Виктория Миронова проснулась с ощущением странной лёгкости, будто вчерашний день был сном. Воздух в спальне казался неправдоподобно прозрачным, а солнечный луч, упавший на спинку стула, заставил сверкнуть белоснежное платье — то самое, вчерашнее. Рядом, на тумбочке, лежали два обручальных кольца. Её. И Олега.
Она медленно выдохнула. Нет, не сон. Это реальность, плотная, осязаемая.
Она замужем.
Тридцать лет. Успешный бизнес, солидная доля в компании, доставшаяся от отца, а теперь — и семья. То, о чём она, казалось, уже и не смела мечтать в последние, слишком одинокие годы. Она повернула голову на подушке. Олег уже бодрствовал.
Он стоял у огромного окна их новой квартиры в центре Москвы, спиной к ней, разговаривая по телефону вполголоса. Его профиль на фоне утреннего неба был таким чётким. Он заметил её движение, обернулся, и что-то мгновенно изменилось в его позе. Быстро, почти торопливо закончив разговор, он отложил телефон.
«Доброе утро, жена», — его улыбка была солнечной, широкой, как вчера. Он присел на край кровати, коснулся её руки. «Как спалось?»
«Прекрасно», — ответила она, потягиваясь, и голос прозвучал немного сонно, но искренне. «С кем говорил? Коллега?»
«Рабочие моменты перед отпуском», — Олег небрежно махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мошку. «Забудь. Сегодня мы заканчиваем сборы, а завтра — самолёт в Сочи. Две недели. Только для нас двоих».
Виктория улыбнулась в ответ, и внутри что-то сладко сжалось. Он был так красив в этом утреннем свете.
Олег Савушкин ворвался в её жизнь полгода назад, на одном из тех бесконечных деловых ужинов. Высокий, спортивный, с бездонными тёмными глазами, в которых тонули все её сомнения. Его обаяние было не агрессивным, а каким-то тёплым, всеобъемлющим — оно подкупало с первых же минут. Он говорил об инвестициях, о своих проектах, о путешествиях в далёкие страны, а потом, глядя прямо на неё, сказал, как важно найти того единственного, с кем захочешь делить не только радости, но и любые трудности. Виктория влюбилась. Быстро, почти мгновенно, как подросток.
Он был идеален: внимательный, заботливый, цветы без повода, умение слушать так, будто ловил каждую её невысказанную мысль. Но иногда… Иногда Виктория ловила себя на странном ощущении. Когда она спрашивала о его прошлом — о семье в провинции, о прежних отношениях, — Олег отвечал уклончиво, с лёгкой грустью.
Говорил, что прошлое — это закрытая книга, что важно только их общее будущее. Однажды она, смеясь, попыталась настоять — и вдруг увидела в его глазах вспышку чего-то жёсткого, почти ледяного. Он резко оборвал её, сказав, что не хочет ворошить болезненные воспоминания. Виктория отступила, слегка уколотая, но затем махнула на это рукой. У каждого есть право на тайны, решила она. Разве не так?
Позавтракали вместе за большим столом: круассаны, свежевыжатый апельсиновый сок, ароматный кофе. Олег был весел, шутил, строил планы. Они будут плавать, загорать, ужинать у самой воды. Виктория смотрела на него, на его уверенные жесты, и думала: да. Правильный выбор. Этот мужчина станет отцом её детей, её опорой, её партнёром на всю оставшуюся жизнь.
«Ладно, начинаем паковать чемоданы, — предложил Олег, допивая последний глоток кофе. — Я соберу свои вещи, ты — свои. Договорились?»
Виктория кивнула. Она прошла в гардеробную, просторную и наполненную мягким светом, и начала перебирать летние платья, купальники, лёгкие туфли. Настроение было приподнятым, воздушным. Завтра — самолёт, море, запах солёного бриза… Романтика, которой ей так не хватало все эти годы, поглощённые работой.
Телефон завибрировал в кармане джинсов неожиданно, нарушая идиллию. Неизвестный номер. Обычно она не брала, но сейчас, движимая каким-то смутным предчувствием, ответила: «Виктория Андреевна Миронова».
«Да, слушаю».
В трубке послышался женский голос, тихий, странно напряжённый. «Виктория Андреевна, это ЗАГС Хамовнического района. Вчера вы регистрировали брак с Олегом Савушкиным».
«Верно…» — удивлённо протянула Виктория. Зачем звонят из ЗАГСа на следующий день после церемонии? Не сбой ли в документах, обычная бюрократия?
«Видите ли… — голос женщины стал ещё тише, почти шёпотом, и в нём послышались нотки чего-то похожего на жалость или страх. — Мы перепроверяли документы вашего супруга по стандартной процедуре… и обнаружили несоответствие. Серьёзное несоответствие».
«Какое несоответствие?» — сердце Виктории внезапно гулко стукнуло о ребра, будто пытаясь вырваться наружу.
«Вам лучше приехать к нам лично. Это нужно увидеть своими глазами». Женщина сделала паузу, тяжёлую, густую. «И, пожалуйста… приезжайте одна. Не говорите мужу. Совсем. Это очень важно».
«Но что случилось?» — растерянно, уже почти беззвучно, спросила Виктория.
«По телефону я не могу… Приезжайте как можно скорее. Я буду ждать вас в архивном отделе. Третий этаж. Меня зовут Людмила Фёдоровна. Гудкова».
Щелчок в трубке. Тишина.
Виктория стояла посреди гардеробной, сжимая в ладони уже остывший телефон, и пыталась осмыслить услышанное. Несоответствие. Документы. Что это? Опечатка? Проблема с паспортом? Но тогда почему этот шёпот, эта просьба о секретности, этот леденящий душу намёк?..
«Вика, ты там как? — послышался голос Олега из гостиной. Весёлый, беззаботный. — Нашла, что взять?»
«Да! — крикнула она через порог, и её собственный голос прозвучал для неё самой неестественно бодро. — Всё хорошо! Ещё немного времени нужно!»
Она быстро, почти автоматически, натянула джинсы и лёгкую блузку, схватила сумку. Нужно ехать. Срочно. Выяснить всё, пока это не накрыло её с головой, пока можно что-то исправить перед отъездом.
«Олег, мне нужно отлучиться ненадолго, — сказала она, выходя в гостиную. Он сидел на диване, уткнувшись в экран смартфона. — Звонила подруга. У неё форс-мажор. Помогу и вернусь».
Олег поднял на неё взгляд. И в его тёмных, обычно таких тёплых глазах, мелькнуло что-то насторожённое, быстрый, как укол, аналитический взгляд. Но уже через мгновение он улыбнулся своей ослепительной улыбкой.
«Конечно, дорогая. Только не задерживайся».
«Обещаю, — выдохнула она. — У нас же куча дел».
Она наклонилась, поцеловала его в щёку, почувствовав лёгкое напряжение в его мышцах, и выскользнула из квартиры, за которой только вчера официально закрепилось слово «их». Дверь закрылась с тихим щелчком, отделяя её от мужа, от чемоданов, от будущего медового месяца. Лифт спускался вниз, а в ушах всё ещё звучал тот самый тихий, испуганный шёпот: «Не говорите мужу. Совсем».
Дорога до ЗАГСа заняла двадцать минут. Виктория сидела на заднем сиденье такси, прижав ладонь к холодному стеклу, и пыталась успокоиться. Это наверняка какая-то бюрократическая мелочь, глупая ошибка, которую можно исправить одним звонком. Может, забыли поставить печать? Или опечатка в номере паспорта? Сердце, однако, отказывалось верить в эти утешительные версии и ныло глухо, как набат.
Людмила Фёдоровна встретила её прямо у дверей архивного отдела. Полная женщина лет пятидесяти, с добрым, но сейчас предельно взволнованным лицом. Она оглядела Викторию с ног до головы, и в её глазах вспыхнуло неподдельное сочувствие, от которого у Виктории похолодело внутри.
«Проходите, пожалуйста», — только и сказала она, вздохнув, и провела Викторию в небольшой, заставленный стеллажами кабинет. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. «Садитесь».
Виктория опустилась на стул перед столом, заваленным папками и кипами бумаг. Людмила Фёдоровна устроилась напротив, достала из ящика несколько распечатанных листов и долго молча на них смотрела, будто собираясь с духом.
«Виктория Андреевна, то, что я вам сейчас покажу, станет шоком», — начала она наконец, и её тихий голос прозвучал как приговор. «Вчера после церемонии мы, как положено, отправили данные в единый реестр… и получили автоматическое уведомление о несоответствии». Она подняла глаза. «Олег Савушкин уже состоит в браке».
Виктория замерла. Слова ударили в висок, отскочили, не желая складываться в смысл. «Что? — выдохнула она. — Это невозможно. Он… он не женат. Он мне говорил, что у него не было серьёзных отношений до меня. Никогда!»
Людмила Фёдоровна молча положила перед ней распечатку. «Вот запись из архива. Пятнадцать лет назад Олег Савушкин зарегистрировал брак с Маргаритой Крупенюк. Записи о расторжении этого брака в базе данных… нет».
Виктория схватила листок дрожащими руками. Бумага хрустела под её пальцами. Там были имена, даты, номера. Всё выглядело чудовищно официальным и неопровержимым. Пятнадцать лет назад. Год её совершеннолетия. Год, когда Олег, по его же словам, только начинал карьеру в Москве.
«Но как? — прошептала она, и голос у неё предательски задрожал. — Как же вы не заметили этого раньше?»
«Тогда мы проверяли паспорт, который предоставил ваш супруг, — объяснила женщина, и её тон стал осторожным, каким говорят с жертвой катастрофы. — В нём не было отметки о браке. А сегодня, когда данные ушли в реестр, система автоматически обнаружила расхождение. Я подняла архив и выяснила следующее». Она сделала паузу. «Полгода назад Олег Савушкин обращался в паспортный стол с заявлением об утере паспорта. Ему выдали новый. При этом он… не сообщил о том, что состоит в браке. И сведения о Маргарите не были перенесены в новый документ. То есть он сознательно скрыл, что женат».
Голос Виктории сорвался на шёпот. «Формально да, но…»
«Но юридически это имеет самые серьёзные последствия, — мягко, но твёрдо закончила за неё Людмила Фёдоровна. — Ваш вчерашний брак является ничтожным. Согласно статье четырнадцатой Семейного кодекса. Нельзя вступить в брак, если один из супругов уже состоит в другом зарегистрированном браке».
Виктория почувствовала, как комната накренилась, поплыла перед глазами. Она судорожно вдохнула, уцепившись пальцами за край стола. Она не замужем. Всё вчерашнее — белое платье, дрожащий голос регистратора, тёплые ладони Олега, надевающего кольцо, слёзы счастья, поздравления, шампанское — всё это оказалось фикцией, пустым театром, в котором она одна не знала, что играет в фарсе.
«Но где эта Маргарита? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся из-под земли. — Почему они не развелись?»
«Этого я не знаю, — ответила сотрудница ЗАГСа, и в её глазах мелькнула тень. — Но есть ещё кое-что. Я проверила архив по этой женщине. Маргарита Крупенюк, в браке Савушкина. После регистрации брака с вашим… с Олегом Савушкиным её след теряется. Нет никаких записей ни о разводе, ни о смерти, ни о перемене места жительства. Просто… пустота».
Холод, острый и липкий, пополз по спине Виктории, сжал горло. «След теряется». Пятнадцать лет назад. Олег никогда не упоминал ни о какой Маргарите. Он вообще никогда не говорил о своём прошлом. Запрещал спрашивать, отмахивался шуткой или переводил тему, а иногда в его взгляде появлялась та самая стальная холодность, от которой кровь стыла в жилах.
«Что мне теперь делать?» — прошептала она, и это был вопрос не к женщине за столом, а ко всему миру, который вдруг перевернулся с ног на голову.
«Официально ваш брак будет аннулирован, как только мы завершим процедуру проверки, — сказала Людмила Фёдоровна. — Но я бы посоветовала вам быть осторожной. Если ваш супруг скрыл от вас факт существующего брака… возможно, у него были на то причины. Очень серьёзные причины. Не говорите ему, что вы знаете. Не показывайте, что что-то не так. И будьте… внимательны».
Виктория кивнула, движения её были механическими. Она встала, поблагодарила каким-то деревянным голосом и вышла из кабинета, из здания, будто вынырнув из ледяной воды на берег.
На улице был тёплый, почти летний день. Солнце слепило, птицы щебетали в молодой листве, люди спешили по своим делам, смеялись, целовались на скамейках. А её мир лежал в руинах, засыпанных стеклянной пылью вчерашних иллюзий. Она села в первое пойманное такси и дала домашний адрес. Голова гудела, мысли метались, как затравленные зверьки, цепляясь за обрывки воспоминаний.
