— Смотри, какая у Оксаны талия! — мама ткнула пальцем в экран телефона, демонстрируя очередное фото соседки из третьего подъезда. — А ей уже сорок пять! Вот это я понимаю — следит за собой.
Ирина молча помешивала кофе. За окном моросил дождь, серый и бесконечный, как её настроение последние несколько лет.
— Мам, у Оксаны муж пластический хирург. Я б тоже так выглядела, если бы мне бесплатно всё подтягивали и кололи.
— Ну вот, сразу оправдания! — мама обиженно поджала губы. — А Света Комарова из нашего института худенькая была, и внучка у неё в университете учится на отлично. А ты...
"А я", — мысленно продолжила Ирина, — тридцать семь, лишние двадцать килограммов, разведена, дочь-подросток, которая со мной через слово не разговаривает, и работа администратором в стоматологии, где пациенты срываются на тебе, потому что врач опаздывает".
Мама уехала через полчаса, оставив после себя привычное чувство вины и желание спрятаться под одеялом. Но спрятаться не получилось — в дверь позвонили.
— Мам, открой, я ключи забыла, — раздался голос дочери Ани.
Пятнадцатилетняя Аня ворвалась в дом вместе с подругой Милой — обе в модных джинсах, с идеальными укладками и безупречным макияжем.
— Мам, можно мы тут посидим? У Милки родители завтра юбилей справляют, там всё вверх дном.
— Конечно, — Ирина попыталась улыбнуться, чувствуя себя неловко в застиранном домашнем халате на фоне этих юных красавиц.
Девочки скрылись в комнате Ани, и оттуда вскоре донеслись обрывки разговора:
— ...а моя мать вообще в спортзал записалась! В её-то возрасте! Говорит, хочет в форму прийти.
— Повезло тебе, — вздохнула Аня. — А моя даже не пытается. Ходит в этом ужасном халате, волосы не красит... Подруги приходят, мне стыдно.
Ирина застыла у двери с чашкой в руках. Слова дочери впились занозами под кожу. Она тихо отошла на веранду, села в старое кресло и уставилась в потемневшее небо.
Стыдно. Её дочери стыдно за неё.
В тот вечер, когда Аня с подругой ушли, Ирина достала из шкафа старые джинсы — те, что носила до свадьбы. Они не застегнулись даже наполовину. Она посмотрела на себя в зеркало: усталое лицо, седые корни, опустившиеся плечи. И приняла решение.
С понедельника начинается новая жизнь. Она станет лучше — для дочери, для мамы, для всех, кто смотрит на неё с осуждением. Докажет всем, что способна меняться.
Первый месяц был адом. Ирина записалась в фитнес-клуб, наняла личного тренера (отдав за это последние накопления), села на жёсткую диету. Каждое утро начиналось с мысли: "Надо встать, надо пойти, надо сделать". Организм сопротивлялся, голова раскалывалась от голода, мышцы ныли после тренировок.
— Отлично работаешь! — подбадривал тренер, молодой парень с кубиками пресса на животе. — Ещё пару месяцев — и не узнаешь себя.
Ирина мечтала не о том, чтобы не узнать себя, а о том, чтобы просто лечь и не двигаться. Но она продолжала. Потому что дочь должна гордиться ею. Потому что мама должна перестать сравнивать её с соседками. Потому что бывший муж, увидев её стройной, пожалеет о разводе.
Килограммы уходили медленно, но уходили. Через три месяца Ирина влезла в те самые джинсы. Ещё через два — коллеги начали делать комплименты. Мама наконец одобрительно кивнула: "Ну вот, видишь, когда захотела — смогла".
Аня... Аня по-прежнему смотрела сквозь неё, занятая своими подростковыми переживаниями.
Но самое странное — Ирина не чувствовала счастья. Да, отражение в зеркале стало более приятным. Да, одежда сидела лучше. Но внутри поселилась тревога: "А вдруг снова наберу? А вдруг это недостаточно хорошо? А вдруг теперь нужно ещё больше стараться?"
Еда превратилась во врага. Каждый кусок хлеба — в акт предательства самой себе. Каждая тренировка — в обязательство, от которого нельзя отступить. Жизнь стала похожа на жёсткий график: работа, спортзал, курица с овощами, сон. И так по кругу.
Однажды в клинику привели женщину с приступом. Пока врачи осматривали её, Ирина разговорилась с сопровождавшей — дочерью пациентки.
— Мама себя совсем не бережёт, — та нервно комкала платок. — Всю жизнь на диетах, в спортзалах. Год назад упала в обморок прямо на беговой дорожке. Сейчас желудок посыпался от всех этих "правильных питаний". Я ей говорю: остановись, живи нормально! А она: "Нет, я должна быть в форме". Для кого, спрашивается? Отец давно с другой, я выросла, живу отдельно. Для кого она себя убивает?
Ирина молчала, чувствуя, как внутри холодеет.
В тот вечер она пришла домой и увидела Аню на веранде — та сидела, обхватив колени руками, и плакала.
— Что случилось?
— Ничего, — дочь отвернулась, вытирая слёзы.
Ирина села рядом. Молчали минут пять.
— Мам, — вдруг сказала Аня. — А помнишь, как мы раньше по субботам блины пекли? И ты смешные рожицы на них делала вареньем?
