Слушай, ты чё творишь вообще?! — Марина впилась взглядом в телефон, будто экран сейчас лопнет от её ярости. — Какие замки? Какого... Лена, ты это серьёзно?!
Подруга на том конце провода вздохнула так, что динамик задребезжал.
Серьёзнее некуда. Приехали в субботу на дачу — а ключ не подходит. Стою как дура с пакетами, Димка матерится, дети ноют. Звоню свекрови — она такая: «Ах, да, я забыла предупредить, поменяла замки, безопасность знаешь ли».
Марина присвистнула, откинувшись на спинку дивана. За окном моросил октябрьский дождь, и этот разговор идеально вписывался в серость дня.
Безопасность от кого? От вас что ли?
Вот именно! — голос Лены взвился до визга. — Я ей: «Валентина Петровна, так дайте новые ключи хоть». А она: «Приезжайте, заберёте». Мы четыре часа до неё ехать, понимаешь? Четыре часа туда, четыре обратно, чтобы ключи от нашей же дачи получить!
Погоди, — Марина нахмурилась, — вашей? Дача на ком?
Ну... формально на ней. Но мы же двадцать лет туда вкладываемся! Крышу перекрывали, веранду пристроили, баню построили на свои кровные. Димка каждые выходные там пахал, пока она в городе телик смотрела.
Марина покрутила в пальцах зажигалку, хотя бросила курить полгода назад. Старая привычка — в моменты чужого стресса руки сами тянулись к сигаретам.
И чё Димка?
А Димка молчит, — в голосе Лены прорезалась обида, острая, как осколок. — Говорит: «Не накручивай себя, мать права, безопасность важна». Я ему: «Димочка, она нас выгоняет же, не понимаешь?» А он: «Лен, не фантазируй».
Марина хмыкнула. Сколько она таких историй слышала — и всегда одно и то же. Мужики в позу страуса, бабы воюют.
Слушай, может она правда параноит? Соседей обокрали или типа того?
Ага, щас. Там в деревне три бабки живут и один дед-алкаш. Кого она боится? — Лена шумно выдохнула. — Марин, ты не понимаешь. Это не про замки. Это про то, что она нам показывает: дача моя, правила мои, захочу — вас тут не будет.
Жёстко, — протянула Марина, чувствуя, как её собственные воспоминания о свекрови всплывают неприятным комом. — А ты чё делать будешь?
Не знаю, — голос Лены дрогнул. — Димка говорит, съездим за ключами на следующей неделе. А я думаю... а вдруг она их не даст? Скажет, что потеряла или ещё что придумает.
Не даст — суд. Вы деньги вкладывали, есть чеки?
Некоторые. Но ты ж знаешь, как оно — половина на словах, по-родственному. — Лена замолчала, потом добавила тише: — Я просто чувствую, что это начало. Она всегда нас терпела через силу, а теперь решила, что хватит.
Марина закусила губу. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику.
Приезжай, чай попьём. Надо думать, что дальше.
Еду, — Лена всхлипнула. — Марин, спасибо. А то я уже с ума схожу.
Трубка отключилась. Марина посмотрела на экран, потом на серое небо за окном. История только начиналась, она это чувствовала нутром. Замки — это просто первый залп.
Лена появилась через полчаса — растрёпанная, с красными глазами и пакетом печенья в руках.
Не плакать обещала себе, — пробормотала она, стаскивая мокрую куртку. — Но когда Димка сказал, что я устраиваю драму на пустом месте, не выдержала.
Марина молча поставила чайник, достала чашки. Знала — сейчас нужно просто слушать.
Ты знаешь, что она мне сказала, когда мы поженились? — Лена рухнула на стул, запустив пальцы в волосы. — «Сынок у меня золотой, смотри не испорти». Я тогда подумала: ну мало ли, свекровь, волнуется. А потом началось.
Началось что?
Всё. — Лена горько усмехнулась. — Приходим в гости — она Димке котлеты, мне макароны. Говорю: «Валентина Петровна, я тоже котлетку хочу». А она: «Ой, а я думала, ты на диете, такая худенькая». При этом сама размера пятого.
Марина фыркнула, разливая кипяток.
