Тишина в доме Леонида была особенной — густой, пропитанной запахом формалина, пыли и старой шкуры. Комнаты не жили, а выстаивались рядами стеклянных глаз.
Бурый медведь в углу гостиной навечно замер в немом рыке. Лисица у камина оскаливала желтые клыки. С потолка свисали тушки сов и ястребов с расправленными крыльями, застывшими в полете к добыче, которой им уже не суждено было достичь.
Леонид не видел в этом ничего мрачного. Он видел вечность. Красоту, остановленную его руками. Тушки он брал где мог: у законных охотников, у молчаливых мужиков с сумками в багажнике, у профессиональных браконьеров. Иногда выходил в лес сам. Его ружье не знало промаха. Убивать ему нравилось, доставляло странное удовольствие, дарило чувство контроля и власти.
Он делал чучела на продажу и не плохо на этом зарабатывал. Неудавшиеся тушки или наоборот, особо ценные, необычные, красивые да и просто интересные, оставлял себе, для коллекции. За долгие годы коллекция собралась обширная - останки животных обитали в каждой комнате от прихожей до спальни. Он бы поставил пару меховых охранников и в ванной, да влажность губительно влияла на шкуры.
И ничто, как говорится, не предвещало....
Леонид проснулся от тихого, сухого звука, будто сломалась ветка внутри дома. Он лежал, вслушиваясь в привычную тишину. И услышал шорох. Не мышиный — тяжелый, волочащийся, будто по полу тащили что-то мягкое, но увесистое.
Воры - было первой мыслью таксидермиста-любителя. Слава о его шерстяной коллекции ходила далеко за пределами области, в ней были по-настоящему редкие экземпляры, подлинный эксклюзив. Первой мыслью Леонида было, что его хотят обокрасть - выкрасть его трофеи. Иные чучелки стоили не один миллион денежных единиц. Вот тебе и дохлые тушки, как величала их бывшая супруга Лени, сбежавшая от него много лет назад.
Движимый воздать воришкам по заслугам соленой дробью, он спустился в гостиную. До ружья в кабинете надо было еще добраться, и дорога пролегала через добрую половину первого этажа. Луна сквозь грязное окно освещала медведя. Его стеклянный глаз, казалось, следил за хозяином. Леонид махнул рукой — галлюцинация, усталость. Он повернулся к лестнице.
И замер.
Лиса. Она сидела не на своем месте у камина, а посреди коридора. Ее чучело было повернуто к нему мордой. Восковой нос, казалось, шевельнулся, вдыхая воздух.
«Бред», — прошептал Леонид, но холодная игла страха уже вошла ему под ребра.
Он сделал шаг к лисе. В тот же миг сзади раздался глухой удар. Он обернулся. Огромная голова лося, обычно висевшая над камином, лежала на полу. Ее стеклянные глаза были направлены прямо на него. А из шеи, набитой паклей, медленно выползали темные жуки-кожееды, будто слезы из пустых глазниц.
Паника, острая и дикая, ударила в виски. Леонид бросился к выходу. Но путь преградил волк. Его чучело, некогда застывшее в угрожающей позе, теперь двигалось. Деревянные лаги скрипели, проволочный каркас выгибался под мехом. Он не рычал. Просто молча щелкал челюстями, издавая сухой, костяной стук.
Откуда-то сверху, с чердака, донесся топот. Беспорядочный, дробный. Как будто множество копыт билось в замкнутом пространстве. Птицы под потолком начали шелестеть крыльями. Не летать — а именно шелестеть, как сухие листья.
Леонид отступил в свой кабинет — единственную комнату без готовых чучел, здесь хранились только заготовки и поделки в процессе работы. Он захлопнул тяжелую дубовую дверь и прислонился к ней спиной, дыша как загнанный зверь. В доме воцарилась тишина. Та самая, знакомая, мертвая тишина.
Он выдохнул. Наверное, ему показалось. Сыграло нервное напряжение.
Тогда он услышал скрип. Прямо за дверью. Медленный, тяжелый. Будто что-то большое и мохнатое терлось о дерево. Затем в щель под дверью просунулась клочковатая бурая шерсть. Пахнущая пылью, химикатами и чем-то древним, лесным.
Дверь не выдержала. Доски треснули с жутким хрустом. В проеме, заполняя его собой, стоял медведь. Его стеклянные глаза теперь горели тусклым, глубоким светом. Он шагнул вперед, и пол прогнулся под каркасом, обтянутым когда-то снятой с него же шкурой.
Леонид отполз к окну. За спиной зашелестели крылья. С потолка на него смотрели десятки птичьих глаз — ястребов, филинов, ворон. Их клювы щелкали в унисон.
Он оглянулся. Комната была полна. Лиса сверлила его взглядом у камина. Волк присел у кресла, готовясь к прыжку. Зайцы с пустыми брюшками выстроились в ряд. И все они молчали. Эта немая ненависть была страшнее любого рыка.
Медведь поднял лапу. Не быструю, а торжественную и неотвратимую. В ней не было жизни. Только холодная месть вещей, которым насильно придали подобие бытия.
Последнее, что увидел Леонид, — это свое собственное отражение в огромном черном стеклянном глазу. И в этом отражении он был маленьким, хрупким и до ужаса живым.
Утром дом был в идеальном порядке. Чучела стояли на своих местах, покрытые тонким слоем пыли. Только у медведя на лапе, тщательно вычищенной и навощенной, будто случайно осталось темное, ржавое пятно. А в центре стоял их новый компаньон, новое, свежее, еще пахнущее горячей кровью чучело - чучело Леонида....