Сердце Османской империи бьется в ритме великого праздника. Два наследника престола, шехзаде Махмуд и шехзаде Осман, готовятся к обряду обрезания – превращению из мальчиков в мужчин и потенциальных правителей мира. На 52 дня и ночи Стамбул погружается в атмосферу невиданной роскоши: уличные представления, пиры для десятков тысяч.
В подготовленных покоях, где воздух пропах ароматами целебных трав и легкой нотой нервного возбуждения, шехзаде готовились к важнейшему ритуалу — обрезанию (сюннет). Вокруг суетились слуги, евнухи, имам читал молитвы. Среди этой суеты двое мужчин — хранитель султанских покоев Ибрагим и его подосланный лекарь — на мгновение встретились взглядами.
Их глаза, полные знания, недоступного остальным, скользнули друг по другу. Ибрагим, стоявший чуть в стороне, едва заметно поднял бровь. Лекарь, проверяющий свои инструменты, в ответ едва уловимо качнул головой, и в уголках его губ заплясала тень хитрой, понимающей улыбки. Это было не просто ободрение. Это был знак тайного сговора, молчаливое подтверждение: «Всё идёт по плану».
Сами шехзаде в этот момент полны гордости перед обрядом. Они не подозревают, что уже стали пешкой в большой игре взрослых. Улыбка за их спинами — яркий символ этой ловушки дворцовой жизни, где даже самые личные моменты политизированы.
На праздник прибыли Хатидже султан и Айше Султан с тринадцатилетним сыном, султанзаде Абдуррахманом.
В одной из прохладных мраморных лож, в тени от палящего солнца праздника, располагалось особое, семейное крыло. Сюда, под покровительство могущественной валиде Эметуллах султан прибыли Айше султан и Хатидже султан.
Рядом с Айше султан вытянувшись в почтительной и немного робкой позе, стоял её сын — тринадцатилетний султанзаде Абдуррахман.
Валиде Эметуллах султан мило ему улыбнувшись, протянула свою руку:
-Подойди, Абдуррахман!
Султанзаде Абдуррахман почтительно приложил ее руку ко своему лбу.
-Айше, молодец что привезла Абдуррахмана.
Айше султан улыбнувшись, ответила:
- Я пожелала чтоб он поприсутствовал на обрезании моих младших братьев. Я очень рада, что наш повелитель устроил грандиозный праздник в честь наших шехзаде.
Хатидже султан ей сказала:
- А как же иначе, Айше. Ведь Мурад и Осман нашей крови, они Династия и наследники этой Великой Империи. Это акт благородства и милосердия султан Ахмед показал себя не тираном, а заботливым дядей, соблюдающим семейные и религиозные узы.
Воздух в пышных покоях гарема, отведённых для торжества, был густым от ароматов розовой воды, амбры и сладостей. Звонкий смех, переливы музыки из-за резной решётки и шуршание дорогих тканей создавали иллюзию всеобщей радости. В самом почётном кругу, среди валиде султан, Айше султан и Хатидже султан, восседала и Бану Хатун. Облачённая в парчу цвета старого вина, расшитую серебряными нитями, она была воплощением достоинства. Её поза была безупречна, руки спокойно лежали на коленях, а на устах играла едва уловимая, привычная улыбка придворной дамы, следящей за церемонией.
Но это была лишь видимость. Весь её внутренний огонь, вся горечь от ускользающей власти и охладевшего внимания Повелителя были сосредоточены в её взгляде. Из-под полуопущенных ресниц, будто кинжал из-под складок плаща, этот взгляд время от времени метнулся в сторону.
Там, среди гаремных наложниц, блистала она — новая фаворитка султана. Юная, сияющая неприкрытой радостью, одетая в небесно-голубые шелка, усыпанные жемчугом, будто утренняя роса. Она беззаботно перешептывалась с соседкой, и её звонкий смех, казалось, резал тишину вокруг Бану Хатун, как стекло.
