Я никогда не забуду тот вечер, когда мир рухнул у меня под ногами. Мы с Олегом сидели на кухне, пили чай, обсуждали, как здорово, что Максим поступил в медицинский. Наконец-то наш мальчик будет врачом! Я уже представляла, как он переедет в нашу двушку на Ленинском проспекте, которую мы годами держали для него.
И тут звонок. Максим. Голос дрожит.
— Мам, она меня не пускает. Говорит, что это её квартира теперь.
Я не сразу поняла, о чём он. Какая "её"? Какая квартира?
— Вероника сказала, что я здесь жить не буду. Что она платит за коммуналку восемь лет и имеет право на это жильё. Мам, что делать? У меня же учёба начинается через неделю!
Руки задрожали. Телефон чуть не выпал. Олег смотрел на меня непонимающе, а я не могла выдавить ни слова.
Восемь лет назад всё начиналось совсем иначе. Моя сестра Лена позвонила в слезах — её дочке Веронике нужно где-то жить в Воронеже. Девочка поступила в университет на филологический, снимать жильё дорого, а у нас как раз пустовала двухкомнатная квартира. Мы с Олегом копили на трёшку, планировали через пару лет продать эту и докупить побольше.
— Наташ, ну пожалуйста, — умоляла Лена. — Всего на год-два, пока учится. Она послушная, не будет мешать. Сама всё уберёт, коммуналку оплатит. Ты же знаешь, какая у меня зарплата. Не потяну съёмное жильё.
Я посмотрела на Олега. Он пожал плечами.
— Пусть живёт. Всё равно квартира стоит. А так хоть польза будет.
Вероника приехала с двумя чемоданами и благодарными глазами. Худенькая, скромная, тихая. Постоянно извинялась, предлагала помощь, спрашивала разрешения на каждую мелочь. Я даже умилилась — какая воспитанная девочка! Не то что некоторые современные подростки.
Первые два года действительно всё было прекрасно. Вероника училась, подрабатывала где-то промоутером, исправно переводила деньги на коммуналку. Приезжала к нам в гости пару раз в год — на Новый год и летом. Приносила конфеты, рассказывала об учёбе, благодарила за помощь.
— Тётя Наташ, я так вам признательна, — говорила она, обнимая меня на прощание. — Без вас я бы не справилась. Обещаю, как только встану на ноги, сразу сниму своё жильё.
Я верила. Мне и в голову не приходило, что может быть иначе.
Но шли годы. Вероника окончила университет, устроилась в какое-то рекламное агентство. Звонила всё реже. На праздники приезжать перестала — то работа, то важные дела, то простуда. Лена жаловалась, что дочь и к ней не приезжает, только иногда пишет в мессенджерах.
— Совсем от рук отбилась, — вздыхала сестра. — Работа, карьера. Про семью забыла.
А я всё откладывала разговор. Неудобно как-то. Девочка учится, работает, старается. Ну живёт себе, платит за квартиру — нам не убыток. Да и Максим ещё школу не закончил, рано думать о переезде.
Как же я ошибалась.
Когда Максим объявил, что поступил в медицинский институт здесь, в Воронеже, я обрадовалась. Значит, будет рядом! А квартира на Ленинском — самое то для студента. От института двадцать минут на троллейбусе.
Я позвонила Веронике в конце августа, за две недели до начала учёбы.
— Никуша, привет! Как дела? Слушай, у меня к тебе разговор. Максим поступил в мед, ему нужна квартира. Понимаешь, он же наш сын, мы всегда планировали, что он там будет жить, когда вырастет. Ты не могла бы подыскать себе съёмное жильё? Ну или комнату какую-нибудь? Мы тебе даже поможем с первым взносом, если нужно.
Пауза. Долгая, тягучая, неприятная.
— Тётя Наташа, я подумаю.
И всё. Положила трубку. Через три дня написала в вотсапе: "Не получится съехать. Извини."
Я позвонила снова.
— Никуша, как это не получится? У тебя же работа, зарплата? Ты же понимаешь, что это наша квартира, мы тебе просто помогали.
— Понимаю. Но я здесь восемь лет живу. Я вложила кучу денег в коммуналку, в ремонт. Я покупала мебель, технику. Это уже и моё жильё тоже.
Сердце ёкнуло.
— Какое твоё? Вероника, ты что несёшь? Квартира оформлена на меня и Олега!
— Есть такое понятие, как право пользования. Я проконсультировалась с юристом. Если человек долго проживает в квартире, вкладывается в неё, у него возникают права. И вы не можете просто так меня выгнать.
Я не поверила своим ушам. Это говорила та самая скромная девочка с благодарными глазами? Та, что обещала съехать, как только встанет на ноги?