— Помню.
— А почему мы перестали?
Ирина задумалась. Когда это случилось? Когда она перестала печь блины, потому что "лишние калории"? Когда субботние утра превратились в гонку в спортзал?
— Не знаю, дочка.
— Я тогда сказала глупость, — Аня всхлипнула. — Про халат твой. Миле я просто хотела показаться крутой, как будто меня ничего не волнует. А на самом деле... Мне так не хватает тебя прежней. Ты раньше смеялась, обнимала меня, мы болтали по вечерам. А теперь ты вечно уставшая, на всё злая, и мне страшно к тебе подходить.
Слова дочери ударили сильнее, чем те, услышанные полгода назад.
— Миля вчера рассказала, что её мать каждый вечер спрашивает, как у неё дела, они вместе сериалы смотрят, мороженое едят. А я позавидовала. Потому что у меня мать похудела и стала красивой, но как будто её нет рядом.
Ирина обняла дочь, и та зарыдала ей в плечо — впервые за много месяцев.
Следующим утром Ирина не пошла в спортзал. Она пошла на огород, где под старой яблоней стояла скамейка, на которой она когда-то любила читать. Села, вытянула ноги. Посмотрела на небо, где плыли ленивые облака.
"Зачем я это делаю?" — спросила она себя честно.
Чтобы дочь гордилась? Но дочери нужна не стройная мать, а мать, которая рядом, которая обнимет и выслушает.
Чтобы доказать маме? Но мама всё равно найдёт Оксану или Свету, которые "ещё лучше".
Чтобы вернуть мужа? Но он ушёл не из-за лишних килограммов, а потому что разлюбил. И дело не в её внешности, а в нём самом.
Тогда зачем?
Ответа не было.
Ирина встала и пошла на соседний участок, где жила бабушка Зина — восьмидесятилетняя женщина с круглым лицом, весёлыми глазами и привычкой печь пироги для всей улицы.
— Заходи, заходи! — Зина радостно замахала рукой. — Как раз ватрушки из печи достала!
Кухня пахла топлёным молоком и корицей. На столе лежали румяные ватрушки, от которых поднимался пар.
— Садись, угощайся. Не отказывайся, у меня настроение испортится.
Ирина взяла ватрушку. Откусила. Творог таял во рту, тесто рассыпалось нежными крошками. Боже, как же давно она не ела ничего подобного!
— Хорошо, правда? — Зина улыбалась. — Я их по рецепту моей бабушки пеку. Она говорила: еда должна радовать, а не мучить.
— Зина, а вы никогда не переживали из-за фигуры? — вырвалось у Ирины.
Старушка задумалась, наливая чай в фарфоровые чашки.
— Переживала. В молодости очень даже. Помню, перед свадьбой неделю на воде сидела, чтобы в платье влезть. Потом, когда дочек растила, всё время думала: вот схожу на танцы, вот запишусь в какую-нибудь секцию, вот похудею. Время шло, а я всё откладывала жизнь на потом. И вдруг муж умер — в пятьдесят семь лет, инфаркт. Я тогда поняла: сколько времени мы потратили на переживания из-за всякой ерунды! Надо было больше смеяться, больше гулять, больше друг друга обнимать. А я переживала, что живот виден в платье.
Она отпила чай, посмотрела на Ирину добрыми глазами.
— Знаешь, милая, красота — это не размер одежды. Это когда человек светится изнутри. Когда тебе с ним хорошо, легко. А если ты себя истязаешь ради чужого одобрения, какая тут красота? Скукоженная душа в подтянутом теле.
Ирина вернулась домой, и впервые за полгода не стала взвешиваться. Вечером она достала муку, яйца, молоко и позвала Аню:
— Поможешь блины испечь?
Дочь вылетела из комнаты так быстро, словно ждала этого приглашения всю жизнь.
Они пекли блины, мазали их вареньем, рисовали смешные рожицы. Аня рассказывала про одноклассников, про учителей, про мальчика, который на неё смотрит. Ирина слушала, смеялась, обнимала дочь за плечи. И чувствовала, как внутри что-то оттаивает — там, где раньше был только холодный страх не соответствовать.
Она не бросила тренировки совсем — просто перестала делать их наказанием. Ходила в спортзал, когда хотела, а не когда "надо". Ела то, что хотелось, не взвешивая каждый грамм. Иногда набирала пару килограммов, иногда сбрасывала — и не придавала этому значения.
Самым удивительным было то, что окружающие стали относиться к ней лучше. Не потому, что она похудела или поправилась, а потому что рядом с ней стало комфортно. Она перестала источать тревогу и неуверенность. Научилась смеяться над собой, не оправдываться, не доказывать свою ценность.
Мама, правда, всё ещё присылала фотографии Оксаны с подписями "Вот это да!", но Ирина просто отвечала смайликом и шла печь пирог.
А однажды Аня сказала подруге по телефону: "Моя мать самая классная. Она такая живая, понимаешь? С ней всегда интересно".
Ирина услышала это случайно, проходя мимо комнаты дочери. И поняла: вот оно — настоящее одобрение. Не за идеальную талию, не за соответствие чьим-то стандартам. А за то, что ты просто есть. Живая, настоящая, несовершенная.