Классика жанра.
Дальше лучше, — Лена схватила печенье, откусила, словно это была плоть врага. — Когда забеременела первый раз, она Димке сказала: «Рано вам ещё, надо было подождать». Рожаю — она в роддом не пришла. Говорит, голова болела. Зато когда Маринка родилась, всем рассказывала: «Внучка у меня родилась». У НЕЁ, понимаешь?
Марина села напротив, обхватив чашку ладонями.
А Димка что? Всегда молчал?
Всегда, — Лена покачала головой. — Он её боготворит. Отец их бросил, когда ему десять было. Валентина Петровна одна растила, пахала на двух работах. Димка вырос с этим чувством вечного долга. Я это понимаю, правда понимаю. Но почему я должна расплачиваться за то, что его отец — козёл?
Вопрос справедливый, — протянула Марина. — Но замки... это уже перебор даже по её меркам.
Знаешь, что самое страшное? — Лена подняла глаза, и в них плескалась настоящая тревога. — Я боюсь, что она это только начало проверяет. Типа, если Димка не возмутится сейчас, можно дальше закручивать гайки. А потом она скажет: «Дачу продаю» или «Дачу оставляю Маринке, но управлять буду я». И что я буду делать?
Марина задумалась. За окном дождь превратился в ливень, вода хлестала по стёклам, словно небо решило смыть всю накопившуюся грязь.
Слушай, а может... может попробовать с ней поговорить? Не через Димку, а напрямую?
Лена скривилась.
Я пыталась. Год назад, после истории с днём рождения Маринки. Она устроила праздник без нас, понимаешь? Забрала ребёнка на выходные и отметила. Мы приехали — а там уже торт съеден, подарки вручены. Я тогда не выдержала, приехала к ней, говорю: «Валентина Петровна, давайте как-то договоримся, границы какие-то установим». А она на меня смотрит и говорит: «Милочка, это мой внук, я делаю что хочу. Не нравится — не отдавайте мне детей». И всё.
Марина покрутила ложечкой в чашке, соображая. История становилась всё мутнее.
А что дети? Они-то как к бабушке относятся?
Обожают, — Лена скривилась так, будто это признание давалось ей физической болью. — Она им всё покупает, балует, никогда не ругает. Я злая мать, которая заставляет уроки делать, а бабушка — фея с подарками. Маринка вообще недавно сказала: «Мам, а почему мы не живём с бабулей? У неё так классно».
Ох...
Вот именно «ох», — Лена отпила чай, обжигаясь. — Димка считает, что я ревную. Может, и ревную. Но дело не в этом. Она методично выстраивает систему, где я — лишняя. Замки на даче — это не параноя про воров. Это послание: могу лишить вас того, что считаете своим.
Марина встала, прошлась по кухне. Мысли роились, но чёткого решения не было.
Погоди, а если Димке жёстко поставить вопрос? Типа: либо ты сейчас едешь, требуешь ключи и объясняешь матери границы, либо мы серьёзно поговорим о нашем браке?
Пробовала, — Лена устало потёрла лицо. — Знаешь, что он ответил? «Лен, не манипулируй мной через развод. Мать старая, больная, ей осталось немного. Потерпи». А мне сорок два, Марин. Сколько мне ещё терпеть? Пять лет? Десять? Двадцать?
Больная? Она же вроде здорова как бык?
Так она ему каждую неделю про новую болячку рассказывает, — Лена хмыкнула зло. — То сердце прихватило, то давление, то ещё что. Димка мчится, я следом. Приезжаем — она бодрая, чай наливает, пирожки печёт. Один раз я сказала: «Валентина Петровна, может, врача вызвать?» Она так на меня посмотрела: «Не надо, детка, само пройдёт». И правда прошло через пять минут.
Спектакль, значит, — протянула Марина. — Слушай, а деньги? Вы же реально много вложили в дачу. Может, через это зайти? Типа: хотите замки менять — окей, но либо верните наши вложения, либо переоформите часть на нас?
Лена вздохнула так глубоко, будто пыталась выдохнуть всю накопившуюся боль.
Димка не пойдёт на это. Для него это предательство матери. Он скорее со мной разведётся, чем с ней конфликтовать.
