лицо в жизни — длинное, серьезное, с огромными очками в роговой оправе — было маской философа, вглядывающегося в суть вещей. А суть вещей редко бывает смешной. Война, боль, страх, абсурд бытия — вот его настоящие темы. Но он, как алхимик, взял этот свинец жизни и выплавил из него чистое золото смеха. Такова его тайна и его крест.
Он родился в городе с красивым, гордым именем — Свободный. Ирония судьбы начиналась уже здесь, в этом дальневосточном городке, куда его отец, Иов, был сослан за вольнодумство. Имя отцу дал, по семейной легенде, пьяный сельский поп: не было у бедной семьи поросенка для благодарности, вот и записал младенца именем библейского страдальца. Иов. Страдания действительно стали тенью этой семьи. Но оттуда, из этой крепостной и каторжной истории, произрастала и какая-то особая, упрямая внутренняя свобода. Не та, что на площади, а та, что внутри, в способности видеть мир под своим углом. Семья перебралась в Иркутск, в предместье Глазково, рядом с железной дорогой. Стук колес, запах угля и далей — этот ритм путешествий и перемен навсегда останется в его крови. Мальчишкой он был задирой, дрался, но и читал запоем — Маяковского, Зощенко. В этой двойственности — мальчишеская энергия и рано проснувшаяся мысль — уже угадывался будущий творец. Он учился играть на балалайке в кружке художественной самодеятельности и объездил с ним пол-Сибири. Жизнь была полной, шумной, обещающей.
А потом грянуло двадцать второе июня сорок первого. Он окончил школу за два дня до войны. И вместе со всеми мальчишками ринулся в военкомат. Тот самый знаменитый эпизод, который позже ляжет в основу приключений Шурика, не был выдумкой. Когда военком спрашивал: «Кто в артиллерию?», «Кто в кавалерию?», «Кто во флот?» — на каждый вопрос звучало одно и то же: «Я!». Это кричал длинный, худой парень Гайдай. Пока раздраженный офицер не оборвал его: «Да подождите вы, Гайдай! Дайте огласить весь список!». Он рвался на фронт со всем пылом юности, не ведая, что такое смерть. Ему дадут знать об этом сполна.
Сначала была Монголия, объездка лошадей. Потом — Калининский фронт, разведка. Он был хорошим разведчиком, командиром отделения, награжденным медалью «За боевые заслуги» за смелую вылазку. Но война — это не только подвиги, это грязь, холод и случай. Случай настиг его в марте сорок третьего под Великими Луками. Он подорвался на противопехотной мине. Ранение в ногу было тяжелым, осколки сидели глубоко. Врачи в госпитале думали об ампутации, но, узнав, что юноша мечтает о сцене, сделали, казалось бы, невозможное — ногу спасли. Он выходил, но стал инвалидом второй группы. И эта рана, физическая и душевная, не затянется никогда. Она будет молча ныть в плохую погоду, напоминать о себе воспалениями. И из нее, из этой черной воронки боли, странным образом начнет бить ключом тот самый смех, который станет лекарством для миллионов.
Он вернулся в Иркутск, в театр, где когда-то работал рабочим сцены. Теперь он стал актером, учеником театральной студии. Играл, в том числе и одну из главных ролей в «Молодой гвардии». Казалось, путь ясен. Но в нем уже зрело другое понимание. Он чувствовал, что его внешность, его типаж — не для длинной актерской карьеры. В нем просыпался режиссер, кукловод, тот, кто расставляет фигуры и дергает за ниточки. В сорок девятом он едет покорять Москву и поступает во ВГИК, в мастерскую к самому Александрову. И там, среди шумной студенческой братии, он встречает ее — хрупкую, светловолосую Нину Гребешкову. Она вспоминала, как чувствовала его присутствие за спиной, еще не видя: «Входит Гайдай — я чувствую его просто кожей». Он был старше, суровее, прошел фронт. Она стеснялась его. Но он взял ее «на роль» в свою учебную постановку, и так началась их сорокалетняя «пьеса» — брак, ставший тихой, нерушимой крепостью в мире съемочного хаоса.
Его первые шаги в кино были осторожными и некомедийными. Драма «Долгий путь» по Короленко. Но Михаил Ромм, мэтр советского кино, разглядел в нем что-то другое и посоветовал попробовать комедию. Гайдай попробовал. И создал «Жениха с того света» — едкую, абсурдистскую сатиру о человеке, которого бюрократическая машина признала мертвым и который не может доказать обратного. Фильм произвел эффект разорвавшейся бомбы на просмотре. Но не для всех. Министр культуры Николай Михайлов, человек, как о нем говорили, «без чувства юмора», назвал картину «пасквилем на советскую действительность» и пригрозил молодому режиссеру партбилетом. Фильм изрезали цензурой вдвое, изуродовали. Для Гайдая это был не просто удар — катастрофа. Он заболел, у него открылся туберкулез, а затем и язва желудка. Казалось, все кончено. Чтобы «искупить вину», он снял проходную, конъюнктурную картину «Трижды воскресший», которую ненавидел потом всю жизнь. И замолчал. Уехал в Иркутск, в отчаянии думая, что его путь в кино закончен.
