Квитанция из турагентства лежала на кухонном столе, как обвинительный акт. Яркая, с логотипом пальмы и моря. Сергей поднял ее, медленно прочитал, и лицо его стало каменным. Он молча положил бумагу обратно, прошелся по кухне, посмотрел в окно на наш панельный двор.
— Почему ты оплатила своей маме путевку? — спросил он, и его голос был тихим, плоским, от этого стало еще страшнее.
Я стояла у раковины, вытирала одну и ту же тарелку.
— Маме врач рекомендовал море, дышать.
— Я в курсе. Но почему ты? Без обсуждения. За наш счет.
«Наш счет» прозвучало как удар. Он повернулся ко мне. Его глаза, обычно усталые, но добрые, сейчас были сухими и колючими.
— Объясни. Я жду.
Я положила тарелку. Понимала, что сейчас скажу не то, найду не те слова. Но молчать было нельзя.
— Потому что мы можем. А брат не может.
— Ура, — сказал он без эмоций.блокировка. Ипотека над нами висит пять лет как дамоклов меч, ты в декрете, я на двух работах горбачусь, а мы можем. Замечательно.
Он подошел ближе.
— Сколько?
— Сто двадцать тысяч, — выдохнула я.
Он закрыл глаза, будто от физической боли. Процентов десять наших общих накоплений. Его рука сжала спинку стула так, что побелели костяшки.
— В отпуск к морю мы с тобой не ездили три года. Внучке, он кивнул в сторону комнаты, где спала наша трехлетняя Лиза,, зимний комбинезон купить— ползарплаты. А твоей маме — сразу на море. Крым, да?
— Да.
— Понятно. И она, конечно, уже всем родственникам радостно растрепала, какая у нее золотая дочка?
Он не кричал. Он говорил тихо, отчеканивая каждое слово, и это было в тысячу раз хуже.
Это началось не с путевки. Все началось с дачи.
Мамина дача — шесть соток под городом, старенький домик. После папы она осталась ей в наследство. И ездила она туда каждые выходные, копалась в огороде, растила яблони. А мы с братом Димой жили в городе, в своих квартирных вопросах. У Димы, вечные долги, у нас ипотека.
И вот позвонила мама, голос дрожал.
— Приезжай, дочка. Сосед, тот, что с нового участка, забор перенес. На метр на мою землю залез. Говорит, документы у него есть. Я одна, не знаю, что делать.
Я примчалась. На участке стоял крупный мужчина, лет пятидесяти, и тыкал пальцем в какие-то бумаги.
— Ваша мать неправильно межу понимает. У меня все по закону.
— Земельный спор, — шепнула мама. — Он мне уже полгода покоя не дает.
Мы поехали к юристу, платили за консультации. Оказалось, у соседа действительно «липовая» схема, но чтобы его остановить, нужен суд. Нужны деньги. У мамы — только пенсия. Я предложила Диме скинуться.
— У меня нет, — сказал он просто. — Кредит на машину. И ты знаешь, это вообще мамины проблемы. Зачем ей эта дача в ее годы? Пусть продает, нам же проще будет, наследство разделим.
Я посмотрела на него и поняла — помощи не будет. Помощником он не был никогда.
А мама… Мама всегда тянула на себе всё. После смерти папы мы с Димой были подростками. Она не вышла больше замуж, работала бухгалтером, считала каждую копейку, но на наши «хочу» всегда находила. Мне на выпускное платье, Диме на первый мопед. Она нам не «давала», она «вкладывала». А себе отказывала во всем. Последние годы здоровье пошатнулось — давление, одышка. Врач настаивал — климат сменить, море, воздух. Она отмахивалась — «да что вы, какие курорты, у меня огород».
И вот этот земельный спор, эта нервотрепка с соседом-хамом… Она стала худеть, плохо спать. Я видела ее глаза — усталые, беспомощные. Как тогда, после папы. Она не просила помощи. Она никогда не просила. Она просто молча несла свой крест, будто так и должно быть.
А Сергей… Сергей хороший. Он не жадина. Но он вырос в другой семье, где считали вслух, где «твое, это твое, мое, это мое». Его раздражала моя «вечная ответственность» за родню. Особенно за брата, который вечно «в проектах» и без гроша. «Ты ему не сестра, ты ему кошелек с ножками», — говорил он.
Суд по даче был назначен через месяц. Мама ходила как в воду опущенная. И тут ее старая подруга, вернувшаяся из Крыма, принесла фотографии. Мама смотрела на них, и в ее глазах появился какой-то далекий, забытый свет.