Олег скрыл, что женат. Его первая жена исчезла пятнадцать лет назад без следа. Он никогда не говорил о прошлом. А затем появился в её жизни — такой идеальный, такой выверенный. И женился на ней. На Виктории Мироновой. Наследнице доли в крупном бизнесе, финансово независимой женщине. Случайность?
Страшная мозаика начала складываться. Она вспомнила, как Олег, казалось бы, между делом, спрашивал о её доле в компании, о структуре активов, о доверенностях. Говорил, что хочет знать всё, чтобы защитить её, быть настоящей опорой, партнёром во всём. Она, тронутая такой заботой, доверяла ему. Рассказывала. Делилась цифрами, показывала документы… А он слушал. Внимательно, с тем самым мягким, понимающим взглядом. Собирал информацию. Готовился.
Ещё два месяца назад, в один из тех тёплых, казалось бы, душевных вечеров, Олег небрежно, будто мимоходом, предложил ей оформить генеральную доверенность на управление частью её активов. «Просто для подстраховки, Викусь, — говорил он, гладя её по волосам. — Если с тобой что-то случится, не дай бог, я смогу быстро среагировать, защитить твоё дело от недобросовестных партнёров. Чтобы всё осталось целым для нас… для будущего».
Виктория тогда, смеясь, отказалась. «У меня есть толковые юристы, а партнёры — проверенные люди. Справимся. Не волнуйся». Олег не стал настаивать, лишь вздохнул: «Как знаешь, дорогая. Я просто хочу быть для тебя опорой во всём». Но она запомнила — короткую вспышку в его глазах. Не разочарование. Нет. Что-то более острое и быстро погасшее. Раздражение. Досада. Теперь этот момент обрёл новый, леденящий смысл. Он не строил с ней будущее. Он готовил почву.
Когда Виктория вернулась домой, Олег встретил её у двери с той самой, ослепительной улыбкой. «Ну как, подруга? Справилась с форс-мажором?»
«Да, всё хорошо, — ответила Виктория, и мускулы на её лице неестественно напряглись, пытаясь изобразить лёгкость. — Просто мелкая неприятность. Быстро решили».
«Отлично! — Он потянулся к ней, и она заставила себя не отпрянуть. — Тогда давай закончим со сборами. Завтра в это время мы уже будем смотреть на море из окна номера в Сочи». Он обнял её за плечи, его ладонь была тёплой и тяжёлой. Виктория кивнула, чувствуя, как под этой ладонью всё внутри сжимается в тугой, болезненный комок страха. Этот человек, чьё дыхание она чувствовала на своей щеке, чьё тело знала, оказался чужеродным, опасным существом в изысканной человеческой оболочке.
Остаток дня прошёл в натянутой, невыносимой обыденности. Они паковали чемоданы. Олег с упоением обсуждал маршруты прогулок, читал вслух отзывы о ресторанах, выбирал экскурсии. Он был воплощением идеального, внимательного мужа. Спрашивал, не устала ли она, наливал ей чай, стоя сзади, разминал ей плечи. Его пальцы, обычно вызывавшие блаженную истому, теперь воспринимались как прикосновение ядовитой рептилии. Она играла роль. Улыбалась, кивала, делала вид, что выбирает между двумя купальниками. А в голове стучал один и тот же вопрос, навязчивый и чудовищный: «Что же случилось пятнадцать лет назад? Где ты, Маргарита?»
Вечером, когда Олег ушёл в душ, заглушив пространство шумом воды, Виктория схватила телефон. Пальцы дрожали, скользя по стеклу. Она вбила в поиск: «Маргарита Савушкина пропала». Ничего. Сухие строки о совершенно других людях. «Маргарита Крупенюк пропала». Тоже ничего. Она перебирала комбинации, добавляла год, город, но интернет хранил гробовое молчание. Будто этой женщины — с именем, фамилией, подписью в свидетельстве о браке — никогда и не существовало. Её стёрли. Или стёр кто-то.
Ночью она не могла уснуть. Олег спал рядом глубоким, безмятежным сном человека с чистой совестью. Она лежала, уставившись в потолок, и думала о безвыходности. Поехать в Сочи? Две недели в ловушке с этим человеком, притворяясь, играя в любовь? Или отказаться, придумав болезнь, срочный звонок из офиса? Но тогда он насторожится. Людмила Фёдоровна шептала в памяти: «Не показывай, что знаешь». Её инстинкт кричал то же самое: нельзя дать понять, что маска сорвана. Пока она «счастливая жена» — она в относительной безопасности. Или это была самая опасная иллюзия?
На следующее утро они вылетели в Сочи. В самолёте Олег не отпускал её руку, его губы касались её виска, он что-то шептал о том, как они будут встречать рассветы. Виктория улыбалась в иллюминатор, а внутри неё вздымалась и бушевала немая паника. Она заперта в металлической трубе на высоте десяти километров с человеком, который, возможно… Нет, она не могла даже доформулировать мысль. Она была одна. Совсем одна.
В отеле их встретили шампанским и экзотическими фруктами. Номер был роскошным: панорамные окна на лазурную гладь, огромная кровать, похожая на облако, мраморная ванная. Олег, полный энергии, сразу предложил распаковать вещи и бежать на пляж ловить первые южные лучи. Виктория согласилась, хотя единственным её желанием было захлопнуть за собой дверь и бежать без оглядки. Она надела лёгкое платье и вышла на балкон. Море искрилось, как разбитая на миллионы осколков синева, волны лениво лизали песок. Красота была предательской, сладким ядом.
«Вика, ты чего задумалась?» Олег возник за спиной бесшумно, как призрак. Его руки обвили её талию. Она вздрогнула всем телом, надеясь, что он примет это за игривый испуг. «Что-то не так?»
«Нет, всё прекрасно, — голос её прозвучал чуть хрипло. Она прочистила горло. — Просто устала с дороги. Голова кружится от этой красоты».
«Тогда отдохни, полежи. А я пока схожу на рецепцию, уточню насчёт тех экскурсий, что мы присмотрели». Он поцеловал её в шею — долго, чувственно. Его губы были тёплыми. Раньше этот поцелуй заставлял её таять. Теперь по коже пробежали мурашки. Как только дверь за ним закрылась, щёлкнув замком, она бросилась к сумке.
Ей была нужна помощь. Не абстрактная, а здесь и сейчас. Нужен был человек, который знает её всю жизнь. Которому она доверяла безоглядно, даже не задумываясь. Друг. Семён Лопатин. Они выросли в одном дворе, с семи лет. Тихий, умный, невероятно надёжный Семён. Она всегда знала, что он влюблён в неё. Знала и… отводила глаза, принимая его преданность как нечто само собой разумеющееся. Он никогда не давил, не упрекал, просто был рядом — якорем в бурном море её жизни. Теперь этот якорь был её единственным спасением.
Она набрала номер, затаив дыхание. Семён ответил после второго гудка.
«Вика? Привет. Как там медовый месяц?» Его голос, спокойный и родной, едва не вызвал у неё рыданий.
«Семён, мне нужна твоя помощь, — выпалила она, сжимая телефон так, что костяшки побелели. — Срочно. Я не знаю, к кому ещё обратиться».
«Что случилось?» Его тон мгновенно сменился на собранный, деловой. И в этом не было ни паники, ни лишних вопросов — только готовность действовать.
«Олег… Он скрыл от меня, что был женат пятнадцать лет назад. И его жена… Семён, она пропала. Без следа. Я в ЗАГСе была… Он не разведён. И она исчезла. Я боюсь. Я не знаю, кто он на самом деле».
На том конце повисла тяжёлая, густая тишина. Она слышала лишь своё прерывистое дыхание. Потом Семён произнёс тихо, отчётливо, отчеканивая каждое слово:
«Где ты сейчас?»
«В Сочи. В отеле.»
«Слушай меня внимательно. Веди себя абсолютно естественно. Не показывай и тени подозрения. Я найду тебе детектива. Хорошего, проверенного. Пусть он тихо, без шума, начнёт копать вглубь, в то, что было пятнадцать лет назад. А ты… ты держись. Если почувствуешь малейшую опасность, если он хоть словом, взглядом тебя напугает — сразу звони. Мне. В любое время. Понятно?»
«Да, — прошептала она, и слёзы наконец покатились по щекам, но это были слёзы не просто страха, а щемящего облегчения. — Понятно.»
«Я всегда буду рядом. Ты же знаешь», — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала та самая, долго сдерживаемая нежность.
Она положила трубку, вытерла лицо. Облегчение было слабым, как луч света в кромешной тьме, но это был луч. Семён поможет. Он найдёт того, кто докопается до правды. А она… она продержится. Она должна продержаться, играя самую страшную роль в своей жизни — роль счастливой новобрачной в объятиях лжеца и, возможно, нечто большего.
Олег вернулся через десять минут, размахивая яркой картой экскурсий, с широкой, довольной улыбкой. «Смотри, какие варианты! Поездка в горы, дегустация местных вин, морская прогулка на целой яхте. Что выбираем, командир?»
«Давай… давай завтра решим, — предложила Виктория, делая вид, что рассматривает брошюры. — Сегодня я ещё не отошла от дороги. Давай просто погуляем по набережной, без плана».
«Хорошо, конечно, дорогая. Как скажешь», — легко согласился он, обняв её за плечи и притянув к себе. Его поцелуй лег на её губы — тёплый, влажный, уверенный. Виктория ответила на него, закрыв глаза, и в темноте под веками думала только об одном: сколько же лжи в этом прикосновении? Какие тайны искажают его улыбку? И главное — какой страшный финал он для неё приготовил?
Первые три дня в Сочи Виктория провела в состоянии постоянного, изматывающего внутреннего вибрационного напряжения. Олег был безупречен: внимательный, заботливый, романтичный — точная копия того человека, в которого она влюбилась полгода назад. Они гуляли по набережной, где пахло жареными каштанами и морем, ужинали в ресторанах с видом на ночную воду, катались на катамаране, и он смеялся, когда её волосы разлетались от ветра. Он фотографировал её на свой телефон, целовал в затылок, не выпускал её руку из своей. Идеальный медовый месяц. Идеальная, отточенная до мелочей ложь.
Виктория играла свою роль с оскаровским старанием. Улыбалась до боли в скулах, смеялась в нужных местах, позволяла его руке лежать на своей талии. Но внутри, под этим тонким слоем притворства, копилась и росла черная, липкая тревога. Каждое его прикосновение заставляло её кожу холодить, и в голове всплывало имя: Маргарита. Каждое его предложение — «попробуй это вино», «давай пройдемся до того маяка», — она тут же разбирала на части, пытаясь понять: а зачем? Что он проверяет? Какую ловушку готовит?
На четвёртый день, ранним утром, когда Олег ещё спал крепким, бездумным сном, она крадучись вышла на балкон, затворила за собой стеклянную дверь и набрала Семёна.
«Вика, привет, — он ответил мгновенно, будто не выпускал телефон из рук. — Как ты?»
«Держусь, — выдохнула она в трубку, приглушая голос. — Ты нашёл?»
«Да. Игорь Дамаскин. Бывший оперативник угрозыска, сейчас в частной практике. Опыт — двадцать лет. Специализируется именно на пропавших без вести и… на сложных семейных историях. Я с ним уже общался, в общих чертах объяснил ситуацию. Он готов взяться».
«Сколько?»
«Триста тысяч за полное расследование. Плюс расходы на возможные экспертизы. Вика, слушай, если у тебя сейчас нет такой суммы свободной, я могу…»
«Нет, — перебила она резко. — Я сама. У меня есть. Дай контакты».
Семён продиктовал номер. Виктория записала его дрожащими пальцами на клочке от рекламной брошюры и, не откладывая, набрала. Мужской голос ответил после третьего гудка — низкий, немного хрипловатый, без эмоций.
«Дамаскин слушает».
«Игорь Николаевич, это Виктория Миронова. Мне ваш номер дал Семён Лопатин».
«Да, он предупредил. Когда сможете встретиться для обсуждения деталей?»
«Я сейчас в Сочи. Вернусь в Москву через десять дней».
«Слишком долго, — отрезал Дамаскин. В его голосе послышалась лёгкая, но чёткая тревога. — Если ситуация действительно серьёзная, время играет против нас. Оформляем всё дистанционно. Я пришлю договор на электронную почту, вы подпишете через приложение и переведёте аванс. Пятьдесят процентов сейчас. Остальное — по результату. Согласны?»
Виктория оглянулась через стекло на спальню. Олег лежал на боку, лицом к стене, его спина равномерно поднималась и опускалась.
«Согласна».
«Хорошо. Мне нужна вся информация, которой вы располагаете. Полное имя вашего мужа, дата рождения, номер паспорта, адреса, где он жил пятнадцать лет назад. Имя исчезнувшей жены, её данные. Всё, что знаете».