Серьёзно?
Абсолютно. — Лена посмотрела в окно, где дождь уже стихал, оставляя грязные потёки на стекле. — Знаешь, я иногда думаю: а что, если она просто ждёт? Ждёт, когда я сдамся и уйду сама. Тогда она получит полный контроль над Димкой и детьми, а я буду выглядеть как стерва, которая бросила семью.
Марина села обратно, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Картина складывалась неприятная.
Это уже не просто свекровь-вредина. Это война на выживание.
Да, — Лена кивнула. — И я не знаю, как в ней победить. Потому что у неё есть то, чего нет у меня — двадцать лет фору и статус святой матери-героини.
Телефон Лены ожил, высвечивая имя «Димка». Она глянула на экран и сбросила вызов.
Уже третий раз звонит. Небось мама ему настучала, что я психую.
Марина налила ещё чаю, соображая. Ситуация заходила в тупик, и простого выхода не было.
Лена, возьми трубку, — тихо сказала Марина. — Но включи громкую связь. Хочу послушать.
Лена колебалась секунду, потом нажала на зелёную кнопку.
Да, Дим.
Ты где? — голос мужа звучал напряжённо. — Мама звонила, сказала, что ты к ней едешь скандал устраивать.
Марина вскинула брови. Лена побледнела.
Я у Марины. И к твоей маме не собираюсь. Хотя, знаешь, может и стоит?
Лена, прекрати, — Димка выдохнул устало. — Мама объяснила ситуацию. В деревне правда были кражи, у Петровны соседской телик вынесли. Она испугалась, поменяла замки. Это нормально.
Нормально — предупредить нас, — голос Лены задрожал. — Нормально — сразу дать новые ключи. А не заставлять ехать за ними за триста километров, как за подачкой!
Она забыла! Мама старая, рассеянная. Ты чё, правда из-за этого драму на весь мир раздуваешь?
Марина не выдержала, наклонилась к телефону:
Димка, привет, это Марина. Скажи, а чеки на крышу и баню у вас остались?
В трубке повисла тишина. Потом:
Марина, не влезай, пожалуйста. Это семейное.
Семейное — это когда семья участвует в решениях, — отрезала Марина. — А когда один человек меняет замки без согласования, это называется по-другому.
Дом матери! — голос Димки повысился. — Её дом, её решения! Вы чё, с ума все посходили?
Лена закрыла лицо руками. Марина видела, как плечи подруги вздрагивают.
Димка, — Лена подняла голову, и голос её звучал странно спокойно, — твоя мать двадцать лет нас использовала. Мы строили, ремонтировали, деньги вкладывали. А она сейчас просто отрезала нас. И ты это не видишь. Или не хочешь видеть.
Господи, Лен! — он явно терял терпение. — Ну поменяла замки! Ну съездим, заберём ключи! В чём проблема-то?
Проблема в том, — Лена встала, шагая по кухне, — что сегодня замки, завтра она скажет: «Дачу дарю внукам, но управляю я». Послезавтра: «Продаю, мне деньги нужны». И ты каждый раз будешь говорить: «Лен, не психуй, мать права». А я устала быть дурой, которая терпит!
Тебя никто дурой не называет! — рявкнул Димка.
Ты просто не видишь! — крикнула Лена в ответ, и Марина вздрогнула от этого крика, такого отчаянного. — Ты не видишь, как она меня вытирает! Двадцать лет, Дима! Двадцать лет я проглатываю её шпильки, её снисходительность, её вечное «сынок мой золотой». Я родила твоих детей, я строила твой дом, я терпела твою мать! И всё, что я прошу — элементарное уважение! А взамен получаю замки, которыми мне говорят: знай своё место!
Молчание в трубке было оглушающим. Марина сидела, затаив дыхание.
Лен, — голос Димки стал тише, почти растерянным, — я не знал, что ты так...
Не знал? — Лена рассмеялась, и смех этот был хуже слёз. — Дим, я тебе сто раз говорила. Но ты не слышал. Потому что для тебя мама — святая. А я просто жена, которую можно не слушать.
Это не так, — пробормотал он.
