«Хватит цепляться за эту халупу! Продавай, или я начинаю думать, что ты мне не доверяешь!» — Сережа швырнул ложку в тарелку так, что борщ брызнул на скатерть.
Я молча смотрела на красные пятна на белой ткани. Эту скатерть вышивала моя бабушка. Крестиком, мелким-мелким. Полгода работы. И борщ — по её же рецепту.
Мне пятьдесят три года. Двадцать восемь из них я замужем за этим человеком. И впервые за всё время я не узнавала своего мужа.
***
Началось всё полгода назад, когда умерла бабушка. Моя любимая баба Зина, которая вырастила меня, пока мама работала в две смены. Которая учила меня печь пироги, которая рассказывала сказки на ночь, которая откладывала с пенсии мне на свадьбу.
Квартиру она завещала мне. Однушка в хрущёвке, на пятом этаже без лифта, с видом на тополя, которые она сама сажала сорок лет назад. Маленькая, скромная. Но для меня — бесценная.
Мы с Сережей жили в его двушке. Нормально жили, грех жаловаться. Сын вырос, женился, уехал в другой город. Мы вдвоём. Работа, дом, огород на даче. Всё как у людей.
Бабушкину квартиру я сдавать не стала. Не смогла. Приезжала туда по выходным, сидела на её кухне, смотрела на её занавески. Плакала. Муж сначала понимал. Потом начал раздражаться.
«Тань, ну сколько можно? — говорил он. — Квартира пустует, деньги на ветер. Коммуналку платишь, а толку?»
Я отмалчивалась. Мне казалось — пройдёт время, и я решу, что с ней делать. Может, сдам. Может, внукам оставлю, когда появятся. Но продавать — нет. Это было выше моих сил.
***
А потом появилась Зинаида Павловна. Свекровь моя ненаглядная.
Нет, мы и раньше не были подругами. Она всегда считала, что её Серёженька заслуживал лучшей партии. Но терпели друг друга. Улыбались на праздниках. Я пекла ей торт на день рождения, она дарила мне крем для рук. Вооружённый нейтралитет.
Но тут она вдруг начала приезжать. Часто. Каждую неделю.
«Серёжа, сыночек, я тут подумала...» — начинала она и косилась на меня.
И они уходили шептаться на балкон. Или он провожал её до остановки — по часу. Возвращался задумчивый, смотрел на меня странно.
Я терпела. Думала — может, у неё проблемы какие. Здоровье там или с соседями. Мало ли. Она всё-таки одна живёт. Свекровь есть свекровь.
А потом Серёжа пришёл с новостью.
«Тань, садись. Разговор есть».
Я села. Сердце ёкнуло — так он говорил, когда сообщал серьёзное. Когда его сокращали с работы. Когда сын попал в аварию. Когда мама моя в больницу попала.
«Мы с матерью всё обсудили, — начал он торжественно. — Она отдаёт нам свой участок. Двенадцать соток! Представляешь?»
Я не понимала.
«Какой участок?»
«Ну, в Сосновке. Папаня покойный когда-то купил. Мама там одна не справляется, забросила всё. А мы построим дом! Настоящий, большой! Уедем из этого муравейника, будем жить на природе. На пенсии самое то!»
Я растерялась. Мысль была красивая. Домик за городом, свой сад, тишина... Мы иногда мечтали об этом. Но откуда деньги? Пенсии у нас небольшие. Откладывали, конечно, но на дом — смешно.
И тут Серёжа посмотрел мне в глаза. Прямо. Нехорошо как-то.
«Продадим бабкину квартиру — и хватит на всё. На дом, на отделку, на мебель. Заживём!»
Вот оно что.
***
Я отказала. Сразу. Твёрдо.
«Сережа, я не могу. Это бабушкина память. Я не готова».
Он надулся. Потом попытался по-другому.
«Тань, ну пойми — это же для нас. Для семьи. Что тебе эта однушка? Старая, убитая. А тут — дом! Мы же вместе мечтали!»
«Мы мечтали накопить. Или кредит взять. Но не так».
«Кредит в нашем возрасте? Ты в своём уме? Да нам никто не даст!»
Разговор заходил в тупик. Мы поругались. Потом помирились. Потом поругались снова.
И так — неделя за неделей.
Серёжа менял тактику. То ласковый, то обиженный. То злой, то несчастный.
«Ты мне не доверяешь», — говорил он.