Виктория, прижав трубку к губам, скороговоркой продиктовала всё, что удалось выцепить у Людмилы Фёдоровны, и то, что помнила сама. Дамаскин молча слушал, лишь изредка задавая короткие, точные уточняющие вопросы: «Точная дата регистрации брака?», «Регион?».
«Понял, — наконец сказал он. — Начну работу сегодня же. Буду выходить на связь по мере появления информации. Только одно: если ваш муж заподозрит что-то — немедленно сообщите мне. И будьте осторожны. Очень осторожны».
«Хорошо», — прошептала она.
Через час на её почту пришёл договор. Она подписала его электронной подписью, хранящейся в облаке, и перевела сто пятьдесят тысяч рублей на указанный расчётный счёт. Деньги ушли легко, почти незаметно. А дело — началось. Теперь в её сторону тянулась невидимая нить помощи.
Следующие дни потянулись мучительно медленно, каждый час распухая от тревожного ожидания. Олег был всё таким же — солнечным, весёлым, обаятельным. Он настоял на поездке в горы, и Виктория согласилась, понимая, что сидеть в четырёх стенах с растущей паранойей для неё смертельно. Они поднимались по узкому серпантину в микроавтобусе, любовались открывающимися видами, фотографировались на смотровых площадках на краю пропасти. Гид что-то рассказывал о местной флоре и фауне. Олег не отпускал её руку, шептал на ухо банальные, сладкие комплименты.
А она смотрела на глубокий, затягивающий обрыв в двух шагах и думала, с леденящей ясностью: как же просто здесь столкнуть человека. Одно неловкое движение, испуганный крик, отскакивающий от скал, — и всё. Несчастный случай во время медового месяца. Трагическая случайность.
«О чём задумалась?» — спросил Олег, заметив её пристальный, завороженный взгляд на бездне.
«О том, как высоко мы забрались, — ответила она, натягивая на лицо улыбку. — Страшновато немного».
«Не бойся, я рядом. Никогда не дам тебе упасть», — сказал он, крепче обнимая её за плечи. От этих слов ей стало невыносимо страшно.
Вечером, вернувшись в отель, она обнаружила на заблокированном телефоне короткое сообщение от незнакомого номера: «Есть первые результаты. Звоните, когда сможете говорить спокойно». Сердце ёкнуло, забилось чаще. Она дождалась, пока Олег, уставший от горного воздуха, заснёт тяжёлым сном, и крадучись выскользнула на балкон. Ночное море внизу гудело глухим басом, тёплый ветер трепал её тонкую рубашку. Она набрала номер.
«Слушаю», — ответил голос Дамаскина, будто он и не ложился спать.
«Это я. Что вы узнали?»
«Много чего интересного, — сказал детектив, и его всегда ровный, профессиональный голос теперь звучал особенно весомо. — Вам лучше присесть».
«Начну по порядку, — сказал Дамаскин, и в его голосе послышалась незримая тяжесть. — Пятнадцать лет назад ваш муж жил в Подмосковье, в посёлке Раменская. Дом частный, двухэтажный, на окраине. Я поднял документы БТИ за тот период. В техническом плане дома числился подвал. Площадью двенадцать квадратных метров».
Виктория молчала, ловя каждое слово.
«И что?» — наконец выдавила она.
«А вот что. Спустя полтора года после исчезновения Маргариты Савушкиной ваш муж подал заявление в БТИ. Об исключении этого самого подвала из технического плана. Указал причину…» Дамаскин сделал паузу, давая ей подготовиться. «Подвал утратил функциональность. Была проведена, цитата, «консервация помещения».
«Консервация?» — переспросила Виктория, и слово это повисло в ночном воздухе, холодное и странное.
«Так в документах написано. Я съездил в тот посёлок, поговорил с соседями. Те, кто живёт там давно, помнят Олега Савушкина. Помнят и его жену Маргариту. Молодая, симпатичная, тихая девушка, работала в местном магазине. Соседи говорят, что в день её исчезновения слышали громкий скандал в их доме. Кричали оба. Потом — наступила тишина».
Виктория крепче вцепилась в телефон, будто это был якорь в штормящем море. Ногти впились в ладонь.
«Дальше, — продолжил детектив, и его рассказ приобрёл жуткую, кинематографическую чёткость. — После того дня Олег несколько суток не выходил из дома. Окна были закрыты, шторы задёрнуты. А потом… потом начались странности. Он стал выносить какой-то мусор по ночам. Большие чёрные мешки, коробки. Несколько раз привозил на участок щебень и песок. Когда соседка, женщина пенсионного возраста, спросила его, что он делает, Олег ответил: «Ремонт в подвале. Старая стяжка рассыпалась. Пришлось всё переделывать».
«Боже мой…» — вырвалось у Виктории. Это был не возглас, а стон, заглушённый шумом моря.
«Это ещё не всё. Я проверил архивы пограничной службы. Маргарита Савушкина ни разу не пересекала границу после своего исчезновения. Проверил банковские операции. Все её счета заморожены с того самого дня. Последняя транзакция — покупка продуктов в магазине за три часа до предполагаемого времени исчезновения. Её мобильный телефон замолчал в ту же ночь. И больше никогда не выходил на связь».
Виктория прислонилась к холодным перилам балкона. Ноги стали ватными, земля уходила из-под них. Мир сузился до хриплого голоса в трубке и до черной дыры, зияющей в прошлом её мужа.
«Вы думаете… он её убил?» — прошептала она.
«Я считаю, что с очень высокой долей вероятности Маргарита Савушкина была убита своим мужем, и её тело захоронено в подвале того самого дома. Потом он засыпал его щебнем и песком… и залил пол бетоном, чтобы скрыть улики. А через полтора года — продал дом и переехал».
«Продал… Кому?»
«Некоему Николаю Мухину. Пятьдесят два года, предприниматель. Купил дом значительно дешевле рыночной цены. Я уже с ним связался. Он согласен пустить специалистов для обследования подвала… если будет официальное разрешение от следственных органов».
«То есть… нужно идти в полицию?»
«Да. Но сначала я соберу все документы и свидетельские показания в единый пакет, чтобы у следователей не было формальных причин отказать в возбуждении дела. Мне нужно ещё три-четыре дня. Вы когда возвращаетесь в Москву?»
«Через шесть дней».
«Отлично. Как прилетите — сразу связывайтесь со мной. Мы вместе пойдём в Следственный комитет. Я передам им все материалы. Они примут решение о вскрытии пола в подвале. Если там действительно… тело, то вашего мужа арестуют».
Виктория закрыла лицо ладонью. Всё это было похоже на бредовый, чудовищный сценарий дешёвого триллера. Только это была её жизнь. Её брак. Её муж.
«Игорь Николаевич… а если там ничего не найдут?»
«Тогда у нас будут серьёзные проблемы с доказательной базой, — честно ответил Дамаскин. — Но косвенных улик и так достаточно, чтобы возбудить дело об исчезновении. А там… посмотрим. Исчезновение человека, странное поведение супруга после этого, подозрительные строительные работы, продажа дома по заниженной цене… Всё это, собранное вместе, говорит в пользу версии о попытке скрыть преступление. Сильно говорит».
«Хорошо, — прошептала она, чувствуя себя загнанной в угол. — Я дождусь возвращения в Москву».
«Берегите себя, Виктория Андреевна. И ни слова ему».
Разговор закончился. Тишину заполнил только рокот моря.
Виктория стояла, вцепившись в перила, и смотрела в бархатную темноту, усеянную огнями. Мысли бились, как пойманные птицы: Олег убил свою первую жену. Замуровал в подвале. Скрывал это пятнадцать лет. А потом… Потом появился она. Богатая наследница. Одинокая. Мечтавшая о семье. Зачем? Ради денег? Ради статуса? Или… у него есть какой-то другой, ещё более чудовищный план? Она вспомнила, как он настаивал на открытии совместного счёта для «общих целей». Как мягко, но настойчиво предлагал оформить на него доверенность. Тогда это казалось проявлением заботы, желанием взять на себя груз. Теперь это обретало зловещий оттенок холодного, выверенного расчёта.
Она вернулась в номер. Олег спал, раскинув руки, его лицо в полумраке было спокойным, почти невинным. Она легла рядом, стараясь не дышать, боясь разбудить его. Но сон не шёл. Она лежала и думала о Маргарите. Какая она была? О чём мечтала, выходя замуж за красивого, амбициозного парня? Любила ли его? И что произошло в ту ночь пятнадцать лет назад? Из-за чего вспыхнул тот скандал, который услышали соседи? Почему он… убил её? Вопросов было больше, чем ответов, и каждый из них обжигал изнутри.
Утром Олег проснулся в отличном настроении, свежий и бодрый.
«Доброе утро, красавица! — потянулся он к ней, голос хриплый от сна. — Сегодня поедем на ту дегустацию вин. Я уже заказал такси на час дня. Готовься, будет интересно!»
Виктория кивнула, изобразив на лице тень улыбки, и скрылась в душе. Струи горячей воды били по телу, но не могли смыть внутреннего озноба. Она думала только об одном: как выдержать эти оставшиеся дни? Каждая минута в его обществе казалась вечностью, пыткой. Ей хотелось немедленно бежать в аэропорт, лететь в Москву, идти в полицию и выкричать всё, что она узнала. Но трезвый, испуганный разум и голос Дамаскина удерживали её: нужно доказательства. Нужны документы. Нужно не спугнуть зверя.
Дегустация вин прошла как в густом, тяжёлом тумане. Олег с упоением пробовал разные сорта, обсуждал с сомелье тонкости букета и выдержки, шутил. Виктория сидела рядом, держа в руке бокал с рубиновой жидкостью, которую не могла заставить себя проглотить. Она делала вид, что слушает, кивала, но мысли её витали далеко — в холодном подвале подмосковного дома, под слоем щебня и застывшего бетона.
Она смотрела на руки Олега — широкие, с тонкими светлыми волосками на запястьях, на его изящные пальцы, обхватившие ножку бокала, — и в голове стучала одна и та же мысль, безумная и неотвязная: Этими руками он убил Маргариту. Этими руками держал лопату, замешивал бетон, чтобы скрыть тело. Этими же руками сейчас нежно касается меня.
«Тебе нравится это вино?» — спросил Олег, протягивая ей свой бокал, словно предлагая разделить нечто сокровенное.
«Да, очень, — соврала Виктория, едва пригубив. Вкус был терпким и горьким, как полынь. — Интересное послевкусие».
Вечером они ужинали в ресторане на самом берегу моря. Где-то играла томная живая музыка, официанты в белых перчатках разносили изысканные блюда, похожие на произведения искусства. Олег заказал шампанское.
«За нас, — сказал он, и его глаза в свете свечей казались тёплыми и бесконечно глубокими. Он поднял бокал. — За нашу любовь. И за наше будущее».
Виктория чокнулась с ним. Хрусталь издал тонкий, чистый звон — звук разбивающейся иллюзии. Она сделала глоток. Пузырьки шампанского щекотали язык, но горечь во рту не уходила.
«Знаешь, Вика, — задумчиво произнёс Олег, отставляя бокал. — Я так счастлив, что мы вместе. Ты… ты изменила мою жизнь. Далa мне то, чего я так долго искал. Чего не было».
«И что же это?» — спросила Виктория, и её собственный голос прозвучал отстранённо, будто из другого измерения.
«Семья. Надёжность. Истинная любовь». Он взял её руку, переплетя пальцы. Его ладонь была сухой и тёплой. «До тебя у меня не было ничего. Только пустота и… скитания».
Виктория смотрела на него, и каждое его слово отдавалось в её душе ледяным эхом. Он лжёт. Цинично, спокойно, уверенно лжёт. У него была жена. Была семья. Была молодая женщина по имени Маргарита, которая, возможно, тоже верила в его «истинную любовь». Но он её уничтожил. А теперь строит новый дом на костях прошлого, на её костях, спрятанных под бетоном.
«А у тебя… раньше были серьёзные отношения?» — осторожно, будто крадучись, спросила она, глядя ему прямо в глаза.
На его лице на долю секунды промелькнула тень. Что-то жёсткое, почти звериное, напряглось в уголках губ и в резкой складке между бровями. Но он тут же взял себя в руки, и снова перед ней был галантный, обаятельный мужчина.
«Нет, были лишь случайные связи, мимолётные увлечения. Ничего настоящего. Ты — первая, кого я могу назвать настоящей любовью. Единственной».
Ложь. Наглая, циничная, отвратительная ложь.
Виктория сжала губы так сильно, что почувствовала вкус крови. Ей хотелось вскочить, опрокинуть стол, закричать на весь ресторан, выкричаться в истерике: «Я всё знаю! Знаю про Маргариту! Знаю, что ты сделал! Ты убийца!» Но она лишь сделала ещё один глоток шампанского, проглотила ком в горле и прошептала, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки:
«Я тоже тебя люблю, Олег».