— Красиво… — сказала она просто. — Как при папе мы ездили. Помнишь?
Я помнила. Я была маленькой. Море казалось бесконечным и теплым. И они с папой смеялись.
Идея пришла внезапно, как озарение. Не ждать суда, не копить на адвоката. Взять и купить ей эту путевку. Сейчас. Подарить ей не просто отдых, а глоток того воздуха, того смеха. Пусть она вспомнит, что она не только мать, бабушка и владелица спорных шести соток. Пусть она поживет для себя. Всего десять дней.
Я подсчитала — наши накопления, «подушка безопасности». Мы откладывали на непредвиденное. Разве это не оно? Разве мамино здоровье и покой — не самое важное? Я думала — расскажу Сергею вечером, он поймет. Он же видит, как я переживаю. Он должен понять.
Я пошла в агентство, оплатила все. Весь вечер ходила с чувством легкой эйфории. Я сделала это! Я, дочь, могу дать маме кусочек счастья. Не просить Диму, не клянчить, а взять и сделать. Я чувствовала себя сильной.
Я вернулась домой на высокой ноте. Лиза рисовала, Сергей пришел с работы рано, что было редкостью. Он выглядел уставшим, но спокойным.
— Как день? — спросил он, разогревая ужин.
— Отлично! — не удержалась я. — Знаешь, я маме…
В этот момент в дверь позвонили.
На пороге стояла свекровь, Анна Васильевна. С двумя огромными сумками.
— Приехала к вам погостить, недельки на две, — объявила она бодро, проходя в прихожую. — У нас в доме ремонт, пыль, грохот. Решила к внучке приехать.
Мир рухнул в секунду. Сергей, увидев мать, просиял. Он обнял ее, забрал сумки. Они всегда были очень близки. Анна Васильевна — сильная, властная женщина, которая считала нашу квартиру продолжением своего пространства.
— О, а что это? — Она сразу заметила на столе яркую папку от турагентства, которую я не успела убрать. Быстро открыла. — Путевка в Крым? На кого? На вас? — Ее голос стал заинтересованно-острым.
Я застыла. Сергей посмотрел на меня, потом на мать, потом снова на меня.
— Это не нам, — тихо сказал я.
— А кому? — не отставала свекровь.
— Моей маме. Я купила путевку моей маме.
Воцарилась тишина. Анна Васильевна медленно закрыла папку, положила ее на стол. Ее лицо выражало вежливое, ледяное недоумение.
— Твоей маме? На море.А мы тут, она широко жестом обвела нашу тесную кухню, в ипотеке живем, внучку растим. Интересно.
Сергей не сказал ни слова. Но я увидела, как его понимание, его возможное прощение — все это испарилось под пристальным, оценивающим взглядом его матери. Он почувствовал себя не мужем, которого нужно понять, а мальчиком, которого выставили дураком перед своей родительницей.
Все, что случилось потом — его холодность за ужином, вопросы свекрови о стоимости путевки («Ого, дорого же нынче на море!»), ее рассказы о том, как она сама никуда не ездит, чтобы нам не обременять, — все это было просто предвестием. Главный удар прозвучал утром, после ее приезда. Тот самый, с квитанцией на столе.
Его вопрос повис в воздухе. «Почему ты оплатила своей маме путевку?»
Я перевела дух. Всю ночь не спала, думала. И сейчас, глядя на его каменное лицо и слыша из гостиной голос свекрови, которая играла с Лизой, я поняла, что объяснять и оправдываться — бесполезно. Нужно просто говорить правду. Не ему. Себе.
— Я оплатила ее, сказала я четко, потому что она моя мама. И я могу это сделать. Потому что за всю свою жизнь она ни разу не попросила для себя ничего. Ни денег, ни помощи, ни отдыха. Она только отдавала. Мне. Брату. Внучке. Потому что у нее отняли кусок ее земли, и она не может с этим справиться, а помочь ей некому. Потому что у нее одышка, и врач сказал — море. Потому что я боюсь, что если не сейчас, то может быть поздно. И мне плевать, что подумает твоя мама или кто-то еще. Я не украла эти деньги. Это наши общие накопления, да. И я должна была посоветоваться. Не посоветовалась. Вина моя. Но само решение — не вина. Это мой долг. Не денежный. Человеческий.
Я замолчала. Сергей смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Гнев начал отступать, уступая место чему-то другому — удивлению, может быть. Он привык видеть меня виноватой, суетливой, вечно мечущейся между семьей и родней. А сейчас перед ним стояла женщина, которая говорила твердо и без истерики. Которая приняла решение и готова нести за него ответственность.
