Последняя воля

Ирина Сергеевна Клюева открыла глаза и сразу поняла — изменилось что-то. Не в палате, не в этой вычурной, стерильной роскоши, которую она сама когда-то выбирала для VIP-отделения своей клиники. Нет. Изменилось в воздухе. В том, как слишком тихо ступали ноги медсестры за дверью. В сдавленном шёпоте за стеной, где главный врач Семён Павлович говорил с её мужем. Голос Павла доносился приглушённо, но Ирина уловила тусклый металлический отзвук — звук подавленной паники. Или чего-то иного.

Она прикрыла веки, оставив едва заметную щель. Старый трюк, отработанный на сотнях переговоров. Видимость отрешенности — ключ к чужим секретам. И секреты полились, тягучие и чёрные, как дёготь.

— Павел Игоревич, — голос Семёна Павловича был сух и безжизнен, как пыльная медицинская карта. — Я обязан быть честным. Состояние Ирины Сергеевны… критическое. Печёночная недостаточность прогрессирует, несмотря на всю терапию. Отказывают системы одна за другой. Мы исчерпали возможности.

Тишина. Гулкая, давящая.

— Что? — слово Павла прозвучало как хлопок. Резко, но пусто. — Что вы предлагаете?

— Предлагаю… готовиться. Максимум три дня. Может, меньше. Простите.

Тишина снова поглотила всё. Ирина слышала только стук собственного сердца — неровный, предательский барабанный бой в груди. Три дня. Значит, они наконец произнесли вслух то, что её тело знало уже неделю. Это не болезнь. Это разложение. Сорок девять лет. Целая империя, выстроенная из стекла, бетона и её собственной воли. Частные клиники, коммерческая недвижимость в сердце города, счета, активы. И три дня. Всего три.

Дверь палаты открылась без стука.

Ирина не шевельнулась. Вошёл Павел, и его запах накрыл её — тот самый, дорогой, изысканный одеколон, её подарок на прошлый день рождения.

Он присел на край кровати, и матрас слегка прогнулся. Его пальцы — тёплые, идеально ухоженные — накрыли её холодную, восковую руку. Три года назад эти руки казались спасением. Красивый мужчина на десять лет моложе. Внимательный. Обходительный.

Он работал администратором в её клинике, и когда пригласил на ужин, она, железная Ирина Клюева, почувствовала себя смущённой девчонкой. Детей не было. Первый брак рассыпался в прах двадцать лет назад, и с тех пор она заливала пустоту делами. Строила, расширялась, покупала. Всё, что у неё было, она заработала сама, до Павла. Он вошёл в её жизнь, когда ей исполнилось сорок шесть, и тишина в огромном доме вдруг стала невыносимой.

Павел наклонился ближе. Ирина едва дышала, держа мышцы лица в полном, мёртвом покое. Он думал, что она в отключке. Седативные, говорили ему медсёстры. Сознание угнетено.

И тогда… тогда он сжал её ладонь. Не для нежности. Для проверки. И провёл большим пальцем по её запястью, по тонкой, синеватой коже, где пульс бился так явно. И прошептал. Шёпот был почти нежен, ядовито-ласковый:

— Наконец-то. Я так долго этого ждал.

Ирина напряглась вся, каждая клетка, но тело не дрогнуло.

— Твой дом. Твои миллионы, — продолжил Павел, и в его голосе проступила интонация, которую она никогда прежде не слышала. Ледяная, ликующая горечь. — Всё теперь будет моим. Целых три года. Три года я терпел. Притворялся. Слушал твои нравоучения про бизнес и ответственность. Улыбался твоим надушенным подругам. Ложился с тобой в постель… — Он усмехнулся, коротко и отвратительно. — А теперь… наконец-то, всё кончится.

Он встал. Разжал её пальцы, поправил одеяло с демонстративной, театральной заботливостью и вышел. Она слышала, как он говорит в коридоре кому-то, вероятно, медсестре: голос вдруг снова стал бархатным, полным участия и тревоги. «Следите за женой внимательнее, я скоро вернусь».