Тогда докажи, — Лена выпрямилась. — Сейчас едешь к матери. Говоришь ей: либо она даёт нам ключи и извиняется, либо переоформляет дачу на нас за наши вложения, либо мы подаём в суд. Выбирай.
Ты что, офигела?! — взорвался Димка. — Это моя мать! Я не буду ей ультиматумы ставить!
Тогда, — Лена сглотнула, — тогда я ставлю ультиматум тебе. Либо ты прямо сейчас едешь и решаешь это. Либо я собираю вещи и ухожу. С детьми.
Лена... — голос его дрогнул.
Я серьёзно, Дима. Больше не могу.
Трубка отключилась. Лена опустилась на стул, вся дрожа. Марина молча обняла её за плечи.
Всё. Сделала. Теперь либо война, либо развод.
Они сидели молча минут двадцать. Дождь за окном окончательно стих, оставив только мерное капанье с карниза. Лена смотрела в пустоту, Марина не решалась заговорить первой.
Телефон ожил снова. Димка.
Лена взяла трубку, руки тряслись.
Да.
Я... я поговорил с мамой, — голос был каким-то осевшим, постаревшим. — Еду к тебе. Нам надо серьёзно поговорить.
О чём? — Лена сжала кулаки.
О многом. Просто... жди меня. Полчаса.
Он отключился. Лена посмотрела на Марину потерянно.
Что это значит?
Без понятия, — честно ответила та. — Но то, что он поехал к тебе, а не стал защищать мать по телефону — это что-то.
Тридцать пять минут тянулись как вечность. Когда в дверь позвонили, Лена вздрогнула всем телом. Марина сжала её руку:
Давай. Я на кухне, если что.
Димка стоял на пороге мокрый, помятый, с каким-то странным выражением лица — смесь растерянности и злости.
Можно войти?
Лена кивнула, пропуская его. Он прошёл в комнату, снял куртку, повернулся к жене.
Я съездил к маме. Сказал всё, что ты просила. Про ультиматум тоже.
И?
Димка потёр лицо ладонями.
Она... она сказала, что я неблагодарный сын. Что предаю её ради бабы, которая меня настраивает. Что всегда знала, что ты разрушишь нашу семью.
Лена почувствовала, как внутри всё сжимается в комок.
Понятно. Значит, твой выбор...
Погоди, — он поднял руку. — Я не закончил. Я сказал ей, что если она считает Лену «бабой», то не знает, с кем я прожил двадцать лет. Что Лена родила моих детей, строила мой дом, терпела её выходки. И что если она не может это уважать, то проблема в ней, а не в нас.
Лена замерла. Марина в кухне тоже замерла, прислушиваясь.
И... и что она?
Димка тяжело вздохнул.
Заплакала. Сказала, что я её бросаю. Что она всю жизнь на меня положила, а я выбираю чужую женщину. Я... — он запнулся, — я впервые увидел, что это манипуляция. Всегда думал, она правда страдает. А сегодня понял: она просто привыкла управлять через слёзы.
Лена медленно подошла к нему.
Димка, я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и матерью. Но я хочу, чтобы ты видел, что происходит. Просто видел.
Вижу, — кивнул он. — Теперь вижу. Она сказала, что отдаст ключи, но чтобы я запомнил этот день. Что я предатель.
Он достал из кармана связку — два новых блестящих ключа.
Вот. Твои ключи. От нашей дачи.
Лена взяла их, тяжёлые, холодные. Почему-то хотелось плакать.
Что теперь?
Димка обнял её, неуклюже, но крепко.
Теперь я учусь говорить «нет». Маме, впервые за сорок пять лет. Будет трудно. Но ты права. Хватит терпеть.
Марина выглянула из кухни, поймала взгляд Лены. Та кивнула едва заметно — всё нормально.
Может, чаю? — осторожно предложила Марина.
Димка усмехнулся:
Давай. И что-нибудь покрепче, если есть.
Они сели втроём за стол. За окном пробилось солнце, робкое, осеннее. Лена крутила ключи в руках, и впервые за долгое время чувствовала не победу, не поражение — просто облегчение.
Замки поменяют ещё не раз, знала она. Но теперь хотя бы не одна.