Он расплылся в улыбке, сияющей и искренней, и поцеловал её пальцы. От этого прикосновения её стошнило.
Оставшиеся дни в Сочи Виктория держалась из последних сил, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Она жила от часа к часу, считая минуты до вылета. Каждую ночь, пока Олег спал, она кралась в ванную, открывала телефон и читала сухие, чёткие сообщения от Дамаскина. Детектив работал методично, как хирург. Он нашёл ещё одного соседа, который видел, как Олег вывозил мешки «со строительным мусором». Получил выписку о продаже дома по явно заниженной цене. Запросил архивные справки. Картина обрастала жуткими, неопровержимыми деталями.
Наконец настал день отъезда. Они молча собрали вещи, вызвали такси. В самолёте Олег листал глянцевый журнал, что-то рассказывал о планах на осень, но Виктория не слышала. Она смотрела в иллюминатор на проплывающие облака и думала только об одном: через несколько часов её жизнь, её притворство, этот кошмар — всё это должно закончиться. Или начаться по-настоящему.
Когда они приземлились в Москву и вышли в зал прилёта, Виктория, не давая себе опомниться, сказала:
«Олег, мне нужно срочно заехать в офис. Накопились дела».
Он нахмурился, усталый после перелёта.
«Сейчас? Мы только прилетели. Может, завтра?»
«Нельзя. Партнёры звонили, горит. Нужно подписать документы. Я быстро. Ты поезжай домой, разбери чемоданы, отдохни».
Олег колебался, изучая её лицо. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Но, видимо, не найдя ничего подозрительного, кроме деловой озабоченности, кивнул.
«Ладно. Только, пожалуйста, не задерживайся.»
Они быстро поцеловались у выхода — сухое, формальное прикосновение губ — и разошлись. Виктория, не оборачиваясь, слышала, как он садится в такси. Как только машина скрылась из виду, она судорожно набрала номер Дамаскина.
«Я в Москве. Встречаемся?»
«Да. Приезжайте в кофейню на Тверской, адрес скинул. Буду ждать».
Виктория приехала через сорок минут, чувствуя себя контрабандисткой, перевозящей бомбу. Дамаскин сидел за столиком в дальнем углу, спиной к стене. Мужчина лет сорока, спортивного сложения, с короткой практичной стрижкой и внимательными, все замечающими глазами. Перед ним лежала неприметная серая папка, потрёпанная и толстая.
«Виктория Андреевна», — он встал, коротко, по-деловому пожал ей руку. Его ладонь была твёрдой и сухой.
Она села напротив, не в силах отвести взгляд от папки.
«Вот, — Дамаскин положил её перед ней. — Всё, что удалось собрать за эти дни. Документы БТИ. Нотариально заверенные копии показаний соседей. Выписки из банков. Данные пограничной службы. Всё систематизировано и готово для передачи следствию. Здесь достаточно, чтобы они приняли решение о возбуждении дела. Как минимум — по факту исчезновения».
Виктория открыла папку. Перед её глазами поплыли строки, печати, фотографии старого дома, распечатанные скриншоты архивных записей. Всё было чётко, ясно, неопровержимо. Следы, ведущие в один подвал.
«Завтра утром мы идём в Следственный комитет, — сказал Дамаскин, понизив голос. — Я договорился о встрече с подполковником Харченко. Он занимается особо тяжкими, в том числе «холодными» делами. Опытный, принципиальный. Если кто и доведёт это до конца, то он».
«А что… что мне говорить мужу? — спросила Виктория, с трудом отрываясь от документов. — Он будет спрашивать, где я».
«Скажете, что деловая встреча, срочные переговоры. Что угодно. Главное — не вызывать подозрений. Сегодня ночью и завтра утром — самое важное время. Он не должен ничего почуять».
Виктория кивнула, сжимая ручки папки так, что костяшки побелели. Она понимала. Завтра начнётся нечто необратимое.
Она вернулась домой поздно вечером. Квартира была освещена мягким светом. Олег встретил её в гостиной, лицо его было недовольным и напряжённым.
«Где ты была? Я волновался. Звонил раз десять. Ты не брала трубку».
«Извини, — Виктория сбросила туфли, стараясь двигаться естественно. — Переговоры затянулись. Всё это время была с партнёрами, телефон на беззвучном».
Олег подошёл ближе, слишком близко, и пристально всматривался в её лицо, будто пытаясь прочитать скрытый текст.
«Ты странно выглядишь. Что-то случилось?»
«Просто устала, — она отвернулась, делая вид, что поправляет волосы, лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Долгий день, перелёт, сразу в офис… Голова раскалывается».
Олег обнял её за плечи. Его руки легли на неё привычным, владельческим жестом. Она замерла, вся внутренне сжавшись, ожидая… Чего? Удара? Разоблачения?
«Ладно, иди отдыхай, — наконец сказал он, отпуская её. — Я приготовил ужин, но, видимо, уже не актуально.»
«Спасибо. Я, пожалуй, просто лягу».
Она кивнула и почти бегом прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, зажмурившись. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как он ходит по гостиной, звенят тарелки. Потом всё стихло.
Завтра всё изменится.
Она села на край кровати и уставилась в темноту. Завтра она пойдёт в Следственный комитет и скажет вслух то, о чём боялась даже думать. Если Дамаскин прав и тело Маргариты действительно в том подвале, Олега арестуют. Её мир рухнет, но она будет свободна.
А если нет?
Если это цепочка совпадений, и они с детективом ошиблись?
Тогда она останется одна с мужем, который поймёт, что жена ходила за его спиной к детективу и в полицию. Мужем, у которого есть что скрывать. Мужем, который уже однажды… стер с лица земли одну женщину.
Виктория встала и пошла в душ. Под струями почти обжигающе горячей воды она снова и снова прокручивала в голове завтрашний день. Что она скажет следователю? Как объяснит, почему молчала все эти дни, почему не пришла сразу? Поверят ли ей, или решат, что это бред ревнивой или неуравновешенной женщины? Мысли путались, страх и решимость боролись внутри, не находя выхода. Она стояла под водой, пока кожа не покраснела, но внутренний холод не проходил. Завтра. Всё решится завтра.
Потом они поужинали вместе, если это можно было так назвать. Виктория ковырялась вилкой в салате, отвечала односложно и, едва проглотив последний кусок, сославшись на раскалывающуюся голову, поспешила в спальню. Она закрыла дверь, легла в темноте и уставилась в потолок, слушая, как Олег ходит по квартире, включает телевизор, звенит посудой на кухне. Уснуть она смогла только под самое утро, провалившись в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков кошмаров: бетон, крики, чьи-то холодные пальцы.
Олег проснулся раньше. Она чувствовала, как он осторожно встаёт, одевается, на цыпочках выходит из комнаты. Щёлкнул замок входной двери. Тишина. Виктория лежала ещё несколько минут, прислушиваясь к стуку собственного сердца, а затем резко вскочила. Действовать нужно было быстро, пока он не вернулся. Она наспех оделась в простые джинсы и свитер, без макияжа, накинула пальто и вызвала такси. Телефон дрожал в её руке.
Дамаскин ждал её у мрачного, монументального здания Следственного комитета, кутаясь в тёмное пальто. Увидев её, он кивнул, без лишних слов.
«Готовы?» — спросил он, глядя прямо в её глаза.
«Нет, — честно призналась Виктория, и голос её дрогнул. — Но другого выхода у меня нет.»
Они прошли через металлоискатель под бдительными взглядами полицейских, поднялись на третий этаж по лестнице, пахнущей пылью и бюрократией. Дамаскин постучал в дверь с табличкой «Подполковник А.В. Харченко».
«Войдите», — раздался из-за двери негромкий, но чёткий голос.
Следователь Харченко оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталым, но невероятно цепким взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Седина аккуратно пробивалась на висках, глубокие морщины на лбу говорили не столько о возрасте, сколько о грузе увиденного. Человек, повидавший слишком много.
«Игорь привёл гражданку», — констатировал он, кивнув знакомому детективу.
«Да. Виктория Андреевна Миронова. Дело, о котором я говорил по телефону», — коротко представил Дамаскин.
Харченко жестом указал на два стула перед своим массивным столом, заваленным папками. «Садитесь. И рассказывайте. С самого начала.»
Виктория начала. Сначала сбивчиво, путаясь в словах, но потом, глядя в спокойные, внимательные глаза следователя, обрела немного твёрдости. Она рассказала про звонок из ЗАГСа, про шок от известия о существующем браке, про Маргариту, исчезнувшую словно в воздухе. Говорила о странностях в поведении Олега, о его категоричном нежелании говорить о прошлом, о том, как он отмахивался от вопросов. Дамаскин молча положил на стол ту самую толстую серую папку.
«Антон Викторович, вот всё, что удалось собрать за это время. Документы БТИ, нотариально заверенные показания свидетелей, выписки. Картина, на мой взгляд, складывается однозначная.»
Харченко открыл папку и погрузился в чтение. Он изучал каждый листок медленно, тщательно, делая пометки на полях чёрной ручкой. В кабинете стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и тиканьем настенных часов. Виктория сидела, сцепив пальцы на коленях, и ждала. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Она ловила себя на мысли, что смотрит на руки следователя и думает: Вот этим рукам, возможно, предстоит раскопать то, что закопал Олег.
Наконец Харченко отложил последний документ, снял очки и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.
«Ситуация действительно серьёзная и более чем подозрительная, — произнёс он, возвращая взгляд на Викторию. — Исчезновение супруги пятнадцать лет назад, активные и странные действия мужа сразу после, эти «строительные работы» в подвале, срочная продажа дома по цене значительно ниже рыночной… Всё это, собранное вместе, указывает на возможное сокрытие преступления.»
«То есть… вы возбудите дело?» — спросила Виктория, едва дыша.
«Сначала, согласно закону, я должен провести доследственную проверку, — объяснил Харченко. — Это формальность, но необходимая. Займёт несколько дней. Мне нужно лично опросить указанных свидетелей, запросить официальные архивные справки, возможно, выйти на прежнего владельца дома. Если в ходе проверки подтвердятся признаки состава преступления — а я почти не сомневаюсь, что подтвердятся — я вынесу постановление о производстве следственных действий. Иными словами, о вскрытии пола в том подвале.»
«Сколько времени это займёт?»
«Неделя. Максимум — десять дней. — Харченко сложил руки на столе. — Виктория Андреевна, вы должны чётко понимать риски. Вы уверены, что хотите идти до конца? Потому что если мы начнём, пути назад не будет. И если там ничего не окажется… Ваши отношения с супругом будут разрушены навсегда.»
Виктория посмотрела ему прямо в глаза. Страх был, да. Но под ним — твёрдая, холодная решимость.
«Я уверена. Я должна знать правду. Какой бы она ни была.»
Харченко кивнул, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.
«Хорошо. Тогда начинаем. Игорь, оставь материалы у меня. Виктория Андреевна, я попрошу вас написать подробное официальное заявление. Изложите всё, что рассказали, с датами, именами, деталями.»
Виктория взяла протянутую ручку и чистый лист бумаги. Она писала долго, тщательно подбирая слова, стараясь ничего не упустить. Каждая строчка возвращала её в кошмар последних дней: звонок Людмилы Фёдоровны, холод в сердце, архивные справки, щебень, песок, бетон. Рассказала про запреты Олега, про его лживые глаза за ужином в Сочи. Когда закончила, рука онемела от напряжения. Она передала заявление следователю.
Харченко пробежался глазами по тексту, поставил в углу номер входящего документа и положил лист в отдельную папку.
«Принято. Теперь у меня есть официальное основание. Я свяжусь с вами, как только будут первые результаты. А пока… ведите себя максимально естественно. Не подавайте виду. Это важно.»
Виктория и Дамаскин вышли из кабинета. На холодном улице, глотнув морозного воздуха, она почувствовала, как чудовищное внутреннее напряжение на секунду отпускает, сменяясь леденящей пустотой.
«Спасибо вам, Игорь Николаевич. За всё.»
«Рано благодарить, — ответил детектив, кутая шарф повыше. — Самое сложное — впереди. Держитесь. И помните — если что, звоните. В любое время.»
Они попрощались. Виктория поймала такси и, уткнувшись лбом в холодное стекло, поехала домой. Туда, где её ждал он.
По дороге завибрировал телефон. Олег. Она сжала аппарат в ладони, сделала глубокий вдох и ответила.
«Где ты?» — его голос был ровным, но в этой ровности слышалось стальное напряжение.
«Еду домой. Была у нотариуса, оформляла документы по тому наследственному вопросу с дядей. Запутанная история.»
«Почему не предупредила?»
«Забыла. Прости, голова совсем не работала с утра.»