Когда дверь закрылась, Ирина открыла глаза. Белый потолок поплыл и закачался. Не от слабости. От всепоглощающей, бешеной ярости. И от ужаса. Потому что пазл, который мучил её последние месяцы, вдруг сложился в чёткую, отвратительную картину. Постепенное угасание. Сначала — лёгкая тошнота по утрам. Потом — слабость, голова кружится в лифте. Врачи списывали на стресс, на переработку. Она и сама верила.

Но три недели назад, когда мир поплыл перед глазами прямо во время совещания, её привезли сюда. Анализы показали странные отклонения. Тогда Ирина, не доверяя уже никому, отправила кровь в стороннюю лабораторию, в другой город. Результат пришёл пять дней назад. Токсикология выявила следы вещества, которого там быть не должно. Редкий препарат. Из паллиатива. В малых дозах — сон. В больших, систематических — медленное, верное уничтожение печени, а за ней и всего остального. Она не хотела верить. Подумала — ошибка. Заказала повторный анализ. Он подтвердил всё.

И теперь, после слов Павла, сомнений не оставалось. Её травили. Месяцами. Травил тот, кто спал рядом, кто целовал её в щёку по утрам.

Ирина попыталась приподняться. Мышцы не слушались, руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Она лежала, глядя в потолок, и мозг, затуманенный ядом и гневом, лихорадочно соображал. Три дня. Если врачи правы, у неё есть три дня, чтобы всё исправить. Она знала Павла. Знала, что он красив, обаятелен и до ужаса пуст внутри. Но думала, ему хватит комфортной жизни рядом с ней. Какая же она была дура! Ему нужно было всё. Абсолютно всё.

Шорох в коридоре вывел её из ступора. Кто-то возился с ведром, слышался плеск воды, скрип отжатой тряпки. Последний резерв сил. Ирина собрала воздух в лёгкие и позвала, тонко, едва слышно:

— Девушка…

Шум прекратился. Через мгновение дверь приоткрылась, и в палату заглянула санитарка. Молодая, худенькая, с тёмными волосами, собранными небрежной заколкой. Лицо простое, усталое, без косметики. Ирина видела её раньше — та мыла полы, меняла бельё, молча выносила судно. Работа тяжёлая, неблагодарная.

— Вам плохо? — шагнула девушка ближе, глаза расширились от беспокойства. — Сейчас позову медсестру…

— Не надо, — Ирина заставила голос звучать твёрже, чем позволяло тело. — Как вас зовут?

— Мирослава, — ответила девушка, слегка смутившись. — Мирослава Вавилова.

Мирослава, закройте дверь.

Голос Ирины был хриплым, но в нём звучала та сталь, которая когда-то строила империю. Девушка растерялась, на мгновение замерла, но послушно толкнула дверь. Щёлкнул замок. Она подошла ближе к кровати, нерешительно, будто боялась разбудить что-то спящее.

— Вы… вы в порядке? Вам врача? — прошептала она.

— Я в полном сознании, — Ирина не отводила взгляда, глядя в глаза санитарки. Эти глаза были чистыми, испуганными, в них не было и тени той лжи, которой был пропитан весь этот белый, стерильный ад. — Мне нужно, чтобы вы сделали для меня одну вещь. Сейчас. Никому не говорите, что я адекватна. Ни мужу, ни врачам. А позовите сюда моего адвоката. Юрия Олеговича Астахова. Его телефон в моём мобильном, в тумбочке. Скажите ему… что Ирина Клюева просит приехать срочно. По личному делу.

Мирослава медленно покачала головой, отшатнувшись.

— Я не могу. Это не входит в мои обязанности. Меня уволят…

— Если они узнают — да. А если сделаете всё, как я скажу… — Ирина сделала паузу, ловя ртом воздух. Каждое слово давалось ценой титанического усилия. — …вы получите столько, что больше никогда не будете работать санитаркой. Не будете мыть чужие полы и выносить судно. Никогда. Я серьёзно.