Но творческая энергия, загнанная вглубь, ищет выхода. В тишине иркутской квартиры он писал. Писал то, что видел и чувствовал, но теперь — спрятав острую сатиру в оболочку безобидного, почти сказочного гэга. Так родились сценарии про пса Барбоса и троицу незадачливых жуликов — Труса, Балбеса и Бывалого. Он вернулся в Москву, нашел поддержку у того же Пырьева, собрал своих «мушкетеров» — Вицина, Никулина, Моргунова. Короткометражка «Пес Барбос и необычный кросс» стала сенсацией. Это был прорыв. Не политический, не социальный, а чисто эксцентрический, построенный на трюке, на ритме, на немой пластике Чаплина, которого Гайдай обожал с детства. Он нашел свою формулу, свой панцирь, как точно заметил режиссер Савва Кулиш: «Он создал некий панцирь, защищающий от неблагоприятной и агрессивной окружающей среды». Внутри оставался тот же чуткий, ранимый человек, но снаружи он теперь был мастером безопасного, но от этого не менее блистательного смеха.
И тогда наступила золотая эра. Три новеллы про Шурика — «Операция «Ы»» — лидер проката 1965 года. «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука», вошедшие в пятерку самых кассовых фильмов за всю историю советского проката. Это был феномен. Зрители шли в кинотеатры по нескольку раз, как на праздник. Фразы уходили в народ, становясь поговорками. Он создал не просто фильмы — он создал новый язык, на котором заговорила вся страна. Его комедии были глотком свободы. Там не было прямого вызова системе, но там был торжествующий абсурд, побеждающая наивность, человеческая хитрость, которая оказывается мудрее любых догм. Его гений был в поразительном чувстве ритма и детали. Он выстраивал комедийную сцену как музыкальную фразу, доводя ее до виртуозного финала. И он был безжалостен на съемочной площадке. Требователен до педантичности. Актёры могли дублировать одну реплику десятки раз, пока он не ловил ту самую, нужную интонацию. Он сам проигрывал все роли перед зеркалом, находя точные жесты и мимику. Он был не просто режиссером, он был скульптором смеха.
Но даже в зените славы его подстерегали испытания. Худсоветы принимали его шедевры в штыки. На обсуждении «Бриллиантовой руки» коллеги ругали всё: и Никулина («меньше, чем обычно»), и Светличную («не стоит играть соблазнительниц»), и Мордюкову, и Папанова («чудовищный пережим»), и песню «Остров невезения» («вставной номер»). Его уговаривали вырезать сцены. Он боролся, отстаивал, но где-то внутри, наверное, снова сжимался. Он никогда не забывал урок «Жениха с того света». Его комедии становились все более уютными, уходящими в классику — «12 стульев», «Иван Васильевич…», «Не может быть!» по Зощенко. Он экранизировал, но пропускал через себя, делая гайдаевским. Мечтал же он совсем о другом — об экранизации «Идиота» Достоевского и даже видел себя в роли князя Мышкина. Эта несыгранная драма — его большая невысказанная печаль. Он, прошедший ад войны и цензуры, чувствовал родную душу в «идиоте», в этом «положительно прекрасном человеке», раздавленном жестоким миром.
В быту он был прост, даже аскетичен. Всю жизнь прожил в одной кооперативной квартире, ездил на одной и той же «Волге», а позже — на «Жигулях». Деньги, слава, статус — всё это было для него фоном. Главным была семья — Нина и дочь Оксана. И работа. Он был однолюбом в самом прямом смысле. Его верность, его преданность тихому домашнему очагу были такой же частью его характера, как и упрямая настойчивость в профессии.
Последние годы стали для него тяжким испытанием. Старая рана ноги открывалась снова и снова, выходили осколки, мучила эмфизема легких. Он с трудом дышал, с трудом ходил, но работал. Снял «На Дерибасовской хорошая погода…» — горькую, почти ностальгическую комедию о русских эмигрантах. В ноябре девяносто третьего, в разгар политической смуты, он, уже больной, хотел пойти на митинг — поддержать демократов. Не пошел. Попал в больницу с воспалением легких. И умер от тромбоэмболии. Ушел тихо, как и жил, не создавая шума вокруг своего имени.
Что же он оставил нам? Не просто цитаты, которые мы повторяем, даже не фильмы, которые мы знаем наизусть. Он оставил нам индульгенцию. Право смеяться. В самой тяжелой, абсурдной, нелепой ситуации, которую рождала наша общая жизнь, он давал ключ — увидеть в ней не трагедию, а комедию положений. Он взял нашу общую боль — бюрократию, дефицит, неустроенность, страх — и превратил ее в универсальный язык смеха, который понятен и через десятилетия. Его герои — Шурик, Семен Семеныч Горбунков, инженер Тимофеев — это мы. Неудачливые, наивные, но в конечном счете побеждающие не силой, а добротой, смекалкой и верой в чудо.
Леонид Гайдай прожил жизнь человека, который глубоко видел трагедию, но выбрал служение комедии. Он не закрывал на боль глаза — он переплавлял ее. Его очки были не просто оптическим прибором, а линзами особого свойства, превращавшими гримасу эпохи в улыбку. Он был серьезным человеком, подарившим своей стране бесконечный, легкий, счастливый смех. И в этом его великое, тихое, почти святое предназначение. Когда сегодня в доме, среди родных, снова звучит: «Наши люди в булочную на такси не ездят!» или «Граждане! Храните деньги в сберегательной кассе!», он снова здесь. Не памятник, не бронза, а теплый, живой свет экрана, соединяющий поколения. Он заставил нас смеяться тогда, когда смеяться, казалось, было не над чем. И в этом — его бессмертие.
***