То, что произошло в последние часы, не было ни побочным эпизодом американо-иранских контактов, ни техническим сбоем вокруг сроков или мест встреч. По своей внутренней логике это был полноценный раунд противоборства — без выстрелов, но с полной концентрацией политической и военной воли.
Регион за считанные часы вошёл в состояние предельного напряжения. Переговоры объявлялись — и тут же рушились. Сигналы сменялись предупреждениями, утечки угроз — внезапными решениями, принимавшимися почти мгновенно. Над всем этим стоял один вопрос, не допускавший двусмысленности: идёт ли регион к войне — или дверь переговоров откроется вновь, но уже на других условиях.
Вашингтон оказался втянут в момент, когда привычные формулы давления перестали работать.
В предшествующие дни сложилась конфигурация факторов, которая в конечном счёте вынудила Соединённые Штаты вернуться к переговорному треку, сведённому к одному-единственному досье — ядерному.
Тегеран согласился на многосторонний формат в Стамбуле с участием Турции, Саудовской Аравии, Египта, Катара, Омана и Пакистана, но выдвинул жёсткое предварительное условие: двусторонний раунд, ограниченный исключительно ядерной проблематикой. Без ракет. Без региональных союзов. Без расширения повестки.
Американская администрация попыталась использовать предложенный формат как плацдарм для давления. Ставка была очевидна: превратить переговоры в инструмент принуждения, втянув в них иранскую ракетную программу и всю архитектуру его региональных связей. Эти попытки совпали по времени с пребыванием специального посланника США Уиткоффа в Израиле — и именно там давление приобрело отчётливые очертания.
Израильский сигнал, транслированный в американские политические круги, был жёстким и лишённым дипломатических эвфемизмов: любое соглашение, не охватывающее ракеты и региональные альянсы Ирана, будет означать повторение 2015 года и стратегический провал.
Через непрямые каналы Тегерану было передано ультимативное сообщение: либо переговоры «по всем направлениям», либо переговоров не будет вовсе.
Ответ последовал через десять минут.
Короткий. Окончательный.
«Тогда — ничего».
Эта реплика не была жестом дипломатического упрямства. Она стала моментом перелома.
Сразу после неё регион оказался в фазе открытого политико-безопасностного напряжения. Тегеран уведомил ключевые столицы — в Персидском заливе, Турции и Пакистане — о новых правилах: любое государство, предоставившее свою территорию, воздушное пространство или воды, станет стороной конфликта; американские базы — легитимные цели; Израиль — основное поле ударов; американские флотилии — под прицелом; Ормузский пролив будет закрыт.
Два часа регион жил в режиме ожидания взрыва. Именно в эти часы в Вашингтон пошёл единый сигнал: война означает экономическую катастрофу, остановку нефтяных потоков и полное отсутствие региональной поддержки. Ни политической, ни военной.
Выбор вновь вернулся к Маскату.
И к базовому принципу, от которого пытались уйти:
переговоры — только по ядерному вопросу.
Иллюзией остаётся вера в то, что при принятии ключевых решений Вашингтон всерьёз учитывает интересы арабских и мусульманских союзников. Опыт Газы давно снял этот вопрос.
Политический вес Турции, Саудовской Аравии, Египта, Катара, Пакистана или Омана существует лишь в той мере, в какой он совпадает с американскими и израильскими расчётами. Когда ими удобно прикрываться — их позицию называют «региональным консенсусом». Когда она вступает в противоречие с интересами Израиля — она исчезает.
Сирийское досье показало это с предельной ясностью. Призывы к сдержанности звучали десятки раз, но итог всегда определялся израильским решением и расчётами Пентагона. Даже вопрос международных сил для Газы остаётся заблокированным из-за израильского вето. Ни одна конфигурация не будет создана без его согласия.
Поэтому американское отступление было вызвано не заботой о региональных партнёрах, а страхом перед войной, последствия которой не поддаются контролю — даже для Израиля.
Ракетный парадокс остаётся сердцевиной конфликта. Вашингтон настаивает на включении иранских ракет в любое соглашение, но избегает встречного вопроса: кто ограничивает радиус израильской авиации, её способность наносить удары на тысячи километров, её свободу действия в региональном небе?
Израильский потенциал поражения угрожает не только Ирану. Он нависает над всем арабским стратегическим тылом — от Йемена до Хадрамаута, от турецкого пространства до Кавказа. Ядерное оружие в регионе уже существует. Но не у Ирана.
Уравнение выстроено односторонне: Израиль должен сохранить право на удар, Иран — быть лишён сопоставимого инструмента сдерживания. Любое соглашение, обязывающее Тегеран отказаться от ракет, открывает дорогу для удара уже на следующий день — вне каких-либо обязательств, поскольку Израиль не является стороной сделки.
Момент, когда Тегеран ответил формуле «всё или ничего» словом «ничего», стал испытанием государственности. Решение было принято без поисков лазеек, без попыток сохранить лицо, без торговли принципами. Иран отказался вынести на торг ракетную программу и региональные союзы, осознавая цену такого шага.
Ошибочно считать это жестом дипломатической вежливости со стороны США. Практика последних недель показывает обратное: Вашингтон не раз объявлял о продолжении переговоров параллельно с подготовкой силовых сценариев. Приоритет американского расчёта остаётся неизменным — безопасность Израиля.
И всё же в этом раунде Соединённые Штаты получили два удара: их вынудили двигаться по треку, не соответствующему их повестке, и заставили снизить потолок израильских требований, поскольку к войне они оказались не готовы.
Впереди — не финал, а процесс. Долгий, подвижный, с раундами в разных столицах, с ограниченным прогрессом, периодами застоя и возвратами к обсуждению — вплоть до увязки всего цикла с внутренней американской повесткой и выборами. Быстрой сделки не будет. Но и немедленной войны — тоже.
Противостояние, однако, не ограничилось политикой. Были поданы полевые сигналы: иранские катера окружили судно, обслуживающее американский флот; беспилотники сближались с кораблями и авианосцем. Это были точные движения — не ради столкновения, а ради демонстрации контроля.
Как и в случае с беспилотником над Каришем ранее, задача заключалась в одном: чтобы Персидский залив услышал и понял цену любой ошибки.
В этом переговорном цикле Иран удержал свои принципы. Региональные государства фактически перешли от логики партнёрства с Израилем к логике недопущения ослабления Ирана — не из симпатии, а из расчёта: израильская монополия на силу стала бы катастрофой для всех.
Соединённые Штаты отступают не перед аргументами, а перед издержками. Опыт Сирии и Газы это подтверждает.
Речь не идёт об идеализации Ирана или оправдании всей его политики. Речь идёт о простой истине: продажа стратегической независимости под лозунгами «реализма» и деэскалации всегда заканчивается капитуляцией.
События последних часов зафиксировали это ясно.
Иран закрепил свои красные линии.
Вашингтон отступил перед ценой войны.
Израиль не получил желаемого.
Это и есть политический итог — одновременно на поле давления и за столом переговоров.
Автор: Политолог Али Абу Иссам