Девушка смотрела на неё с немым недоверием. Но в глубине её глаз, за завесой страха, что-то дрогнуло. Мелькнула искра. Не жадность — нет. Отчаяние. Дикое, загнанное в тупик отчаяние, которое хватается за любую соломинку. Ирина знала этот взгляд. Видела его у тех, кто приходил к ней на приём, прося отсрочки по кредиту. Такие люди либо ломались, либо готовы были на всё.

— Вы… правда это серьёзно?

— Абсолютно. Но времени у меня нет. Позвоните Астахову. Сейчас.

Мирослава метнулась к тумбочке, как загнанный зверёк. Достала телефон. Её пальцы, привыкшие к шершавым тряпкам, дрожали, скользя по стеклу. Она лихорадочно листала контакты. Нашла. «Юрий Астахов. Адвокат». Палец завис над кнопкой, будто это был спусковой крючок. Она нажала.

Ирина слышала длинные гудки, каждый из которых отдавался в висках тяжёлым боем. Казалось, он никогда не ответит. Наконец — щелчок, голос.

— Алло?

— Юрий Олегович? — голос Мирославы сорвался на шепот. — Извините, я звоню из клиники… от Ирины Сергеевны Клюевой. Она… она просит вас срочно приехать.

Пауза.

— Да, она… она в сознании. Говорит, что это личное дело. Очень срочное.

Мирослава, бледнея, повторила: «Срочно. Личное. Она настаивает». Потом, бросив взгляд на Ирину, она неуверенно протянула трубку. Та взяла её, едва удерживая в ослабевших пальцах.

— Юрий, это я, — выдохнула Ирина. В её голосе не осталось и тени слабости, только холодная, режущая ясность. — Мне нужно оформить новое завещание. Сегодня. Сейчас. Приезжай и привези нотариуса. И никому ни слова. Никому.

Астахов на том конце молчал секунду. Всего секунду. Но в этой секунде прозвучали годы доверия, десятки заключённых сделок и понимание всей чудовищности просьбы.

— Еду. Будем через час, — коротко бросил он и положил трубку.

Ирина отдала телефон. Сказала тихо, но весомо: «Спасибо. Теперь всё, что вам нужно — ждать здесь и молчать. Когда он приедет, вы останетесь свидетелем. Поняли?»

— Но… почему я? — вырвалось у Мирославы. Она стояла, прижимая к груди телефон, будто краденый. — Почему вы мне доверяете?

Ирина усмехнулась.

— Потому что ты — чужая. Ты не из моего круга. Мой муж тебя не купил и не купит. Ты ему не интересна. А мне ты нужна именно такой, какая есть.

Мирослава, словно подкошенная, опустилась на стул у стены. Лицо её выражало немой ужас от разворачивающейся драмы, в которую она попала.

Ирина закрыла глаза. Час. Нужно продержаться всего час. Но каждый миг растягивался в мучительную вечность. За окном быстро темнело. Октябрьский вечер сжимал город в синих сумерках. Мирослава сидела не шелохнувшись, лишь изредка бросая испуганные, быстрые взгляды на женщину в кровати. Та дремала урывками, но сознание, острое как бритва, не покидало её. Мысли метались. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью — не идёт ли Павел.

Ровно через час дверь открылась. Негромко, но решительно. И вошёл Юрий Олегович Астахов. Мужчина лет сорока пяти, подтянутый, в безупречном тёмно-сером костюме. Его проницательный, жёсткий взгляд юриста мгновенно оценил обстановку. Следом, почти вплотную, вошла его помощница, Татьяна Верескова. Молодая, лет двадцати пяти, с строгим, настороженным лицом. В руках — дипломат и планшет, оружие современного правового боя.

— Ирина Сергеевна, — Астахов подошёл к кровати, не скрывая тревоги. Он наклонился, вглядываясь в её запавшие глаза. — Что происходит?

— Закройте дверь, — приказала Ирина, не отвечая на вопрос. — Садитесь. И слушайте внимательно. Всё, что я скажу, важно.