Из гостиной донесся смех Лизы. И голос Анны Васильевны:
— Бабуля тоже хочет на море! Но наша мама не бабушке купила, а другой бабушке!
Сергей отвернулся, подошел к окну. Помолчал долго.
— Ты права в одном, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты должна была спросить. Мы — семья. Решаем вместе. Даже если решение будет таким же.
Потом он повернулся. Его лицо все еще было строгим, но уже не каменным.
— Моя мама приехала погостить. На две недели. И она будет каждый день вставлять шпильки по поводу этой путевки. Ты готова к этому?
— Готова, — ответила я. Потому что это была правда. Теперь я была готова ко всему.
— И насчет денег… — он вздохнул. — Мы их, конечно, не вернем. Но следующий год будет очень тугим. Готовы?
— Готовы.
В его словах не было прощения. Но было признание. Признание моего права принимать такие решения. Пусть и с ошибкой в форме. Это была первая, крошечная победа. Не над ним. Над тем вечным чувством вины, что я должна всем сразу и всегда поступаю неправильно.
Мама уехала в Крым. Она звонила каждый день, и в ее голосе звучало что-то новое — легкое, почти девичье. «Здесь воздух, дочка, им дышишь и будто пьешь его… Спасибо тебе».
Анна Васильевна, как и предсказывал Сергей, не упускала случая. За завтраком, глядя на яйцо, могла сказать: «Наверное, на море яичница вкуснее». Или, видя, как я считаю деньги на продукты: «Ну да, после таких трат приходится считать».
Я не оправдывалась. Я просто молчала или коротко соглашалась: «Да, приходится». Это ее злило еще больше.
И вот в один из вечеров, когда Сергей задержался на работе, она не выдержала. Мы сидели на кухне, она пила чай, я складывала детские вещи.
— Я все понять пытаюсь, — начала она с фальшивым сочувствием. — Ну, любишь ты свою мать. Но не до же такой же степени? У нас ведь тоже внучка растет, ей образование нужно, своя комната… А ты — раз! — и сто двадцать тысяч на ветер. На отдых. Это же эгоизм чистой воды.
Я отложила кофточку. Подняла на нее глаза.
— Анна Васильевна. Вы к нотариусу ходили? Завещание оформлять?
Она опешила.
— При чем тут…
— При том. У вас две квартиры. Одну вы сдаете, в другой живете. Вы не раз говорили, что все это — ваш сын, мой муж, унаследует. И он будет распоряжаться. Верно?
Она кивнула, насторожившись.
— Вот и я хочу, чтобы моя мама, пока может, хоть немного воспользовалась своим наследством. Не деньгами. Своей жизнью. Которую она положила на нас.бра. Я купила ей не просто путевку. Я купила ей немного ее собственной жизни назад. Если это эгоизм, то да. Я — эгоистка.
Я сказала это спокойно, без вызова. Просто как констатацию. Анна Васильевна смотрела на меня широко открытыми глазами. Она ждала слез, оправданий, слабости. А увидела силу. Ту самую силу, которой она всегда гордилась в себе. Внутри нее что-то перещелкнуло. Она ничего не сказала. Молча допила чай, встала и вышла из кухни. Больше о путевке она не заговаривала ни разу.
Сергей вернулся поздно. Я сидела в темноте в гостиной.
— Где мама? — спросил он тихо.
— У себя в комнате. Спит, наверное.
Он сел рядом. Помолчали.
— Она сегодня звонила, — сказал я. — Мама. Говорит, ходила по набережной, смотрела на закат. Вспоминала папу. Говорит, спасибо.
Сергей кивнул в темноте.
— И Лиза сегодня сказала новое слово, — добавила я. — «Море». Показала на открытку.
Он взял мою руку. Его пальцы были теплыми и шершавыми.
— Ладно, — выдохнул он. И в этом одном слове было все — и усталость, и принятие, и даже какая-то гордость. Гордость за меня. За нас. — Ладно. Пусть отдыхает твоя мама. Заслужила.
Мы сидели так в тишине, слушая, как за стеной посапывает наша дочь. Ипотека никуда не делась. Свекровь уезжала еще через неделю. Долги, квартирный вопрос, огород — все оставалось на своих местах. Но что-то внутри встало на свои места. Что-то важное и незыблемое.
Я не смотрела в окно. Не пила чай. Я просто сидела, держа за руку мужа, и слушала тишину. В ней не было никакого особенного смысла. В ней был покой.