— Вероника, ты с ума сошла! Мы тебя приютили, помогали, а ты теперь нас шантажируешь?
— Я никого не шантажирую. Я просто защищаю свои права. Максим может снять комнату. Или живите впятером в своей трёшке.
Она положила трубку. А я стояла с телефоном в руке и не могла понять, что произошло.
Олег был в ярости.
— Сейчас же еду туда! Вышвырну её вместе с вещами!
— Погоди, — остановила я его. — Она говорит, что консультировалась с юристом. Вдруг правда есть какие-то права?
Мы записались на приём к адвокату. Молодой мужчина лет тридцати пяти выслушал нашу историю и покачал головой.
— Понимаете, ситуация неоднозначная. Формально квартира ваша, это факт. Но если Вероника действительно проживала там восемь лет, регистрировалась по этому адресу, вкладывалась в содержание жилья, она может попытаться оспорить ваше решение о выселении. Суды иногда встают на сторону таких жильцов, особенно если есть доказательства длительного проживания.
— То есть мы не можем вселить своего сына в свою же квартиру? — не поверил Олег.
— Можете. Но придётся пройти через суд. Нужно официально потребовать освобождения жилого помещения. Подготовить документы, доказать, что она там не прописана на постоянной основе, что не является членом вашей семьи. Это займёт время.
— Сколько?
— Месяца три-четыре, если повезёт. Может, больше.
Я опустилась на стул. Три-четыре месяца. А Максиму учиться с первого сентября. Общежитие в медицинском переполнено, свободных мест нет. Снимать комнату — минимум пятнадцать тысяч. У нас таких денег нет, мы все накопления вложили в ремонт нашей трёшки.
— Что делать? — прошептала я.
— Подавать в суд, — твёрдо сказал адвокат. — Другого выхода нет. И чем быстрее, тем лучше.
Мы подали иск. Максим временно поселился у нашей подруги, которая согласилась пустить его в маленькую комнатку за символическую плату. Я каждый день ходила как в воду опущенная. Как так вышло? Как мы могли так ошибиться?
Лена звонила, плакала, извинялась.
— Наташ, я не знаю, что на неё нашло! Я с ней говорила, кричала, умоляла. Она просто смеётся. Говорит, что я всю жизнь её ни во что не ставила, а теперь она сама о себе позаботится.
— При чём тут ты? Это наша квартира, наша проблема!
— Я виновата. Я её такой вырастила. Эгоисткой. Она всегда была хитрая, но я не думала, что настолько.
Я не могла злиться на сестру. Не она же заставляла Веронику так поступить. Но осадок остался. Всё-таки её дочь, её воспитание.
Суд начался в октябре. Вероника пришла с адвокатом — молодой наглой женщиной в дорогом костюме. Они принесли кучу документов: квитанции об оплате коммунальных услуг за восемь лет, чеки на покупку мебели и техники, показания соседей о том, что Вероника проживает в квартире постоянно.
— Мои доверители предоставили жилплощадь ответчице на временной основе, — говорил наш адвокат. — Никаких договорённостей о постоянном проживании не было. Квартира находится в собственности Ивановых с две тысячи пятого года, что подтверждается свидетельством о праве собственности.
— Моя доверительница добросовестно проживала в данной квартире в течение восьми лет, — парировала адвокат Вероники. — Она вкладывала средства в её содержание, создала там свой быт. У неё нет другого жилья. Выселение нарушит её конституционные права.
Судья слушала, задавала вопросы. Вероника сидела с каменным лицом, ни разу не посмотрела в мою сторону. Я пыталась поймать её взгляд, хотела спросить: "Почему? Мы же тебе помогали! Как ты можешь?"
Но она не смотрела.
Процесс затянулся. Заседание за заседанием. Допросы, документы, экспертизы. Максим мыкался в съёмной комнатке, нервничал, не мог сосредоточиться на учёбе. Я видела, как он худеет, как круги под глазами становятся всё темнее.
— Мам, может, плюнуть на эту квартиру? — как-то сказал он. — Я сниму что-нибудь подешевле, с соседями. Не могу смотреть, как вы из-за меня мучаетесь.
— Даже не думай! — отрезала я. — Это наша квартира. Наша! Мы её купили на свои деньги, чтобы у тебя было жильё. И никакая выскочка не имеет права нас лишать того, что мы годами зарабатывали!
Но внутри я сомневалась. А вдруг проиграем? Вдруг суд встанет на сторону Вероники? Адвокат говорил, что шансы пятьдесят на пятьдесят. Зависит от судьи, от настроения, от множества факторов.