На том конце повисла тяжёлая, говорящая пауза. Она слышала его дыхание.
«Хорошо, — наконец сказал он. — Увидимся дома.»
Он положил трубку. Виктория опустила телефон на колени. Волнение, которое немного притупилось в кабинете следователя, накатило с новой силой. Олег явно что-то заподозрил. Его голос был не рассерженным, а… анализирующим. Нужно быть осторожнее. Осторожнее, чем когда-либо.
Следующие дни прошли в мучительном, изматывающем ожидании. Виктория старалась вести себя как обычно, но это был театр на лезвии ножа. Каждая её улыбка давалась ценой невероятного усилия, каждый разговор был полон ловушек. Олег наблюдал. Молча, почти неотступно. Он задавал странные, уточняющие вопросы о её «встречах», проверял, не забыла ли она телефон в другой комнате, а однажды она поймала его холодный, изучающий взгляд, когда он думал, что она не видит. В его глазах не было любви. Там был расчёт. И настороженность хищника, почуявшего опасность.
На пятый день, когда напряжение достигло предела, позвонил Харченко.
«Виктория Андреевна, проверка завершена. Свидетели подтвердили данные показания, документы соответствуют действительности. Оснований для возбуждения уголовного дела по факту исчезновения Маргариты Савушкиной достаточно. Я вынес постановление о производстве следственных действий.»
Она замерла, прижав телефон к уху.
«Послезавтра, в десять утра, мы вскрываем пол в подвале того самого дома в Раменской. Присутствовать не обязательно, но вы имеете полное право.»
«Я буду, — выдохнула она без малейших раздумий. — Я должна быть там.»
«Тогда встречаемся на месте. Адрес вышлю в сообщении. Будьте готовы ко всему.»
Виктория опустила телефон. Руки дрожали. Послезавтра. Через два дня она узнает правду. Какую бы чудовищную форму она ни приняла.
В назначенный день Виктория, с холодным комом в горле, сказала Олегу, что срочно уезжает в командировку на два дня — внезапно сорвалась важная сделка в Нижнем Новгороде. Он нахмурился, его взгляд стал острым, сканирующим.
«Сейчас? Так внезапно?»
«Да, только что позвонили. Без меня не подпишут. Я вернусь послезавтра вечером.»
Олег долго молча смотрел на неё, будто пытаясь прочитать между строк. Виктория выдержала этот взгляд, не отводя глаз, хотя каждый нерв внутри неё кричал от ужаса.
«Ладно, — наконец буркнул он. — Береги себя.»
Он не стал целовать её на прощание, лишь кивнул. Этого было достаточно, чтобы понять — он настороже.
Она взяла заранее собранную небольшую сумку, вышла из квартиры и, только спустившись вниз, судорожно вздохнула. Такси уже ждало. Дорога в Раменское казалась бесконечной. За окном мелькали унылые подмосковные пейзажи, а в голове пульсировала одна мысль: «Сейчас. Сейчас всё решится.»
Дом, в котором пятнадцать лет назад жили Олег и Маргарита, оказался на самой окраине посёлка, на Тихой улице, чьё название сейчас звучало зловещей насмешкой. Небольшое двухэтажное строение из тёмного кирпича с облупившейся штукатуркой. У калитки нервно курил мужчина лет пятидесяти — Николай Мухин, новый владелец. Рядом, как пятна на фоне убогого пейзажа, стояли два серых служебных автомобиля СК.
Из дома вышел Харченко в тёмном плаще. Увидев Викторию, он коротко кивнул, лицо его было сосредоточенным и непроницаемым.
«Приехали. Сейчас начнём. Готовьтесь.»
Внутри пахло сыростью, пылью и старостью. В тесном помещении, похожем на кладовку, уже копошились специалисты в синих комбинезонах. Они раскатывали полиэтилен, готовили отбойные молотки, лопаты, щётки. В углу стоял прожектор, бросающий резкий, безжалостный свет на бетонный пол.
«Согласно старым документам БТИ, здесь был вход в подвал, — пояснил Харченко, указывая на зацементированный проём в полу. — Ваш муж провёл так называемую консервацию. Пол засыпан и залит толстым слоем бетона. Будем вскрывать с центра.»
Рабочие включили отбойные молотки. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот заполнил маленькое пространство, подняв облако едкой серой пыли. Виктория отступила к стене, прижав ладонь ко рту. Она смотрела, как зубило с упорством, достойным лучшего применения, вгрызается в монолит. Бетон крошился медленно, мучительно, слой за слоем. Каждый удар отдавался в её висках. Прошёл час. Два. Время потеряло смысл, растянувшись в один непрерывный кошмарный гул.
Наконец один из рабочих выключил инструмент и жестом подозвал Харченко.
«Антон Викторович, тут… плита кончилась. Дальше грунт. И… что-то есть.»
Следователь подошёл, присел на корточки. Виктория, противясь каждому инстинкту самосохранения, шагнула ближе. Под раздробленным бетоном виднелась тёмная, утрамбованная земля. Харченко кивнул.
«Аккуратно. Лопатами. Снимайте по слоям.»
Началась другая работа — тихая, почти ритуальная. Бригада выносила грунт в вёдрах во двор. Воздух стал густым и тяжёлым, пахнущим не сыростью, а чем-то древним и запретным. И вот лопата одного из рабочих соскользнула, наткнувшись на что-то податливое. Он отпрянул.
«Ткань. Какая-то ткань.»
«Продолжайте, осторожнее», — приказал Харченко, и его голос впервые зазвучал напряжённо.
Они копали уже почти на ощупь, снимая комья земли руками. И вот в жёлтом свете прожектора показалось нечто, от чего у Виктории перехватило дыхание, а мир сузился до точки. Кости. Бледные, неестественные, запутанные в тёмные, истлевшие лоскутья. Человеческие останки.
«Останавливайте работы! — резко скомандовал Харченко, вставая. — Ничего не трогать! Вызывайте экспертов. Всё, это место преступления.»
Виктория вышла на улицу, спотыкаясь, и оперлась о холодную кирпичную стену. Ноги не держали. В горле встал ком, мир поплыл. Её резко стошнило в кусты у забора. Она присела на ступеньки крыльца, трясясь крупной дрожью, и закрыла лицо ледяными ладонями. Значит, это правда. Не домыслы, не теория. Маргарита мертва. Она лежала здесь, под ногами, все эти пятнадцать лет. Олег убил её. Он не просто лжец и аферист. Он убийца.
Харченко вышел через несколько минут, его лицо было суровым.
«Виктория Андреевна, вам лучше уехать. Сейчас сюда приедут судмедэксперты, будет долгая работа. Я свяжусь с вами, когда получу предварительные результаты.»
«Это… это она?» — прошептала Виктория, не в силах поднять голову.
«Пока не могу сказать точно, но по всем признакам — да. Останки женщины, захороненные здесь лет пятнадцать назад.»
Она кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и с трудом поднялась. Николай Мухин провожал её до калитки сочувствующим, потерянным взглядом.
«Я… я не знал, — бормотал он. — Когда покупал, он сказал — срочный переезд, нужны деньги. Дёшево отдавал… Я и подумать не мог…»
«Вы не виноваты, — хрипло ответила Виктория. — Никто не мог.»
Обратная дорога в Москву прошла в полной прострации. Она уставилась в окно, но не видела ничего. В голове, снова и снова, как заезженная пластинка, крутилась одна фраза, страшная в своей простоте: Я жила с убийцей. Спала рядом с ним. Целовала его. Хотела от него детей. А он всё это время знал. Он знал, что под полом его старого дома лежит тело той, которую он когда-то назвал женой.
Вечером, когда она уже сидела в пустом номере дешёвой гостиницы, куда заехала на всякий случай, позвонил Харченко.
«Предварительные результаты готовы. Останки принадлежат женщине двадцати-двадцати пяти лет. Смерть наступила в результате перелома шейных позвонков, вероятно, от сильного удара или удушения. Обнаружены также множественные прижизненные переломы рёбер — указывает на серьёзную драку. На месте найдена личная вещь — сумочка с документами на имя Маргариты Савушкиной и её мобильный телефон образца двухтысячных годов. Сомнений нет. Это она.»
Виктория молчала, слушая этот сухой, страшный отчёт.
«Я возбудил уголовное дело по статье «Убийство». Завтра утром, в семь, мы задержим вашего мужа. Он сейчас дома?»
«Да… Думает, что я в командировке.»
«Хорошо. Вам лучше не появляться там до завершения операции. Есть где переночевать?»
«Да. Есть.»
«Отлично. Я свяжусь с вами, как только всё будет сделано.»
Положив трубку, она поняла, что не может остаться одна в этой безликой комнате с жёлтыми обоями. Ей нужно было человеческое тепло. Хотя бы капля. Она набрала номер Семёна.
Он ответил мгновенно. Через сорок минут уже был у гостиницы. Не задавая лишних вопросов, он просто открыл перед ней дверь своей старой машины.
«Всё будет хорошо, Вика, — сказал он тихо, когда они тронулись. — Самое страшное уже позади.»
Она покачала головой, глядя в темноту за окном. Слёз больше не было, только пустота и ледяная ясность.
«Нет, Сёма. Самое страшное только начинается.»
Они поехали к нему, в скромную однокомнатную квартиру на окраине. Было чисто, уютно и пахло кофе и книгами — запах безопасности, которого она была лишена так долго. Семён расторопно приготовил чай, усадил её на потертый, но мягкий диван, укрыл пледом.
«Расскажи, если хочешь.»
И она рассказала. О грохоте отбойных молотков, о серой пыли, о том, как показалась земля, а потом — тлен. О бледных костях в свете прожектора. О документах в истлевшей сумочке. Голос её был ровным, почти бесстрастным, будто она говорила не о своём муже, а о персонаже из страшной новости.
Семён слушал, не перебивая, его доброе, умное лицо было серьёзным и печальным.
«Значит… он действительно убийца, — наконец произнёс он, когда она замолчала. — Я всегда чувствовал, что с ним что-то не то. Какая-то… фальшь. Но чтобы такое…»
«Я тоже не думала, — прошептала Виктория, и голос её наконец дрогнул. — Я любила его, Семён. Искренне. Всей душой. Хотела семью. А он… он просто использовал меня. Я была для него очередным шагом в каком-то своём чудовищном плане.»
Семён осторожно взял её руку, обхватив своими тёплыми, надёжными ладонями.
«Это не твоя вина. Ты не могла знать. Ты видела то, что он хотел тебе показать — идеального мужчину. Ты не виновата в его монструозности.»
От этих простых слов что-то надломилось внутри. Виктория прижалась к его плечу, и наконец хлынули слёзы — не истеричные, а тихие, горькие, очищающие. Она плакала за обманутую доверчивость, за разрушенные мечты, за испуганную девушку в ЗАГСе, и за другую девушку, навсегда оставшуюся в темноте подвала. Семён молча гладил её по волосам, не говоря больше ни слова. Просто был рядом. Как был всегда. И в этой тихой, непритязательной поддержке была такая сила, какой не было ни в одном обаятельном взгляде Олега.
Утром, когда Виктория сидела за чашкой горького кофе у Семёна на кухне, пытаясь собрать мысли в кучу, позвонил Харченко. Звонок прозвучал как выстрел.
«Всё сделано. Савушкин задержан. В аэропорту Шереметьево. Пытался улететь рейсом в Стамбул.»
«Он пытался сбежать,» — не своим голосом прошептала Виктория.
«Да, видимо, что-то почуял. Возможно, увидел полицейские машины у дома или получил какой-то сигнал. Но мы успели. Сейчас он в изоляторе временного содержания. Завтра начнутся первые допросы. Виктория Андреевна, вам нужно будет дать официальные показания в рамках возбуждённого дела. Когда сможете приехать?»
«Сегодня. Прямо сейчас.»
Она приехала в то же мрачное здание через час. Всё казалось теперь другим — не местом страха, а местом возмездия. Харченко провёл её в небольшой, аскетичный кабинет для допросов. Процедура была сухой и формальной: следователь задавал вопросы, а она, стараясь не сбиваться, рассказывала всё с самого начала — от звонка из ЗАГСа до вчерашнего дня. Каждое слово, фиксируемое на бумаге, было гвоздём в крышку громадного обмана, в котором она жила.
«Спасибо, — сказал Харченко, закрывая папку. — Теперь картина полная. Ваш муж… вернее, человек, который выдавал себя за вашего мужa, находится под стражей. Что касается вашего брака, ЗАГС аннулирует его в ближайшие дни как ничтожный — он был заключён с лицом, уже состоящим в другом зарегистрированном браке.»
«А что будет с ним? С Олегом?»