«Ты меня не любишь».
«Ты эгоистка».
«Ты за старые стены держишься, а на мужа — плевать».
Я слушала и плакала по ночам. Может, я правда эгоистка? Может, надо уступить? Двадцать восемь лет вместе — неужели квартира важнее?
Но что-то внутри упиралось. Что-то бабушкиным голосом шептало: «Не отдавай, внученька. Не отдавай».
***
Свекровь подключилась открыто.
Приехала в воскресенье, села на кухне, чай пьёт. Я пироги поставила — она даже спасибо не сказала. Ну ладно, привыкла.
«Татьяна, — начала она сладким голосом. — Я понимаю, тебе тяжело. Бабушка умерла, память там, всё такое. Но пойми — жизнь продолжается».
Я молчала. Резала хлеб.
«Серёжа так переживает! Он всю жизнь мечтал о своём доме. Мужчине важно чувствовать себя хозяином. А ты ему отказываешь. Как так можно?»
«Зинаида Павловна, — осторожно сказала я, — это моё наследство. Мне решать».
Она поджала губы.
«Вот оно как. Твоё, значит. А семья? А муж? Когда замуж выходила — обещала что? Быть вместе, делить всё пополам!»
Мне хотелось напомнить, что и муж обещал уважать и беречь. Но промолчала.
«Дом будет на участке, — продолжала свекровь. — На моём участке. Я вас пускаю, можно сказать. А ты жадничаешь».
Тут я не выдержала.
«Подождите. На вашем участке? То есть дом будет строиться на вашей земле?»
«Ну да. А что такого? Земля моя, дом — ваш. Всё честно».
Я похолодела. Вот оно. Вот где собака зарыта.
«Но если земля ваша, то и дом автоматически...»
«Ой, не начинай! — махнула она рукой. — Что ты выдумываешь? Мы же семья!»
Серёжа сидел рядом и молчал. Смотрел в окно. Как будто его это не касалось.
***
После этого разговора я не спала три ночи.
Полезла в интернет. Почитала. И обомлела.
Всё верно. Если дом строится на чужом участке — он принадлежит владельцу земли. Даже если деньги вложили другие люди. Доказать потом что-то почти невозможно. Я бы осталась и без квартиры, и без дома.
Но может, я зря подозреваю? Может, свекровь просто глупая, не понимает юридических тонкостей? А Серёжа — он-то честный, он не мог...
Я решила поговорить с ним. Напрямую.
«Сережа, а давай по-другому. Мы продаём бабушкину квартиру, но дом оформляем на нас двоих. А участок мама перепишет на тебя. Чтобы всё честно было».
Он помрачнел.
«Ты совсем с ума сошла? Маму обижать? Она старенькая, ей спокойствие нужно! Она участок не отдаст, это её единственная память об отце!»
«Но я должна отдать свою память о бабушке?»
«Это другое! Квартира — это деньги. А участок — это... ну... земля. Святое».
Я смотрела на него и не узнавала. Тот ли это человек, за которого я вышла замуж? Который носил меня на руках, который плакал, когда родился сын, который держал меня за руку, когда умирала мама?
«Сережа, я не буду продавать квартиру. Это окончательно».
Он встал. Хлопнул дверью. Ушел к матери.
Вернулся через три дня.
***
Давление усилилось.
Теперь мне звонили родственники. Его сестра, которая жила в Самаре и раньше вообще нами не интересовалась.
«Тань, ну ты чего? Серёжа такой расстроенный! Мама плачет! Ты что, хочешь семью разрушить из-за какой-то квартиры?»
Потом его друг, Виталик.
«Татьяна, по-соседски говорю — уступи мужику. Мужик должен чувствовать себя хозяином. А то уйдёт — будешь одна со своей квартирой куковать».
Мне стало страшно. Неужели я и правда неправа? Неужели все вокруг видят то, чего не вижу я?
Сын позвонил. Мой Павлик, моя кровиночка.
«Мам, папа сказал, вы ругаетесь. Что случилось?»
Я рассказала. Честно, как есть.
Павлик помолчал. Потом сказал:
«Мам, не продавай. Не надо. Это нехорошая схема. Если папе нужен дом — пусть ищет другие варианты. Ты не виновата».
Я заплакала. От облегчения. Хоть один человек на моей стороне.
***
Серёжа почти перестал со мной разговаривать. Приходил с работы, ужинал молча, уходил к телевизору. Ночевал на диване.