Я не спала ночами. Прокручивала в голове все варианты. Взять кредит и купить Максиму комнату? Но где взять деньги на первоначальный взнос? У нас и так долги появились из-за судебных издержек. Продать нашу трёшку и купить две однушки? Но тогда мы с Олегом останемся в крошечной квартирке, а он у меня не здоров, ему нужно пространство.
Олег нервничал ещё больше. У него давление подскочило, я боялась инфаркта.
— Я её убью, — шептал он по ночам. — Приеду и убью. Как она посмела? Кем она себя возомнила?
— Тише, тише, — успокаивала я его. — Всё будет хорошо. Мы выиграем. Должны выиграть.
В январе был последний судебный день. Мы приехали раньше, чтобы собраться с мыслями. Сидели в коридоре, держались за руки. Максим примчался с пары, бледный, взволнованный.
Судья зачитала решение. Я слушала, и сердце билось так громко, что я боялась, что все услышат.
"...Иск удовлетворить. Обязать Веронику Сергеевну Петрову освободить жилое помещение, расположенное по адресу... в срок не позднее одного месяца с момента вступления решения в законную силу. Исковые требования о признании права постоянного пользования жилым помещением оставить без удовлетворения..."
Я не дослушала. Олег обнял меня, Максим уткнулся мне в плечо. Мы выиграли. Выиграли!
Вероника встала и вышла из зала, не оборачиваясь. Её адвокат собрала бумаги и последовала за ней. Я смотрела им вслед и чувствовала странную пустоту. Радости почему-то не было. Была только усталость и горечь.
Мы всё-таки победили. Но какой ценой?
Через месяц Вероника съехала. Максим заселился в квартиру. Я приехала помочь ему обустроиться — и обомлела. Вероника забрала всю технику, всю мебель, даже лампочки выкрутила. Остались голые стены и старый диван, который был там с самого начала.
— Ничего, мам, — сказал Максим, глядя на пустые комнates. — Постепенно обставимся.
Но я видела, как дрожат у него руки.
Мы потратили ещё три месяца и кучу денег, чтобы купить хотя бы минимум: холодильник, стиральную машину, кровать, стол. Влезли в кредит. Олег работал на двух работах, чтобы погасить долги.
Лена перестала мне звонить. Один раз написала: "Прости. Я не знала, что так будет." Я не ответила. Не знала, что сказать.
С Вероникой мы больше не виделись. Через знакомых слышала, что она сняла квартиру в центре, работает, живёт своей жизнью. Лене тоже не звонит.
Прошло два года. Максим учится на третьем курсе, подрабатывает в частной клинике ассистентом. Мы с Олегом постепенно выбрались из долгов. Жизнь вроде наладилась.
Но недавно позвонила моя двоюродная сестра из Москвы. Её сын поступил в Воронежский университет. Она осторожно спросила, не могли бы мы приютить его на время учёбы. Всего на год-два. Он, мол, послушный, сам всё уберёт, коммуналку оплатит.
Я слушала — и у меня всё внутри сжалось.
— Нет, — сказала я. — Извини, но нет. Никогда больше.
Она обиделась. Сказала, что я чёрствая, что родственники должны помогать друг другу. Что её сын не такой, как Вероника.
Я положила трубку и заплакала. Не от обиды. От того, что поняла: я больше никому не верю. Даже родным.
Доверие — такая хрупкая штука. Ломается в один миг. А восстановить его невозможно. Мы пытались сделать доброе дело, помочь племяннице. А получили предательство, судебные тяжбы и разрушенные отношения.
Теперь, когда кто-то просит нас о помощи, я сразу вспоминаю Веронику. Её благодарные глаза в первый день. И её каменное лицо в зале суда.
Мы с Олегом больше не предлагаем никому своё жильё. Даже если просят. Даже если умоляют. Мы теперь знаем, чем это может обернуться.
А Максим однажды сказал мне:
— Мам, когда у меня будет своя квартира, я никому не дам в ней пожить. Никому. Даже лучшим друзьям.
Я посмотрела на него и увидела в его глазах ту же горечь, что и в своих. Он усвоил урок раньше, чем успел столкнуться с жизнью.
И мне стало страшно. Страшно, что мы своей добротой сделали его циничным. Что история с Вероникой сломала в нём что-то светлое.
Но я ничего не сказала. Просто обняла. Потому что знала: он прав. Мы оба правы. Доброта в этом мире — роскошь, которую нельзя себе позволить. Потому что рано или поздно она обернётся против тебя.
И самое страшное, что я больше не жалею, что так думаю. Я просто устала. Устала бороться, доказывать, верить. Устала надеяться на лучшее в людях.
Теперь я просто живу. И берегу то, что у меня есть. От всех. Даже от родных.
Потому что родственники — это не те, кто связан с тобой кровью. Родственники — это те, кто не предаст. А таких, оказывается, совсем немного.