«Ему грозит статья 105, часть первая. Убийство. От восьми до пятнадцати лет. Срок будет зависеть от суда. Если признает вину и пойдёт на сотрудничество — возможно, смягчение. Если будет упираться и отрицать всё, учитывая тяжесть и способ сокрытия — дадут по максимуму.»
Виктория вышла из здания. На улице било в глаза яркое, почти весеннее солнце. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Мир жил своей обычной, шумной жизнью, а её собственная жизнь лежала в руинах, и теперь предстояло невероятное, почти невозможное — отстраивать её заново из пепла и лжи.
Семён ждал её у своей машины, прислонившись к дверце. Увидев её, выпрямился, в его взгляде читались вопросы и тревога.
«Ну, как?»
«Всё кончено, — выдохнула Виктория, подходя. — Олега арестовали. Идёт следствие. Теперь… теперь всё по закону.»
Семён обнял её за плечи, крепко и по-дружески.
«Теперь ты в безопасности. Это главное. Всё остальное наладится.»
Они поехали обратно. Виктория смотрела в окно, но видела не улицы. Она думала о Маргарите. О девушке, которая, наверное, так же, как и она, когда-то поверила в красивую сказку. Вышла замуж, мечтала о будущем, а закончила свою жизнь в темноте и грязи подвала, одна, напуганная, преданная. Пятнадцать лет никто не искал её, не знал правды. Пятнадцать лет она лежала под бетоном, забытая всеми, кроме того, кто её туда поместил. Теперь справедливость, холодная и неспешная, начинала свой ход. Олег ответит. А она… Виктория получила свободу. Странную, горькую, купленную такой страшной ценой, но свободу.
Прошло три дня с момента задержания. Виктория всё это время жила у Семёна, не решаясь даже подъехать к своей роскошной квартире в центре. Та стерильная, дизайнерская красота теперь вызывала только отвращение и леденящий ужас. Каждая вещь, каждый угол напоминали об иллюзии, о человеке с двумя лицами, одно из которых было маской убийцы.
Харченко регулярно звонил, его голос стал привычным звуком, связующим её с новой, чудовищной реальностью. Экспертиза окончательно подтвердила: останки принадлежат Маргарите Савушкиной. Все данные совпали. Судмедэксперт указал на характер травм, подтверждающих версию о насильственной смерти в ходе драки. Виктория слушала эти детали, и внутри всё сжималось в ледяной ком. Маргарита знала. В последние минуты она наверняка понимала, что происходит, и боялась. Но не смогла уйти вовремя. А я смогла, — думала Виктория с чувством вины, не знавшей названия.
«Савушкин отказывается давать показания, — сообщил Харченко на четвёртый день. — Молчит как рыба. Требует адвоката. Мы предоставили ему защитника по назначению. Завтра состоится первый официальный допрос. И есть процессуальная необходимость: вам нужно будет его опознать. Формальность, но обязательная. Займёт несколько минут.»
Виктория согласилась. Что ещё ей оставалось?
На следующий день она снова переступила порог СК. Харченко провёл её не в свой кабинет, а в небольшую, почти пустую комнату с зеркалом во всю стену. Она знала — это зеркало с обратной стороны было стеклом.
«Это нужно для чистоты процедуры, — пояснил следователь. — За стеклом будут стоять несколько человек. Вам нужно будет указать на того, с кем вы вступали в брак.»
В комнату вошли пять мужчин. Все примерно одного роста и телосложения, в одинаковой простой одежде. Они встали в ряд, уставившись в пустоту перед собой.
Виктория посмотрела на них, и сердце ёкнуло. Олег стоял третьим. Он был бледен, осунулся за эти дни, но его осанка, тот самый уверенный постав головы — это было невозможно спутать. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской, лишённой каких-либо эмоций. Ни страха, ни злобы, ни раскаяния. Пустота.
«Под каким номером находится человек, с которым вы регистрировали брак?» — спросил Харченко.
Виктория сделала шаг вперёд. «Третий,» — сказала она чётко, хотя внутри всё дрожало.
«Вы уверены?»
«Да. Совершенно уверена.»
Харченко сделал отметку в протоколе. «Опознание завершено. Спасибо.»
Виктория вышла из комнаты в коридор, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к холодной стене. Те несколько секунд, что она смотрела на него, хватило, чтобы из глубин памяти всплыло всё: его первая улыбка, его руки на её плечах, его ложь за ужином при свечах, его поцелуй в шею на балконе в Сочи… И под всем этим — страшный, гнилостный фундамент из песка, щебня и костей.
«Виктория Андреевна, присядьте, — Харченко подвёл её к пластиковому стулу в коридоре. — Вам плохо?»
«Нет… всё в порядке. Просто… тяжело.»
«Понимаю. Сейчас начнётся его допрос. Вы можете уйти или остаться. Запись будет приобщена к делу, но если хотите…»
«Я останусь, — перебила она, внезапно ощутив жгучую необходимость это сделать. — Хочу услышать. Хочу понять.»
Харченко кивнул, без комментариев, и провёл её в соседнее техническое помещение. Там, среди проводов и мониторов, один экран показывал комнату для допросов. Олег сидел за столом, скованный наручниками, пристёгнутыми к петле в полу. Рядом с ним — немолодой адвокат в строгом, но немодном костюме, с лицом, выражавшим профессиональную усталость.
В кадр вошёл Харченко и сел напротив. Включилась запись.
«Савушкин Олег Владимирович, вам предъявлено обвинение по части первой статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации. Убийство Маргариты Савушкиной. Признаёте ли вы свою вину?»
Олег молчал. Он не поднял глаз. Адвокат наклонился к нему, что-то быстро прошептал на ухо. Олег медленно, едва заметно, покачал головой.
Адвокат выпрямился и обратился к следователю голосом, отточенным на сотнях таких же процессов:
«Мой подзащитный отказывается давать какие-либо показания до полного ознакомления со всеми материалами уголовного дела. В соответствии со статьёй 51 Конституции.»
Харченко не стал настаивать. Он лишь медленно, с подчёркнутым хладнокровием, открыл лежащую перед ним толстую папку.
«Хорошо. В таком случае я оглашу имеющиеся в деле доказательства.»
Голос его звучал ровно, без эмоций, как диктор, зачитывающий сводку погоды перед бурей.
«Пятнадцатого мая 2010 года ваша супруга, Маргарита Савушкина, пропала без вести. В тот же день соседи слышали из вашего дома громкий, продолжительный скандал. После этого вы не выходили из дома в течение нескольких суток. Затем начали активные строительные работы в подвале. Свидетели утверждают, что вы вывозили объёмные мешки, предположительно со строительным мусором, исключительно по ночам. Также вы завозили на участок значительное количество песка, щебня и цемента.»
Олег сидел неподвижно, его взгляд был прикован к краю стола, будто он пытался прожечь в нём дыру. Лицо оставалось каменным, но тонкая мышца на скуле дёргалась.
«Через полтора года, — продолжал Харченко, перелистывая страницу, — вы подали в БТИ заявление об исключении подвала из технического плана жилого дома, сославшись на его «консервацию». Ещё через три месяца вы продали этот дом по цене, составлявшей примерно шестьдесят процентов от рыночной стоимости. Всё это время заявление о розыске Маргариты Савушкиной не поступало. У неё, как выяснилось, не было близких родственников. Вы не проявили ни малейшей обеспокоенности исчезновением законной супруги.»
В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только шуршанием бумаги. И вдруг её разорвал хриплый, надтреснутый голос Олега:
«Я думал… она уехала к подруге.»
Адвокат резко дёрнулся, пытаясь положить руку на его предплечье, но Олег отстранился.
«Мы поссорились. Она кричала, что уходит. Я… я ушёл на работу. Когда вернулся — её не было. Я подумал, что она уехала к подруге, остынет и вернётся. Потом время прошло… Я не стал искать. Решил, что так… так лучше для обоих.»
Харченко поднял на него тяжёлый взгляд.
«То есть вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к её исчезновению?»
«Да. Я не убивал Маргариту.»
«Тогда объясните, — следователь ударил ладонью по лежащим перед ним фотографиям, — почему её останки были обнаружены в подвале вашего бывшего дома? Под толстым слоем бетона, который, согласно показаниям свидетелей и документам, заливались именно вы?»
Олег замолчал. Его бледность приобрела землистый, болезненный оттенок. Он судорожно сглотнул.
«Я… я не знаю, как они там оказались.»
«Савушкин, не усложняйте своё положение, — жёстко, почти угрожающе произнёс Харченко. — У нас уже есть полная доказательная база: показания соседей, официальные документы из БТИ и архивов, заключение судебно-медицинской экспертизы. На останках погибшей обнаружены множественные прижизненные переломы рёбер и перелом шейного отдела позвоночника, нанесённый целенаправленным воздействием. Это не несчастный случай. Это умышленное убийство. И вы — единственный, кто мог его совершить.»
Олег опустил голову так низко, что почти коснулся лбом стола. Его плечи сжались.
«Я хочу поговорить с адвокатом. Наедине.»
«Говорите, — без колебаний согласился Харченко, поднимаясь. — Даю вам час. Потом продолжим.»
Изображение на мониторе в соседней комнате погасло, оставив Викторию в тишине, давящей, как свинец. Она сидела, вцепившись в подлокотники кресла, не в силах пошевелиться. Он лжёт. Даже сейчас, когда его приперли к стенке неопровержимыми уликами, он продолжал изворачиваться, строить жалкую, прозрачную ложь.
Харченко вышел из комнаты допросов и подошёл к ней, прочитав на её лице всё.
«Видели?»
«Да. Он всё отрицает.»
«Типичная реакция на первых порах. Но мы его сломаем. Рано или поздно. Слишком много улик против него. Он это понимает.»
Ровно через час допрос возобновился. Олег выглядел подавленным, разбитым. Адвокат сидел рядом с бесстрастным, профессионально отстранённым лицом.
«Савушкин, вы готовы давать показания?» — спросил Харченко, снова занимая своё место.
Олег кивнул, не поднимая глаз.
«Да. Я скажу… скажу правду.»
Он сделал глубокий, шумный вдох.
«Мы с Маргаритой поссорились в тот вечер. Она… она обвиняла меня в том, что я мало зарабатываю, что не могу обеспечить её так, как она хотела. Кричала, что пожалела, что вышла за меня замуж… Я не выдержал. Схватил её за плечи, хотел остановить, встряхнуть. Мы… мы толкались. Она поскользнулась, упала… ударилась головой о каменный угол камина. Я не хотел её убивать! Клянусь! Это был несчастный случай!»
«Несчастный случай? — переспросил Харченко, и в его голосе зазвучала ледяная насмешка. — У неё сломана шея и пять рёбер. Экспертиза однозначно установила: перелом шейных позвонков нанесён направленным, сфокусированным воздействием спереди, а не является результатом падения. Это удушение, Савушкин. Или сильный удар, рассчитанный на то, чтобы сломать позвоночник. Так что давайте без сказок.»
Олег закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Когда он заговорил снова, голос его был глухим, полным отчаяния и злобы, обращённой, казалось, на самого себя.
«Хорошо… Хорошо. Я её задушил. Когда она упала и закричала, что вызовет полицию, что я её избил… я испугался. Подумал, что она всё расскажет, меня посадят. Я… запаниковал. Схватил её за шею, повалил на пол… и давил. Сильно. Возможно, сломал позвонок. Она перестала дышать. Я понял, что натворил… но было уже поздно.»
В соседней комнате Виктория зажала ладонью рот, чтобы не вырвался стон. Она слышала это. Слышала его признание. Он убил её. Своими руками, в приступе ярости и страха, он лишил жизни молодую женщину и потом пятнадцать лет жил с этим, словно с досадным недоразумением.
«Что вы сделали дальше?» — продолжал Харченко, не давая паузе затянуться.
«Я… я спустил тело в подвал. Завернул в старые простынки и половик. Выкопал яму… закопал. Потом засыпал песком и щебнем, чтобы… чтобы не пахло. А потом залил всё бетоном, чтобы навсегда скрыть. Думал, никто и никогда не узнает. Через полтора года продал дом и уехал. Начал новую жизнь.»
«А потом решили жениться снова. На Виктории Мироновой.»
Олег поднял голову. Его глаза, красные и влажные, в этот момент встретились с камерой, и Виктории показалось, что он смотрит прямо на неё. В его взгляде мелькнуло что-то злое, почти торжествующее в своей исповедальной гнусности.
«Да. Я встретил Викторию. Она богатая, красивая, успешная… и одинокая. Идеальная жертва. Я собирался получить доступ к её деньгам, к её доле в компании, а потом…»
Он осёкся, будто споткнувшись о собственную откровенность.
«А потом что? — жёстко, безжалостно вклинился Харченко. — Жить долго и счастливо? Или «избавиться» от неё, как от первой жены, когда она станет не нужна или опасна?»
Олег молчал, тяжело дыша.
«Отвечайте на вопрос.»