Астахов молча кивнул Татьяне. Та развернулась, щёлкнула замком, прислонилась спиной к двери, став живым щитом. Мирослава на стуле ещё сильнее сжалась, стараясь стать невидимой.

Астахов придвинул стул, сел. Достал из внутреннего кармана маленький диктофон.

— Разрешите записать? Для юридической чистоты процедуры.

— Разрешаю.

И начала говорить. Коротко. Безжалостно. Без эмоций. Как отчёт о проваленном проекте, только проект — это её собственная жизнь. Анализы. Токсичное вещество. Постепенное отравление. И слова Павла. Те самые, ледяные и ликующие. Астахов слушал, не перебивая. Но с каждым её словом его лицо становилось каменным, а в глазах загорался холодный, профессиональный гнев.

— У вас есть эти анализы? Копии? — спросил он, когда она закончила.

— Дома. В сейфе. Код — дата рождения моей мамы.

— Хорошо. Заберу. Это основание для уголовного дела, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. — Но сначала нужно зафиксировать вашу волю. Иначе, по закону, всё, даже в случае возбуждения дела, достанется супругу как наследнику первой очереди.

— Именно поэтому я вас и вызвала, — кивнула Ирина. Её взгляд скользнул к Мирославе, которая замерла. — Я хочу завещать всё ей. Мирославе Андреевне Вавиловой. А она… расплатится с вами за услуги сполна. Это мы тоже включим в завещание.

Астахов обернулся. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упал на санитарку. Та побледнела. Но, встретившись с глазами Ирины, она медленно, как во сне, кивнула.

— Но почему именно она? — без упрёка, по-деловому спросил адвокат.

— Потому что она здесь. Потому что я ей доверяю хотя бы на копейку больше, чем всем остальным. И потому что у меня нет времени на сомнения и поиски достойных. Всё моё имущество — добрачное. Детей нет. Оно моё, и я вправе им распорядиться. Оформите всё так, чтобы Павел не смог оспорить это в суде, даже если привезёт сюда целый легион адвокатов.

Астахов кивнул, уже просчитывая варианты.

— Потребуется нотариус. И обязательно — врач, который подтвердит вашу дееспособность в момент подписания. Без этого завещание уязвимо.

— Организуйте. Сегодня. Сейчас.

— Хорошо. Татьяна, — он обернулся к помощнице. — Вызывай дежурного нотариуса из нашего списка, того, кто работает с экстренными случаями. И найди невролога или психиатра. Независимого, не из этой клиники. Пусть приезжает немедленно. Платим втрое против обычного.

Татьяна молча достала телефон, её пальцы уже летали по экрану.

Астахов снова повернулся к Мирославе. Его тон стал отстранённо-чётким, как на инструктаже.

— Девушка. Вы понимаете, что сейчас происходит? Что после подписания документов вы станете наследницей всего состояния Ирины Сергеевны? Дом, клиники, недвижимость, счета. Вы станете одной из самых богатых женщин в городе.

Мирослава беззвучно пошевелила губами.

— Но также, — продолжал он, не повышая голоса, — вы станете главной мишенью для её мужа. Он будет оспаривать завещание. Он будет пытаться вас запугать, подкупить, дискредитировать. Возможно, не остановится и перед чем-то более серьёзным. Вы готовы к этому?

Мирослава молчала, глотая воздух. Потом её голос прозвучал тихо, но чётко:

— Я… должна быть готова?

— Да. Потому что юридически мы сделаем всё максимально крепко. Но после этого начнётся другая война. Не в суде, а в жизни.

Ирина вмешалась, повернув голову. Её глаза горели лихорадочным блеском.

— Мирослава. Я не прошу тебя быть святой. Получишь деньги — делай с ними что хочешь. Уезжай, строй больницы для бездомных или скупай яхты — мне всё равно. Но одно я прошу. Доведи до конца дело с его отравлением. Добейся, чтобы он сел. Чтобы больше никого не убил. И… щедро отблагодари всех, кто тебе будет помогать в этой войне. Обещаешь?

