Говорят, что времена меняются, когда деревья были большими, было хорошо, а сейчас все плохо. Но давайте поверим эту слегка заплесневелую истину классикой. А если быть еще точнее, то книгой, которую, цитируют и приводят в пример на уроках литературы едва ли не чаще, чем Библию.
Мигель Сервантес. Дон Кихот Ламанчский.
Глава XLVIII, которую я предлагаю слегка прошерстить, как и раз и содержит волнующие нас темы, втиснутые Сервантесом в диалог каноника и священника: в коей каноник продолжает рассуждать о рыцарских романах, равно как и о других предметах, достойных его ума.
Начнем с каноника (каноник - католический соборный священник, то бишь перед нами диалог двух священников):
«Известно, – говорил я себе, – что все или, во всяком случае, большинство современных комедий, основанных на вымысле, равно как и на событиях исторических, – гиль и что в них нет ни складу ни ладу, а между тем чернь смотрит их с удовольствием, одобряет их и признает за хорошие, хотя они отнюдь не заслуживают подобной оценки; авторы, которые их сочиняют, и актеры, которые их представляют, говорят, что иными они и не должны быть, ибо чернь любит-де их такими, каковы они есть, а те, в которых есть связь и в которых действие развивается, как того требует искусство, удовлетворяют, мол, двух-трех знатоков, всем же остальным их мастерство – не в коня корм, и что авторам и актерам кусок хлеба, который им дает большинство, важнее мнения немногих, следственно, то же самое получится и с моим романом: я буду ночи напролет корпеть, только чтобы соблюсти указанные правила, а в конце концов выйдет, что я вроде того портного, который со своим прикладом шьет и за работу денег не берет.
Как видим, прошло 500 с лихвой лет, но мало что изменилось. Возьмем для примера все наши недавние комедии, где авторы потакают низменным вкусам публики. И вкус это, увы, не меняется. И успех, как бы нам это не нравилось, у этого сорта комедий имеется. И ничего с этим не поделаешь. Публика – дура, она ест в основном то, что дают.
Но каноник не согласился бы с нами:
Значит, виновата не публика, которая якобы требует вздора, а те, кто не умеет показать ей что-нибудь другое. Ведь не дребедень же Наказанная неблагодарность, Нумансия, Влюбленный купец, Благородная соперница и некоторые другие комедии, принадлежащие перу поэтов просвещенных и принесшие славу и почет сочинителям и доход тем, кто в них участвовал».
В диалог вступает священник (по сути, как я уже отмечал выше) это диалог двух священников), лицо, которое играло в романе немалую роль. Замечательно, что его рассуждения отличные от лицемерных велеречивых наших отцов церкви, которые в большинстве своем не образованы и вопиюще безграмотны, они готовы хвалить любую чушь, одобренную сверху или очень важными и нужными людьми. Впрочем, дадим слово священнику:
Ну, а комедии божественные? Сколько тут напридумано чудес, которых никогда и не было, сколько событий апокрифических, сколько тут всего напутано, вроде того, что чудеса одного святого приписываются другому! Да и в комедиях светских сочинители осмеливаются изображать чудеса только на том основании и из тех соображений, что чудеса и, как это у них называется, превращения сильно действуют на воображение невежественного люда и привлекают его в театр.
Я бы, конечно, поспорил с каноником по поводу сути комедий, поскольку природа комического меняется. И то, что вчера было смешным, сегодня кажется диким и наоборот.
Вы, ваша милость, затронули предмет, пробудивший во мне давнюю неприязнь к нынешним комедиям, не менее сильную, чем к рыцарским романам, – сказал на это священник, – ведь по словам Туллия, комедия должна быть зеркалом жизни человеческой, образцом нравов и олицетворением истины, меж тем как нынешние комедии суть зеркала бессмыслицы, образцы глупости и олицетворения распутства.
Но все же выводы двух спорщиков неутешительны.
И все это делается в ущерб истине, наперекор истории и бросает тень на умы Испании, ибо чужеземцы, строго соблюдающие законы комедии, видя наши нелепости и несуразности, почитают нас за варваров и невежд.
Россия в этом ряду ничем, к сожалению, а может, и, к счастью, ничем особым не выделяется. Мы невежественны и умны настолько, насколько и другие: итальянцы, французы, англичане, американцы, китайцы и другие.
Поэтому не говорите: «О, времена, о, нравы!», закатив от возмущения очи горе. Возможно, вы не читали классиков. В частности Томаса Карлейля, который сказал однажды:
Человек не должен жаловаться на времена — из этого ничего не выходит. Время дурное: ну что ж, на то и человек, чтобы улучшить его…