Искоса, едва повернув голову под предлогом поправить драгоценную заколку в волосах, Бану Хатун изучала её. В её взгляде не было открытого гнева — это было бы ниже её достоинства и опасно. Нет, это было нечто иное: холодное, пристальное, разъедающее. Он скользил по беззаботно улыбающемуся лицу, по тонкой шейке, обвитой нитью жемчуга — подарка падишаха, по небрежной грации её движений. Казалось, этим взглядом она измеряла глубину её наивности, искала изъян в её красоте, вычисляла шаткость её положения. В нём читалась ядовитая смесь презрения к этой «неопытной девчонке» и жгучей, как раскалённые угли, ревности. Это был взгляд хранительницы трона на случайного гостя, взгляд хозяйки, уже чувствующей, как из-под ног уходит почва.
На мгновение её глаза, тёмные и глубокие, как колодец в безлунную ночь, встретились с сияющими очами Михришах Хатун. И в этот миг маска совершенной учтивости на лице Бану Хатун не дрогнула, лишь тонкие брови чуть приподнялись, словно в лёгком удивлении. Но её взгляд, быстрый, как удар скорпиона, успел передать всё: «Ты здесь лишь миг. Я — вечность. И я наблюдаю».
Прошел месяц
Воздух в гареме был тяжёл, как перед бурей. Аромат розовой воды и амбры не мог заглушить запах надвигающегося скандала. Бану хатун сидела на диване с царственной, но холодной осанкой. Её окружение — верные рабыни — замерли в почтительной, но напряжённой позе.
В гарем впорхнула, словно луч солнца, Михришах хатун. Юная, ослепительно красивая, она несла с собой ауру невиданной уверенности. Её глаза, умные и дерзкие, сразу же встретились с взглядом Бану хатун— взвешивающим, полным ледяного высокомерия.
Бану-хатун (не повышая голоса, но так, что каждое слово падало, как отточенная сталь) сказала ей:
- Приветствие принято тем, кто знает ему цену и соблюдает порядок. Перед тобой сидит мать Фатьмы султан. Это что за неуважение?
Михришах хатун (сделала лёгкий, почти насмешливый полупоклон, её голос звенел, как молодой ручей, но в нём слышалась сталь):
- Простите великодушно, Бану хатун. Я спешила поделиться радостной вестью, которую мне доверил наш Повелитель. Он остался так доволен сегодняшней беседой, что пожаловал мне эти браслеты.-
Она небрежно протянула руку, на запястье которой сверкали изумруды, затмевающие те, что были на Бану хатун.
Это был открытый удар.
Бану хатун (её губы побелели, но голос оставался ровным) произнесла:
- Велик Падишах в своей щедрости к новым цветам в своём саду. Но сад жив долгими годами, пока корни старых деревьев крепки и дают тень. Им не страшны мимолётные бутоны, что вянут от первого же заморозка забывчивости.
Это был намёк на её статус матери султанши, на её связи при дворе, на её опыт — то, чего не имела молодая фаворитка.
Михришах хатун (в её глазах вспыхнул огонь, она сделала шаг вперёд, нарушая личное пространство):
- Корни старых деревьев могут погубить черви застоя. А бутоны... бутоны распускаются, когда чувствуют тепло солнца. И повелитель сказал, что устал от застоя. Ему нужны новые стихи, новые мелодии, новые мысли. Он ищет будущее, Бану хатун.
Бану хатун (наконец встала, её фигура излучала гнев, сдерживаемый лишь железной волей):
- Твоя наглая речь оскверняет эти стены. Ты забываешь, что я — мать дочери падишаха!
Михришах хатун (отвесила на этот раз формально-правильный поклон, но её улыбка была ядовита):
- Да хранит Аллах нашу прекрасную Фатьму султан. Да, ты мать султанши. А я скоро стану матерью шехзаде, повелителю нужны мальчики.
Она развернулась и вышла, оставив за собой взрыв униженного молчания.
Бану хатун медленно опустилась на диван. Её пальцы вцепились в бархатную обивку. Эта перепалка была лишь первым выстрелом. Она понимала: Михришах — не просто очередная красивая наложница. Битва только начиналась, и ставкой в ней была не просто любовь султана, а влияние и власть.