Девушка смотрела на неё. По её лицу, такому молодому и уставшему, катились слёзы. Она не всхлипывала. Просто плакала тихо, от переполнявшего её ужаса и осознания чудовищной ответственности. Но в её взгляде появилась твёрдость. Та самая, что появляется у загнанных в угол, когда у них за спиной не остаётся ничего, кроме стены.

— Обещаю, — выдохнула она.

Через полчаса в палате стало тесно. Душно. Собрались все: нотариус, сухонький пожилой мужчина с видом учёного архивариуса, его пальцы бережно касались печати. Психиатр из соседней больницы — женщина лет пятидесяти, в строгом халате, с умными, усталыми глазами. Астахов, непроницаемый как скала. Татьяна, готовая записать каждое слово. И Мирослава, прижавшаяся к стене, будто пытаясь в неё влиться. И сама Ирина — центр этого странного, зловещего совета, её тело было тенью, но воля излучала почти физическое тепло.

Психиатр провела осмотр быстро, без сантиментов. Вопросы сыпались чёткими, отточенными фразами: «Какой сегодня день? Год? Где вы находитесь? Как зовут президента?» Ирина отвечала. Её голос звучал тихо, но с пугающей ясностью. Она назвала не только президента, но и номер своей первой квартиры, и дату основания своей первой клиники. Врач что-то записала на бланке, её лицо оставалось нейтральным, профессиональным. Затем она поставила подпись, с силой прижала печать. «Пациентка ориентирована во времени, пространстве и собственной личности. Сознание ясное. Дееспособна».

Нотариус развернул свой ноутбук. Стрекотание клавиш казалось поспешным перестуком саранчи. Он печатал текст завещания, изредка сверяясь с предварительными заметками Астахова. Потом откашлялся и начал читать вслух, чётко, разделяя слова, словно выкладывая драгоценные камни на бархат.

— «Я, Клюева Ирина Сергеевна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти… завещаю всё моё имущество, движимое и недвижимое, какое окажется мне принадлежащим ко дню моей смерти… Вавиловой Мирославе Андреевне…»

Он поднял глаза от текста, посмотрел на Ирину поверх очков.

— Ирина Сергеевна, вы отдаёте себе отчёт, что этим документом лишаете законного супруга, Павла Игоревича Руднева, наследства по закону? Что он не получит ничего?

— Понимаю, — отчеканила Ирина.

— Вы действуете по собственной воле, без какого-либо давления или принуждения?

— Да.

— Подтверждаете это?

— Подтверждаю.

Нотариус молча кивнул. Его мини-принтер зажужжал, выплёвывая лист. Астахов в это время держал наготове телефон, его камера безмолвно снимала всю процедуру — каждый жест, каждое лицо. Это была дополнительная страховка от любой будущей атаки.

Ирина взяла ручку. Её пальцы обхватили её так, будто это был скальпель. Она расписалась. Подпись вышла не такой размашистой и уверенной, как на тысячах деловых документов, но чёткой, узнаваемой. Неопровержимой. Нотариус поставил свою печать, заверил. Свидетелями выступили Татьяна и вызванная Астаховым медсестра из совершенно другого, неврологического отделения — женщина, которая в жизни не видела Ирину Клюеву и не имела к Павлу ни малейшего отношения. Чистота процедуры была безупречной.

Когда всё закончилось, нотариус аккуратно спрятал оригинал в плотную папку.

— Я сдам его на хранение в нотариальную контору сегодня же. Завтра утром будут готовы заверенные копии. Всё будет по закону, — сказал он, глядя в первую очередь на Астахова.

Ирина кивнула, едва заметно. Силы, державшие её на плаву все эти часы, отступили разом. Она провалилась в подушку, её веки налились свинцом.

Астахов наклонился к ней так близко, что только она могла услышать его шёпот:

— Ирина Сергеевна. Я займусь всем. Заберу анализы из сейфа. Подниму все исследования. Утром уже будет запрос в следственный комитет. Он ответит. Обещаю.

— Спасибо, — это было всего лишь движение губ, почти беззвучный выдох.