«Я не планировал ничего такого, — процедил он сквозь стиснутые зубы, и в его тоне снова зазвучала ложь и оправдание. — Я просто хотел денег. Стабильности. Ничего больше.»
Харченко откинулся на спинку стула, изучая его с видом человека, который увидел всё, что хотел.
«Савушкин, ваши показания записаны. Они будут приобщены к материалам уголовного дела и использованы в суде. Вы признали вину в умышленном убийстве Маргариты Савушкиной с последующим сокрытием тела. Это, возможно, будет учтено судом как смягчающее вину обстоятельство, но наказания не отменяет. Вам грозит от восьми до пятнадцати лет лишения свободы.»
Олег опустил голову на скрещённые на столе руки. Адвокат что-то быстро и неразборчиво записывал в свой блокнот, его лицо оставалось непроницаемой маской.
Допрос был закончен.
Виктория вышла из здания следственного комитета, и её ноги понесли сами — куда-то вперёд, от этого места, от этих стен, впитавших чудовищные признания. Она шла быстро, почти бежала по тротуару, не видя ничего перед собой, не слыша городского шума. Слёзы текли по щекам горячими, солёными ручьями, но она их не чувствовала.
«Вика! Стой! Куда ты?»
Семён догнал её через несколько метров, схватил за локоть. Она обернулась. Её лицо, искажённое гримасой боли и отвращения, было мокрым, глаза — пустыми и огромными.
«Сём… — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Он признался. Всё. Он… он убил её. Задушил. Голыми руками. А потом… потом закопал в подвале. Как мусор. Как ненужную вещь!»
Семён не стал ничего говорить. Он просто крепко, по-братски обнял её, прижав к своей груди, давая ей место для этих слёз, для этой дрожи, для всей накопившейся горечи.
«Я понимаю. Это ужасно. Нечеловечески ужасно. Но теперь всё кончено. Он больше никому не навредит. Ни ей, ни тебе. Ты вырвалась.»
Они вернулись к его машине. Виктория опустилась на пассажирское сиденье, откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Ей казалось, что почва уходит из-под ног, что весь мир, который она знала, рухнул и рассыпался в пыль, и теперь её засыпает этой пылью, не давая дышать.
На следующий день, когда она пыталась заставить себя выпить хоть глоток воды, позвонила Людмила Фёдоровна из ЗАГСа. Голос её был теперь официальным, но в нём всё ещё звучали нотки той самой тихой жалости.
«Виктория Андреевна, мне нужно сообщить вам официально. Ваш брак с Олегом Савушкиным аннулирован решением органа записи актов гражданского состояния. Он признан ничтожным с самого момента регистрации, поскольку Савушкин на тот день уже состоял в другом, нерасторгнутом браке. Все соответствующие записи в реестре удалены.»
«Спасибо, — прошептала Виктория, чувствуя странную пустоту. — Спасибо, что предупредили тогда.»
«Официально эта страница вашей жизни закрыта. Желаю вам сил.»
Виктория положила трубку. Да, официально. Юридически. На бумаге. Но в душе, в самой её ткани, осталась рваная, глубокая рана, которая, она знала, будет заживать очень долго, если заживёт вообще.
Прошло три недели. Олега перевели в СИЗО — следственный изолятор, где он теперь ждал суда в камере-одиночке. Следствие собрало все доказательства в плотный, неопровержимый том. Обвинительное заключение было передано в прокуратуру, а оттуда — в суд. Механизм правосудия, медленный и неуклюжий, начал своё движение.
Виктория, набравшись духа, вернулась в свою квартиру. Ту самую, где висело платье и лежали кольца. Первое, что она сделала — вызвала службу утилизации. Все вещи Олега — дорогие костюмы, туфли, часы, гаджеты, даже его дорожная бритва — полетели в чёрные пакеты без сожаления. Потом пришли дизайнеры. Она велела вынести диван, на котором они сидели, поменять цвет стен в спальне, заменить кровать. Она пыталась стереть его физическое присутствие, как стирают пыль с мебели. Но запах лжи, казалось, въелся в стены.
Семён приходил каждый день после работы. Не навязывался, не лез с расспросами. Он мог просто помолчать, пока она разбирала папки с документами, или сварить ей суп, когда она забывала поесть. Его молчаливая, ненавязчивая забота была тем якорем, который не давал ей окончательно уйти в штопор отчаяния.
«Спасибо тебе, — вырвалось у неё однажды вечером, когда они сидели на новом, ещё пахнущем фабрикой диване. — Без тебя… я не знаю, как бы я выплыла.»
Он посмотрел на неё своими спокойными, тёплыми глазами.
«Я всегда буду рядом. Сколько бы времени ни потребовалось. Я подожду. Пока ты не будешь готова снова… просто жить.»
Виктория посмотрела на него. Этот человек. Он любил её, наверное, всю их взрослую жизнь. Молча, без надежды, не требуя ничего взамен. И когда мир обрушился ей на голову, он был единственным, кто подставил плечо, не задав ни одного лишнего вопроса.
«Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова кому-то довериться, Сём. После этого…»
«И не думай об этом сейчас. Всему своё время. Сейчас просто живи. Дыши.»
Она кивнула. Впереди был суд. Долгая, мучительная дорога к какому-то подобию внутреннего восстановления. Но она знала одно — она не одна.
Суд назначили на конец ноября. За оставшееся время Виктория с болезненным упорством пыталась вернуться в колею обычной жизни. Работа, бесконечные встречи с партнёрами, переговоры, цифры, графики. Она погружалась в это с головой, стараясь вытеснить мысли о предстоящем процессе.
Но ночью защита падала. Её мучили кошмары. То она видела Маргариту — не кости, а живую, с испуганными глазами. То чувствовала на своей шее ледяные пальцы Олега. Она просыпалась среди ночи, вся в холодном поту, хватая телефон, чтобы посмотреть время. Три ночи. Четыре. Пять. Сон не возвращался. Иногда она звонила Семёну. Он брал трубку после первого гудка, и его спокойный голос в темноте звучал как молитва: «Всё хорошо, Вика. Дыши. Я на связи.»
За неделю до суда позвонил Харченко. Его голос был деловит и сух.
«Виктория Андреевна, процесс начнётся в понедельник, десятого ноября, в десять утра. Мещанский районный суд, зал номер три.»
«Да, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Я буду.»
«Приходите заранее, минут за двадцать. Процесс открытый. Возможна пресса. Будьте к этому морально готовы.»
Виктория положила трубку и подошла к календарю на стене. Десятое ноября. Она обвела дату красным маркером. Через шесть дней она увидит его в последний раз. Увидит, как ему вынесут приговор за сломанную шею и закопанную в темноту жизнь.
Семён, узнав дату, сказал одно: «Я еду с тобой. Ты не должна быть там одна.»
«Спасибо, — Виктория взяла его руку. — Мне правда… нужна опора.»
Последние дни тянулись мучительно медленно. Виктория пыталась работать, но мысли путались, цифры плыли перед глазами. Что он скажет в суде? Будет ли каяться, или в его глазах так и останется эта холодная, злая пустота? Будет ли он смотреть на неё?
Накануне суда она почти не спала. Ворочалась в новой, чужой кровати, вставала, ходила по квартире, прикасалась к предметам, будто проверяя реальность. В пять утра сдалась, заварила крепкий кофе и села у огромного окна. Смотрела, как над спящей Москвой поднимается рассвет — серый, медленный, безрадостный. В девять приехал Семён. Они поехали в суд молча. Виктория смотрела в окно машины, пыталась дышать глубже, но волнение сжимало горло тисками.
У здания суда их ожидание оправдалось — у входа уже толпились журналисты с камерами и диктофонами. Как только Виктория вышла из машины, на неё обрушился шквал вопросов, вспышек, чужих, жадно-любопытных лиц.
«Виктория Андреевна! Вы знали о прошлом мужа? Что чувствуете сейчас? Что хотите сказать Савушкину?»
Семён, не повышая голоса, решительно закрыл её собой, обнял за плечи и, не останавливаясь, повёл сквозь толпу к заветным дверям. Они прошли через металлоискатель, поднялись на второй этаж по лестнице, пахнущей старым деревом и бюрократией. У двери с табличкой «Зал №3» стоял Харченко в парадной форме.
«Виктория Андреевна. Проходите. Начинаем через десять минут.»
Они вошли. Зал был невелик, аскетичен: ряды тёмных деревянных скамей для публики, возвышение с судейским столом под гербом, места для государственного обвинителя и защиты. И в центре, вызывающе чуждая этой обстановке, стояла пустая металлическая клетка для подсудимых. Олега ещё не привели. Виктория села на первую скамью, прямо за столом прокурора. Семён устроился рядом, его плечо было твёрдой и надёжной точкой опоры. Зал постепенно, негромко перешёптываясь, заполнялся людьми — какими-то служащими, парой журналистов, которым удалось пройти, случайными зеваками.
Пришёл прокурор — молодой, с острым, аскетичным лицом, занял своё место с каменным выражением. За ним — адвокат Олега, тот самый немолодой мужчина в потёртом костюме, с лицом, уставшим от чужих грехов. Секретарь суда зашелестела бумагами. Несколько журналистов, проскочивших внутрь, тихо расселись на задних рядах, включая диктофоны.
Ровно в десять боковая дверь рядом с клеткой открылась, и в зал ввели Олега. Он шёл, сгорбившись, в казённой синей спортивной форме, между двумя конвоирами. Наручники блеснули при свете люминесцентных ламп холодной сталью. Он выглядел плохо: осунувшийся, небритый, с тёмными кругами под глазами. Но когда он вошёл в клетку и конвоир щёлкнул замком, Олег выпрямился и медленно обвёл взглядом зал. Его глаза скользнули по судье, по прокурору, по адвокату и… остановились на Виктории.
На несколько секунд, которые показались вечностью, их взгляды встретились. В его глазах не было ни тени раскаяния, ни страха, ни даже злобы. Только плоская, ледяная, бездонная пустота. Взгляд человека, смотрящего на предмет. Виктория почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а желудок сжался в болезненный спазм. Она резко отвернулась, уткнувшись взглядом в узоры на паркете. Семён положил руку ей на спину, тихо, поддерживающе.
«Встать! Суд идёт!» — объявила секретарь.
Все поднялись. В зал быстрой, уверенной походкой вошла судья — женщина лет пятидесяти, с собранными в строгий узел волосами и непроницаемым лицом. Она села, поправила мантию, надела очки.
«Прошу всех садиться,» — её голос был низким, властным и лишённым эмоций.
«Слушается уголовное дело. Подсудимый Савушкин Олег Владимирович обвиняется в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации. Убийство. Подсудимый, встаньте.»
Олег медленно поднялся. Звон кандалов о металл пола клетки прозвучал оглушительно громко в тишине зала.
«Вам понятно предъявленное обвинение?»
«Да, понятно,» — его голос был глухим, но чётким.
«Признаёте ли вы себя виновным?»
Олег помолчал. Адвокат что-то зашептал ему, наклонившись к решётке, но Олег даже не повернул головы. Он смотрел куда-то в пространство перед собой.
«Признаю,» — наконец сказал он тем же монотонным тоном. «Я убил Маргариту Савушкину пятнадцать лет назад.»
По залу пробежал приглушённый шёпот, шелест. Судья стукнула молотком. «Тишина в зале!»
«Подсудимый, расскажите суду подробно, при каких обстоятельствах было совершено преступление.»
И Олег начал рассказывать. Голос его был ровным, как аудиозапись, лишённой интонаций, будто он зачитывал инструкцию. Он описывал тот вечер: ссору, начавшуюся из-за денег, взаимные упрёки, крики Маргариты. Как она, по его словам, «довела» его, обзывала, оскорбляла его мужское достоинство. Как он, не выдержав, схватил её за плечи, а потом… за шею. Как повалил на пол. Как она сопротивлялась, царапала ему лицо, пыталась кричать, но он только сильнее сжимал пальцы. Как услышал тот самый, тихий хруст, и её тело обмякло.
Виктория слушала, и каждая деталь, каждый бесстрастно произнесённый им звук, впивался в неё, как раскалённая игла. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от холодного ужаса. Рядом Семён взял её за руку и крепко, почти до боли, сжал. Она благодарно посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу тепла, чтобы отогреться от этого леденящего монолога.
Олег продолжал. Рассказал, как просидел рядом с телом до утра в оцепенении, как потом, холодно и методично, спустил его в подвал. Как заворачивал в старые, ещё её, простыни. Как копал яму в сырой земле. Как засыпал, утрамбовывал, потом носил песок и щебень, чтобы скрыть запах. Как замешивал бетон и заливал пол, навсегда хоронил свидетельство своего преступления под монолитом. Как через полтора года, когда бетон окончательно высох и запах ушёл, продал дом за бесценок и уехал, начав новую жизнь с чистого, как ему казалось, листа.