«Когда надумаешь — скажешь», — бросил он однажды.
Я жила как в тумане. Делала всё механически — готовила, убирала, стирала. Для человека, который смотрел сквозь меня.
Свекровь приезжала теперь без предупреждения. Заходила с ключом, который Серёжа ей дал.
«Ой, а я думала, вас нет!» — и оставалась на весь день.
Сидела, смотрела на меня. Комментировала.
«Что-то ты похудела. Нервничаешь? Совесть мучает?»
«Борщ у тебя жидкий. Мой Серёжа любит погуще».
«Шторы бы поменять. Старомодные какие-то».
Я терпела. Скрипела зубами — и терпела.
Однажды она позвонила Серёже при мне. Громко, на весь дом:
«Сынок, я риелтору звонила! Говорит, бабкину квартиру можно быстро продать, там хороший район. Миллионов за пять уйдёт!»
Серёжа что-то ответил.
«Да уговоришь, никуда не денется! Бабы — они такие, поупрямятся и сдаются. Ты надави ещё — и всё будет!»
Она обернулась, увидела меня в дверях кухни. Даже не смутилась.
«А, ты здесь. Чаю мне сделай, что встала?»
***
Это был вторник. Я запомнила, потому что во вторник обычно ездила на кладбище к бабушке.
Приехала пораньше. Думала — зайду домой, переоденусь и поеду. Открыла дверь тихо — не хотела будить Серёжу, если он ещё спит.
Но он не спал.
Голоса на кухне. Его и её. Свекрови.
Я замерла в коридоре.
«...сейчас продаст, и мы в шоколаде. Дом построим, заживём. А она никуда не денется — куда ей идти?»
Это — свекровь. Довольным, сытым голосом.
«Мам, ну а если не согласится? Упёртая она стала».
«Сынок, ты мужик или кто? Пригрози разводом — сразу прибежит! Куда она без тебя? Ни кола ни двора. Квартиру продаст, деньги в дом вложит, а дом — на мне. Захотим — выгоним. Не захотим — пусть живёт, полы моет».
Серёжа засмеялся.
«Мам, ну ты даёшь! Жёстко».
«А что? Я двадцать восемь лет терплю эту курицу. Хватит. Пора и мне пожить нормально. Домик большой, банька... Красота!»
«Ладно, уговорил, — Серёжа хихикнул. — Сегодня поговорю с ней. По-мужски».
«Вот и умница. А я пока прикину, какие обои в гостиную хочу...»
Я стояла и не дышала.
Вот оно. Вся правда. Голая, страшная, без прикрас.
Двадцать восемь лет. Двадцать восемь лет я варила ему борщи, стирала носки, терпела его храп, его настроения, его мать. Родила сына, похоронила родителей, работала наравне.
И вот — «курица». «Выгоним». «Пусть полы моет».
Что-то внутри меня щёлкнуло. Как выключатель.
***
Я тихо вышла из квартиры. Поехала к бабушке на кладбище, как и планировала.
Села на скамейку у могилы. Смотрела на фотографию. Баба Зина улыбалась мне — молодая, красивая, с косой вокруг головы.
«Спасибо, бабуль, — прошептала я. — Спасибо, что предупредила. Спасибо за квартиру. Я её сохраню. Обещаю».
Потом достала телефон. Позвонила Павлику.
«Сынок, мне нужна помощь. Ты говорил, у тебя друг — юрист?»
***
Следующие две недели я играла роль. Самую важную роль в своей жизни.
Улыбалась Серёже. Кивала свекрови. Говорила «да, наверное, вы правы» и «мне нужно ещё подумать».
А сама — действовала.
Юрист Павлика, молодой парень Дима, всё объяснил. Квартира — моё наследство, на неё муж не имеет права. При разводе она остаётся со мной. Но нужно собрать документы, подтвердить, что я вступила в наследство по закону.
Я съездила к нотариусу. Подняла все бумаги. Сделала копии.
Тихо, незаметно переложила свои вещи в сумку. Паспорт, документы на квартиру, бабушкины украшения, фотографии. Всё, что было мне дорого.
Отвезла к подруге Наташке. Она ни о чём не спрашивала — просто обняла и сказала: «Держись, Танюха».
И вот настал день.
***
Серёжа пришёл с работы торжественный. Вид у него был — как у кота, который съел канарейку.