Они вышли: нотариус, врач, Татьяна. В палате снова остались двое. Ирина и Мирослава. Девушка стояла у кровати, не зная, что сказать, что сделать. Мир перевернулся у неё на глазах, и она застряла между прошлой и будущей жизнью, не принадлежа ни одной из них.

— Иди домой, — устало прошептала Ирина, не открывая глаз. — Завтра… увидимся. Может быть.

Мирослава кивнула, хотя та не видела этого. Потом развернулась и вышла, осторожно прикрыв дверь, как будто боялась разбудить смерть, которая уже стояла на пороге.

Ирина осталась одна. Настоящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь монотонным писком аппаратуры. Она смотрела в тёмный прямоугольник окна. Там, в глубине осенней ночи, мерцали редкие огни. «Три дня, — думала она, и мысль эта была спокойной и ясной. — Может, меньше. Но я успела».

Она успела вырвать у Павла самую суть его чудовищной игры. Не жизнь — её было уже не спасти. А смысл. Он убивал её ради денег, а деньги теперь уходили в никуда, к чужой девушке с испуганными глазами. Это было единственное, что имело значение. Единственная возможная месть, холодная и железная, как клинок закона.

Ночью она умерла. Тихо. Без стонов, без борьбы. Просто перестала дышать. Её сердце, измученное ядом, остановилось. Медсёстры обнаружили её утром, во время обхода. Лицо было удивительно спокойным, почти умиротворённым.

Павлу сообщили по телефону. Он примчался в клинику, и его рыдания эхом разнеслись по всему коридору VIP-отделения. Он бился головой о стену, сжимал в кулаках свой дорогой шарф, звал её имя — спектакль был выдан с истинно актёрским надрывом. Сотрудники клиники, смущённые и опечаленные, утешали его, подносили воду. Он благодарил их сквозь рыдания, сжимая платок, а в его сухих, ясных глазах, скрытых от всех, плясали весёлые, ликующие огоньки. Долгая ночь кончилась. Наступило утро его триумфа.

Утро началось с телефонного звонка, но не того, которого он ждал. Павел Игоревич Руднев сидел в кабинете Ирины. Теперь это был его кабинет. Он развалился в её огромном кожаном кресле, том самом, в котором она заключала миллионные сделки, и листал папки. Документы на недвижимость в центре. Выписки с корпоративных счетов. Договоры долгосрочной аренды.

Бумаги шелестели, как листья, и каждый шелест был музыкой. Три года ожидания. Три года игры в любящего, почтительного мужа. Три года сдерживаемого отвращения. И вот — результат. Он откинулся в кресле, закинув ноги на стол — тот самый, полированный, итальянский, за который она когда-то отдала целую сумму. И потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками.

За окном стоял ясный, холодный октябрьский день. Красиво. Павел улыбнулся себе, широко и неприлично. Жизнь, чёрт возьми, налаживалась.

Телефон завибрировал на столе. «Виктория Агафонова». Любовница. Сообщница. Та, ради которой всё и затевалось, кто ждал его в своей уютной квартирке, пока он исполнял роль скорбящего вдовца. Он ответил, и в его голосе зазвенела неприкрытая победа.

— Да, любовь моя. Как дела?

— Всё… отлично. Она умерла. Сегодня ночью. Тихо, без свидетелей. Врачи официально говорят — печёночная недостаточность, полиорганная дисфункция. Никаких вопросов.

— Ты же всё рассчитал. Дозировка была минимальной, растянутой на месяцы. Этот препарат… он распадается быстро. Следов почти не остаётся. Даже если кто-то вдруг захочет проверить, ничего не найдут.

Виктория помолчала. Пауза была тугой, натянутой.

— А завещание, Паш? — выдохнула она. — Какое-нибудь… завещание?

Павел фыркнул, проводя рукой по гладкой столешнице.

— Какое завещание? Она ничего не оформляла. Я проверял не раз. Всё имущество — добрачное. Детей нет. Родители давно в могиле. Значит, наследую я, законный супруг. Всё. Точка. Закон на моей стороне.