В главном саду Топкапы, где воздух был густ от аромата гиацинтов, свежескошенной травы, под расшитым золотом шатром восседал султан Ахмед III. Он откинулся на шелковые подушки, лицо его, обрамленное аккуратной бородой, было спокойно и задумчиво. Взор его был устремлен не на изящные клумбы, а на открытый луг, где упражнялся в стрельбе из лука его племянник, шехзаде Махмуд.
Шехзаде еще не обремененный грузом власти, натягивал тетиву с сосредоточенным усилием. Луч солнца скользил по его вспотевшему виску, мускулы на его спине напрягались под тонкой рубахой. Тихий щелчок, свист стрелы, глухой удар в соломенную мишень. Султан следил за каждым движением: не столько за меткостью, сколько за осанкой, за тем, как Махмуд превозмогает усталость, за огнем в его глазах. В этой тренировке был смысл глубже простого воинского умения — это была проверка духа.
Тихой поступью, не нарушая созерцательной тишины, к шатру приблизилась Бану хатун. Она была одета с достойным ее положения сдержанным богатством: ткани дорогие, но темных, благородных оттенков, золотое шитье не кричало, а мерцало. Она остановилась в почтительной тени шатра, склонилась в глубоком, безупречном поклоне — поклоне не рабыни, но царственной особы, знающей свою цену и соблюдающей этикет до миллиметра.
— Мое почтение, моё солнце, повелитель мира, — голос её был ровным, чистым, как горный ручей, но в нём чувствовалась стальная нить.
Султан Ахмед медленно перевел на неё взгляд, не меняя позы. Он кивнул, разрешая приблизиться. Его взгляд был проницательным, оценивающим.
— Подойди, Бану, — произнёс султан, жестом указав на подушку рядом. — Ты пришла насладиться искусством лучника? Смотри, как крепнет рука шехзаде.
Бану заняла указанное место с изящной грацией, но её поза оставалась собранной, словно готовая к обороне или тонкому нападению. Она тоже посмотрела на луг, где Махмуд готовил новую стрелу.
— Искусство его растёт с каждым днём, как и его благородство, — произнесла она, выбирая слова с осторожностью ювелира. — Это большое счастье для нашей династии — видеть таких шехзаде, воспитанных в лучах вашей мудрости и милосердия. Смотря как Вы восхищаетесь своими племянниками, Дай Аллах также будете восхищаться и своими будущими сыновьями. Я очень хочу родить вам сына.
- Иншаллах, Бану так и будет. Даст Аллах ты родишь шехзаде. А пока есть у меня племянники.
- Повелитель, это хорошо что шехзаде свободны, а раньше они были заперты....
Султан уловил намёк. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, но глаза оставались непроницаемыми.
— Дерево, растущее на свободе, даёт более крепкие плоды, чем то, что чахнет в тесноте. Но садовник должен быть бдителен, чтобы дикие ветра не сломали его ствол, — сказал он метафорично, давая понять, что его милость — не слабость, а осознанная политика, требующая взаимной лояльности.
В это время с луга донёсся радостный возглас слуг — Махмуд попал точно в центр мишени. Юноша обернулся к шатру, ища одобрения дяди-повелителя. Их взгляды встретились на мгновение. Ахмед медленно и одобрительно кивнул. Только кивнул. Этого было достаточно.
Бану наблюдала за этим молчаливым обменом, и в глубине её глаз, скрытых под опущенными ресницами, мелькнула сложная гамма чувств: материнская тревога за судьбу собственных будущих сыновей и свою собственную судьбу на фоне растущей звезды племянника, холодный расчет и, возможно, тень признания. Она понимала, что сидит рядом с султаном, который играет в долгую игру, где шехзаде Махмуд — и живое доказательство его добродетели, и одна из самых ценных фигур на шахматной доске престолонаследия.
— Бдительность садовника — мудрость, которую мы, смиренные обитатели сада, молим Аллах умножить, — тихо ответила Бану, опуская взгляд. Ее визит был визитом вежливости, разведкой и напоминанием о себе. Она получила то, за чем пришла: увидела внимание султана к Махмуду своими глазами и дала понять, что осознаёт новые реалии.