«Тань, садись. Разговор есть».
Снова эта фраза. Как тогда, в начале.
Я села. Сложила руки на коленях. Смотрела на него спокойно.
«Я всё обдумал, — начал он важно. — Мы с тобой двадцать восемь лет вместе. Я тебя люблю. Но дальше так продолжаться не может».
Он сделал паузу. Для драматического эффекта, наверное.
«Или ты завтра едешь к риелтору и выставляешь квартиру на продажу — или я подаю на развод».
Вот так. Ультиматум.
Я молчала. Смотрела на его лицо — самодовольное, уверенное. Он был уверен в победе. Куда я денусь?
«Тань, ну? — он начал нервничать. — Ты слышала, что я сказал?»
Я встала. Медленно. Подошла к серванту. Достала папку, которую припрятала заранее.
«Слышала, Серёж. Всё слышала. И во вторник тоже — всё слышала».
Он побледнел.
«К-какой вторник?»
«Когда ты с мамой обсуждал, как вы меня выгоните. Как я буду у вас полы мыть. Как вы «в шоколаде» будете».
Молчание.
«Тань, ты неправильно поняла...»
«Серёж, — я улыбнулась. Спокойно, почти ласково. — Я двадцать восемь лет тебя знаю. Думаешь, не пойму?»
Я открыла папку. Достала бумаги.
«Вот заявление на развод. Я уже подала. Вот копии документов на квартиру — она моя, по наследству, ты на неё права не имеешь. Юрист подтвердил. Вот опись нашего совместного имущества — твою двушку делить не буду, мне не нужно».
Серёжа смотрел на меня так, будто видел впервые.
«Ты... ты не посмеешь...»
«Уже посмела. Вещи мои у подруги. Завтра перееду в бабушкину квартиру. На развод можешь не являться — суд и без тебя решит».
Я собрала бумаги обратно в папку.
«А маме своей передай — обои в гостиную пусть сама выбирает. В её доме. На её земле. На её деньги».
И вышла.
За спиной что-то грохнуло — он бросил чашку в стену. Потом — крик:
«Танька! Стой! Давай поговорим!»
Я не обернулась.
***
Развод оформили через три месяца. Серёжа пытался и угрожать, и умолять. Звонил по пять раз на дню. Приезжал под окна. Писал сообщения — то злые, то жалобные.
«Тань, я погорячился. Давай всё вернём. Я маме скажу, чтоб не лезла...»
Я не отвечала. Сменила номер. Поставила железную дверь.
Свекровь тоже явилась один раз. Стояла под окнами, кричала на весь двор:
«Ты пожалеешь! Одна сдохнешь! Кому ты нужна, старая кошёлка!»
Соседи вызвали полицию. Больше она не приходила.
***
Прошёл год.
Я живу в бабушкиной квартире. Сделала небольшой ремонт — покрасила стены в светлый, повесила новые шторы. Но занавески на кухне оставила её — с вышитыми ромашками.
Сын приезжает каждый месяц. Привозит внучку — ей уже три года. Она топает по паркету, который помнит мои детские шаги. Смотрит в окно на тополя. Говорит: «Баба Таня, там птичка!»
Я печу пироги. По бабушкиному рецепту.
А что Серёжа? Слышала от общих знакомых — живёт с матерью. Дом так и не построили — денег нет. Участок зарос бурьяном. Свекровь болеет, он за ней ухаживает.
Не скажу, что злорадствую. Нет. Просто... Всё вернулось к ним. Как бумеранг.
Я иногда думаю — а что, если бы я не услышала тот разговор? Если бы поверила, уступила, продала?
Сидела бы сейчас в чужом доме. На чужой земле. С людьми, которые считали меня «курицей». И мыла бы полы.
Бабушка меня спасла. Даже после смерти — спасла.
***
Знаете, девочки, я всю жизнь думала, что семья — это когда уступаешь. Когда терпишь. Когда молчишь ради мира.
А оказалось — семья это когда тебя уважают. Когда не строят схемы за твоей спиной. Когда твоё «нет» — это «нет», а не повод для манипуляций.
Мне пятьдесят четыре года. Я живу одна. И я счастлива.
Может, это странно звучит. Но это правда.
А как бы вы поступили на этом месте? Простили бы мужа, если бы он извинился? Или тоже ушли бы? Напишите в комментариях — мне правда интересно ваше мнение.