«А потом вы встретили Викторию Миронову,» — сказала судья, глядя на него поверх очков. «Расскажите об этом.»
Олег наконец перевёл взгляд на Викторию. В его пустых глазах что-то дрогнуло — не раскаяние, а что-то похожее на досаду, на злобу из-за сорванного плана.
«Да. Я встретил её на деловом ужине. Узнал, что она — наследница, владеет крупным пакетом акций. Решил, что она… идеальный вариант. Богатая, одинокая, мечтающая о семье. Я начал за ней ухаживать. Она влюбилась быстро. Я думал… начать всё с чистого листа. По-настоящему. Создать семью, получить доступ к её ресурсам…»
Виктория закусила губу до крови. Слушать это было невыносимо. Каждое слово было пощёчиной.
«Я планировал жениться на ней, — продолжал Олег, снова возвращаясь к своему монотонному повествованию. — Но не учёл, что при регистрации брака в ЗАГСе могут проверить старые записи. Когда мне полгода назад выдали новый паспорт после «утраты», я не сообщил о предыдущем браке. Думал, что в электронных базах того времени информации не осталось. Ошибся.»
«То есть вы намеренно скрыли факт существующего брака?» — уточнила судья.
«Да. Я знал, что если сообщу, могут начаться вопросы. Может всплыть история с Маргаритой. А я не мог этого допустить.»
«Савушкин, вы раскаиваетесь в содеянном?»
Вопрос повис в воздухе. Олег снова замолчал, будто обдумывая, какой ответ будет выгоднее. Потом он пожал плечами, и этот жест, полный циничного равнодушия, вызвал новый ропот в зале.
«Жалею, что меня поймали, — сказал он наконец. — Что не догадался всё сделать чище. А в остальном…» Он снова пожал плечами. «Маргарита сама виновата. Она довела. Я не хотел её убивать, но она не оставила мне выбора.»
Судья нахмурилась, её лицо стало ещё суровее.
«Подсудимый, ваши слова свидетельствуют об отсутствии искреннего раскаяния. Это будет учтено судом при назначении наказания. Садитесь.»
Олег сел, откинувшись на спинку стула в клетке. Его лицо снова стало маской равнодушия.
«Государственный обвинитель, ваша позиция,» — сказала судья.
Прокурор встал, откашлялся.
«Ваша честь. Подсудимый Савушкин совершил особо тяжкое преступление, лишив жизни человека — свою супругу. Он не только совершил убийство, но и на протяжении пятнадцати лет скрывал его, ведя обычную жизнь, не испытывая при этом, как видно из его сегодняшних показаний, никаких угрызений совести. Он представляет исключительную опасность для общества, так как способен на хладнокровный расчёт, длительное сокрытие преступления и использование людей в своих корыстных целях. Прошу назначить наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.»
«Защита — ваша позиция.»
Адвокат Олега поднялся, поправил пиджак.
«Ваша честь, мой подзащитный полностью признал свою вину, что является смягчающим обстоятельством. Преступление было совершено в состоянии сильного душевного волнения, аффекта, вызванного противоправным, оскорбительным поведением потерпевшей. Прошу суд учесть это и назначить наказание, максимально приближенное к нижнему пределу санкции статьи.»
Судья что-то записала в свои бумаги, затем подняла голову.
«Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения приговора. Все встать!»
Скамьи заскрипели. Судья быстрым шагом вышла через ту же дверь. Начался перерыв — самый мучительный, полный тягостного ожидания.
Виктория вышла в коридор, ей нужно было глотнуть воздуха. Семён последовал за ней.
«Как ты?» — спросил он тихо.
«Не знаю, — призналась она, прислонясь к холодной стене. — Слушать его было… это было ужасно. Он не раскаивается, Сём. Совсем. Для него Маргарита была… помехой. Ненужной вещью. А я была… инвестицией.»
«Он получит своё, — твёрдо сказал Семён. — Судья всё видит и слышит. Она не пропустит мимо ушей его слова.»
Они ждали почти час. Каждая минута тянулась, как резина. Потом секретарь снова появилась в коридоре и объявила: «Суд возобновляется!»
Все вернулись в зал. Напряжение достигло пика. Вошла судья с толстой синей папкой в руках. Она села, отпила воды из стакана, открыла папку.
«Встать! Суд идёт!»
Все поднялись. В зале воцарилась гробовая тишина.
Судья начала зачитывать, отчеканивая каждое слово:
«Именем Российской Федерации. Мещанский районный суд города Москвы, рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело в отношении Савушкина Олега Владимировича, обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации… установил…»
Она методично, без эмоций, перечисляла установленные обстоятельства, доказательства, ссылалась на показания свидетелей, заключения экспертов. Виктория слушала в пол-уха. Её сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. Все эти юридические формулы сливались в один гулкий фон. Её интересовало только одно, последнее, решающее слово. Какой срок?
«Суд не усматривает в действиях подсудимого состояния аффекта,» — продолжала судья, и её слова, холодные и отчеканенные, звучали как приговор не только Олегу, но и всем его жалким оправданиям. — «Убийство было совершено в результате бытового конфликта, однако последующие действия подсудимого — сокрытие тела, ложь, попытка начать новую жизнь с другой женщиной с корыстной целью — говорят о высокой степени общественной опасности его личности. Раскаяние отсутствует. Смягчающих обстоятельств суд не усматривает, за исключением формального признания вины.»
Виктория затаила дыхание. Весь зал замер, будто в нём выключили звук. Она видела только губы судьи, произносившие финальный вердикт.
«На основании изложенного… суд приговаривает: признать Савушкина Олега Владимировича виновным… и назначить ему наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.»
Цифра прозвучала — чёткая, железная, окончательная. «Пятнадцать лет».
«Срок исчислять со дня вступления приговора в законную силу. Приговор может быть обжалован…»
Судья стукнула молотком. Звонкий удар эхом разнёсся по тишине.
«Процесс завершён.»
Олег стоял в клетке с тем же каменным, ничего не выражающим лицом. Он не взглянул на Викторию, не обвёл взглядом зал. Он просто стоял, приняв удар, как принимают непогоду. Конвоиры открыли дверцу, взяли его под локти, развернули. И он, не сопротивляясь, шагнул в проём боковой двери. Дверь закрылась с тяжёлым, глухим щелчком.
Виктория сидела, не в силах пошевелиться. Пятнадцать лет. Цифра пульсировала в висках. Ему сейчас тридцать семь. Когда он выйдет… ему будет пятьдесят два. Половина жизни — потеряна. Вся его выстроенная, лживая вселенная рухнула под тяжестью бетона и костей.
«Всё кончено, — тихо, но очень чётко сказал Семён рядом. — Теперь точно всё кончено.»
Они вышли из здания суда в колючий осенний воздух. Журналисты снова бросились к ним, микрофоны тянулись, как щупальца, но Виктория прошла сквозь этот шум, не видя и не слыша. Она не хотела ничего говорить. Не хотела, чтобы хоть капля этого кошмара осталась в её памяти в виде слов.
Только в машине, когда Семён завёл мотор и тронулся, отгородив её от мира тонированным стеклом, она сдалась. Слёзы хлынули молча, без рыданий, но обильно и горько, смывая с души тонкий слой онемения. Семён не стал утешать словами. Он просто одной рукой обнял её, притянул к себе, а другой вёл машину. И она плакала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тихое, тёплое присутствие этого человека постепенно заполняет ту ледяную пустоту, что оставил после себя Олег.
Прошло несколько месяцев. Олег не стал обжаловать приговор. Его этапировали в колонию строгого режима где-то на Урале, за тысячи километров. Виктория больше никогда о нём не слышала и не хотела слышать. Он исчез из её жизни, как призрак, развеянный утренним ветром.
Жизнь, с скрипом и болью, но постепенно налаживалась. Работа, некогда казавшаяся спасением, снова вошла в привычный ритм, но уже без той лихорадочной одержимости. Виктория снова стала встречаться с друзьями, ходить в театры, планировать короткие путешествия. Раны заживали медленно, оставляя шрамы, но они больше не кровоточили.
И всегда рядом был Семён. Он не говорил о своих чувствах, не требовал ответа, не торопил события. Он просто был. Как воздух, которым она дышала — незаметный, но жизненно необходимый. И однажды, весенним вечером, сидя на балконе её квартиры с бокалами лёгкого вина, слушая, как он смешно рассказывает о курьёзном случае на работе, Виктория осознала, что смеётся. Искренне, от души, впервые за кажущуюся вечность. И в этот момент она поняла кое-что ещё.
«Семён, — сказала она вдруг, прерывая его рассказ. — Я хочу тебя спросить. Почему ты остался? После всего этого кошмара… Почему не ушёл?»
Он посмотрел на неё, и в его глазах, всегда таких спокойных, вспыхнула тёплая, глубокая искра.
«Потому что я люблю тебя, Вика. Люблю с тех пор, как нам было семнадцать. И не могу иначе.»
«Но я… я так долго не отвечала тебе взаимностью. Выбрала другого. Ошиблась.»
«Ты не ошиблась, — мягко поправил он. — Ты просто шла своим путём. Своей дорогой. А я… я просто ждал. И буду ждать столько, сколько потребуется.»
Виктория смотрела на него. На этого человека, чья любовь была тихой рекой, а не бурным водопадом. Рекой, которая текла рядом всё это время, не требуя внимания, но всегда готовая утолить жажду. Он был рядом в самые страшные дни. Поддерживал, не прося ничего взамен. И в этот миг она поняла с ясностью, не оставляющей сомнений: она его любит. Не так, как Олега — не страстно, слепо и обречённо. А тихо, глубоко, надёжно. Как любят дом, в котором всегда тепло. Как любят тихую гавань после долгого шторма.
«Семён, — прошептала она. — Я готова попробовать. Если ты ещё… ещё хочешь.»
Он ничего не ответил. Просто молча взял её руку, поднёс к губам и долго, бережно целовал её пальцы. «Конечно, хочу, — наконец сказал он, и голос его дрогнул. — Больше всего на свете.»
Они начали встречаться. Медленно, осторожно, без спешки. Виктория училась заново доверять, открываться, позволять себе быть уязвимой. Семён шёл в её темпе, никуда не торопя. Их свидания были просты: кино, долгие прогулки, ужины в маленьких уютных кафе, где не надо было никому ничего доказывать. В этой простоте была исцеляющая сила.
Через год, в такой же тихий осенний вечер, Семён сделал ей предложение. Без пафоса, без большой сцены. Они просто мыли посуду на её кухне, и он, вытирая тарелку, сказал: «Вика, выходи за меня. Пожалуйста. Я обещаю, что буду рядом всегда. Что ты никогда не пожалеешь.»
Виктория посмотрела на него, на его добрые, немного взволнованные глаза, и улыбнулась. Улыбкой, в которой не было ни тени прошлой боли.
«Да. Выйду.»
Свадьбу сыграли тихо. В кругу самых близких. Тёплый осенний день, маленький ресторанчик в старом переулке, смех друзей, немного цветов. Виктория была в простом элегантном платье цвета слоновой кости, Семён — в тёмно-синем костюме. Они обменялись кольцами и поклялись быть вместе в радости и в горе. И в этот раз клятвы звучали не как красивый ритуал, а как самое настоящее, выстраданное обещание.
Когда гости разошлись, они остались вдвоём за столиком у окна, держась за руки.
«Знаешь, — задумчиво сказала Виктория, глядя на его пальцы, сплетённые с её пальцами. — Я долго думала обо всём. Об Олеге. О Маргарите. О том кошмаре. И поняла… жизнь спасла меня. Вовремя. Если бы не тот звонок из ЗАГСа, я бы так и не узнала правды. И кто знает, чем бы всё кончилось…»
«Ты умница. Ты сама справилась,» — сказал Семён.
«Нет, — покачала головой Виктория и посмотрела ему прямо в глаза. — Мы справились. Ты помог мне. Без тебя я бы не смогла.»
Семён обнял её, прижал к себе.
«Теперь у тебя всё будет только хорошо. Я рядом. Навсегда. Обещаю.»
Виктория прижалась к нему, слушая стук его сердца — ровный, спокойный, надёжный. А где-то далеко, за высокими тюремными стенами и колючей проволокой, сидел человек, который когда-то пытался разрушить её жизнь. Он строил её на лжи и крови. И он проиграл.
Она же — выжила. Поднялась. Нашла в себе силы не просто выйти из тени, а шагнуть навстречу новому дню. И рядом с ней был тот, кто ждал её. Терпеливо. Преданно. До самого конца. Их история только начиналась, и в её начале не было белого платья-призрака на стуле, а было простое кольцо на пальце и тихая, ничем не омрачённая уверенность в завтрашнем дне.