А на лугу шехзаде Махмуд, не подозревая о тихой битве амбиций и страхов, разыгравшейся в тени шатра, уже натягивал тетиву для следующего выстрела, полный уверенности, которую даровало ему редкое для шехзаде той эпохи чувство — относительной безопасности.
— Правильно... милосердно... мудро, — повторила она, будто примеряя и отбрасывая каждое слово, и её взгляд, обычно скромно опущенный, поднялся и встретился с султанским. В нём не было вызова, лишь холодная, бездонная глубина понимания. — Дело, мой повелитель, не в сегодняшнем дне. Солнце вашего правления светит ярко, и под его лучами всем тепло. Но солнце садится, чтобы уступить путь новому рассвету.
- Что ты этим хочешь сказать, Бану?
— Когда Аллах, по своей бесконечной милости, дарует вам собственных шехзаде... что тогда будет с племянниками? Махмуд становится мужчиной. Он уже сейчас вызывает восхищение янычар и улемов своей сдержанностью и силой. Его добродетель сегодня — ваша слава. Но завтра...
Она позволила фразе повиснуть в воздухе, словно лезвие, медленно опускающееся на шёлковую нить.
— Завтра эта добродетель может быть истолкована иначе. Их кровь — кровь султанов. Их права... Она чуть дрогнувшим голосом, но безжалостно закончила: ...их права такие же, как и у ваших будущих сыновей. И один закон османской династии знает лишь один способ разрешить такой спор. Закон, от которого вы, в своём великодушии, отвели их в детстве.
Бану не произносила это слово вслух — это было бы святотатством. Но каждый её намёк был отточен и ядовит.
— Ваши сыновья, — её голос смягчился, став почти материнским, но от этого лишь более опасным, — будут расти, зная, что их право — это ваша воля и воля Аллаха. Но будут ли они расти в безопасности, пока рядом живут, дышат и... стреляют из лука другие, чьи притязания столь же законны в глазах многих? Милосердие, которое вы им даровали, не отменило закона. Оно лишь... отложило его.
Она, наконец, опустила глаза, склонив голову, будто сокрушённая тяжестью своих слов. Но её тишина теперь была красноречивее крика. Она не предлагала решений. Она лишь вскрывала гнойник будущей трагедии, которая могла уничтожить и его племянников, и его собственных детей. Она ставила перед падишахом зеркало, в котором его сегодняшняя добродетель отражалась как завтрашняя жестокость или слабость, ведущая к гражданской войне.
В её словах не было личной злобы к Махмуду. Было нечто большее — холодный расчёт династической механики. Она напоминала падишаху, что, спасая племянников от клетки, он, возможно, готовит смертельную ловушку для всего своего рода. И теперь этот вопрос, как тень, будет стоять между ними всегда: что будет, когда у могущественного султана появятся сыновья?
Султан Ахмед сдвинув в гневе брови взглянул на Бану и ответил:
- Бану, эти слова из твоих уст чтоб были в первый и последний раз.
Фахрие-хатун замерла, прижавшись к прохладной стене неподалеку. Её послала сюда Эметуллах Валиде-султан. Задание было простым: наблюдать за Бану.
Но то, что она услышала, было не просто настроением. Это был государственный переворот в словах. ССердце Фахрие заколотилось, смешав страх с ликованием. «Бану, ты сама вырыла себе могилу талантом оратора», — пронеслось в её голове.
Она услышала, как Бану говорит о «правах» племянников, о «законе», о будущих сыновьях султана и о том, что «милосердие не отменило закона». Каждое слово Фахрие ловила, как драгоценность, чтобы донести в целости и сохранности.
Когда в покоях воцарилась тягостная тишина после последней фразы Бану, Фахрие отшатнулась от стены. Ей нужно было доложить Эметуллах-султан немедленно.
Воздух в покоях матери падишаха был густ от аромата ладана и старой, непоколебимой власти. Эметуллах-султан сидела, прямая как кинжал, на своем возвышении. Лицо её, обычно выражавшее спокойную мудрость, теперь было подобно застывшей грозовой туче. Она только что выслушала донесение Фахрие-хатун. Та говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень, в тишину покоев.
Когда Фахрие замолчала, наступила тишина, которую можно было резать. Гнев Валиде не был шумным. Он был холодным, абсолютным и потому вдвойне страшным. Её пальцы сжали рукав халата так, что побелели костяшки.
— Так, — произнесла Эметуллах одним-единственным, леденящим душу слогом. Её взгляд, острый, как шило, уставился в пространство, будто видя там не покои, а саму фигуру Бану-хатун, дерзнувшей сеять сомнения в сердце её сына. — Она осмелилась. Не просто ревновать или интриговать. Она осмелилась напомнить повелителю ему о крови там, где он сеет милость. Посеять тревогу о будущих наследниках там, где должна быть лишь благодарность.
— Хадым! — голос Валиде раскатился по покоям, заставив вздрогнуть даже вазы в нишах. Из тени мгновенно материализовался старший евнух, чьё лицо было непроницаемой маской.
— Немедленно. Пригласите ко мне Бану-хатун. Скажите, что Валиде-султан желает побеседовать о... благоухании садов в этот час. — Приказ был отдан ровным тоном, но слова «немедленно» и «пригласите» прозвучали с такой стальной интонацией, что не оставляли сомнений: это не приглашение, а привод.
Евнух исчез с беззвучным поклоном.
Эметуллах медленно перевела взгляд на Фахрие, всё ещё стоящую в почтительном ожидании.
— Ты сделала хорошо. Можешь идти. И помни: уши — для слышания, а язык — для хранения услышанного.
— Как прикажете, моя госпожа, — прошептала Фахрие, делая глубокий почтительный поклон, и выскользнула наружу, её сердце колотилось от смеси страха и торжества.
Валиде-султан осталась одна. Она не двигалась, но каждая складка её одежды, каждый луч света, падавший на её неподвижную фигуру, говорили о готовящейся буре. Она смотрела на дверь, через которую скоро войдёт Бану.
«Ты думала о правах племянников, Бану? — мысленно обращалась к ней Эметуллах. — А подумала ли ты о своём праве на тишину и покой? О праве оставаться матерью Фатьмы в этом дворце, а не ссыльной в Старом дворце? Ты коснулась трона словами. Теперь посмотрим, устоишь ли ты сама».
Бану Хатун войдя в покои валиде султан, потупив взгляд, склонилась в почтительном поклоне. Воздух в покоях валде, густой от аромата амбры и розовой воды, казалось, сгустился от тишины, которая нависла между двумя женщинами.
Эметуллах султан, восседая на низком диване у окна, отложила в сторону книгу с тончайшими, позолоченными страницами. Ее взгляд, проницательный и спокойный, обжег Бану Хатун даже сквозь опущенные ресницы.
- Бану Хатун, — голос валде прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено, как монета. — Султанская клетка — не из золота и бархата. Она сплетена из взглядов, слухов и последствий. Соловей, забывший об этом, рискует не петь на рассвете, а найти свои перья, разбросанные по ветру.
Она сделала паузу, дав словам проникнуть в самое сердце.
- Мне стало известно о твоих словах в саду против моих внуков.
Бану Хатун почувствовала, как леденеет кровь в жилах. Она знала. Всегда знала.
- Ну что Вы госпожа!- начала было оправдываться Бану хатун.
Но, Эметуллах султан жестом ладони велела ей замолчать.
В голосе Эметуллах султан прозвучала не угроза, а холодная, беспощадная реальность. — Я предупреждаю. Один неверный шаг — не просто пятно на твоей чести. Это камень, брошенный в тихие воды гарема. Круги от него идут далеко и могут смыть того, кто его бросил, и тех, кто стоял рядом. Даже если они были всего лишь… молчаливыми свидетелями.
Бану хатун испуганно стояла и смотрела слушая Эметуллах султан.
Она медленно поднялась, и ее тень легла на Бану Хатун.
- Если я узнаю еще раз, что ты настраиваешь повелителя против его племянников. Тогда я отдам приказ, чтоб тебя бросили в холодные воды Босфора. А теперь ступай....