— Надеюсь, ты прав…

— Вика, не нервничай, — перебил он её снисходительно. — Через полгода, когда шумиха уляжется, я всё оформлю, продам эти дурацкие клиники, недвижимость, и мы с тобой уедем. Куда захочешь. На Карибы, в Швейцарию, на край света. Денег хватит, чтобы десять таких, как мы, прожили десять жизней.

Виктория вздохнула на том конце провода, и в этом вздохе слышалось облегчение.

— Хорошо. Только… будь осторожен первое время. Не спеши. Дай понять всем, как ты убит горем.

— Я профессионал, дорогая, — усмехнулся Павел, и в его голосе зазвенела сталь. — Не учи меня.

Он положил трубку и потянулся к шкафчику, где Ирина хранила коллекционный коньяк. Налил себе полный бокал, не разбавляя. Пригубил. Напиток обжёг горло, разлился тёплой волной. Отличный. Всё в этом доме, в этой жизни было отличным. И теперь всё это — его.

В дверь кабинета постучали. Негромко, но настойчиво. Вошла домработница, пожилая женщина, служившая ещё при Ирине. У неё были красные, опухшие от слёз глаза.

— Павел Игоревич, к вам… адвокат. Юрий Олегович Астахов.

Павел нахмурился. Астахов. Этот чёрствый, непроницаемый тип, который всегда смотрел на него, Павла, чуть свысока, как на неизбежную обузу в делах своей клиентки. Ирина доверяла ему всё. Что ему нужно сейчас? Подписывать какие-то бумаги по смерти? Формальности.

— Пусть войдёт, — буркнул Павел, не вставая с кресла.

Астахов появился в дверях. Он был в том же строгом тёмном костюме, лицо — маска профессиональной скорби и собранности. Он не протянул руку для рукопожатия, лишь слегка кивнул, замерши на пороге.

— Павел Игоревич. Соболезную.

— Спасибо, — Павел сделал скорбное лицо, опустил глаза. — Это… невосполнимая утрата. Трагедия.

— Несомненно, — сухо согласился Астахов. — Мне необходимо обсудить с вами несколько неотложных юридических вопросов, связанных с наследством.

— Слушаю, — Павел жестом пригласил его сесть, но сам остался в кресле, демонстрируя, кто здесь теперь хозяин.

Астахов сел, не глядя на него. Достал из портфеля тонкую, но плотную папку. Открыл.

— Ирина Сергеевна оставила завещание.

Эти слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Павел ощутил, как что-то холодное и тяжёлое поползло у него внутри, от сердца к животу.

— Завещание? — он заставил себя рассмеяться, но смех вышел коротким и фальшивым. — Вы шутите, Юрий Олегович. Какое завещание? Она ничего мне не говорила. Да и когда она могла? Она же была без сознания…

— Завещание было оформлено и заверено нотариально за день до её смерти, — перебил его Астахов ровным, бесстрастным голосом судьи. — Всё имущество, принадлежавшее Ирине Сергеевне на момент смерти, завещано другому лицу.

Пауза. Глубокая, оглушительная. Павел слышал, как гулко стучит его собственное сердце. Мозг отказывался воспринимать смысл сказанного.

— То есть… — он начал и почувствовал, что голос его дрогнул. Он сглотнул. — То есть вы хотите сказать, что я… не являюсь наследником по завещанию?

— Именно так, — кивнул Астахов, глядя ему прямо в глаза. — Ирина Сергеевна распорядилась своим имуществом иначе. В полном соответствии с законом.

Павел вскочил. Кресло с грохотом отъехало назад.

— Это невозможно! Она была в коме! Её сознание было угнетено! Это… это подлог! Когда она успела?! Кто её заставил?!

Астахов оставался сидеть, спокойный и непробиваемый, как ледокол.

— Завещание было оформлено в её палате в присутствии нотариуса, врача-психиатра, который подтвердил её полную дееспособность в тот момент, и двух незаинтересованных свидетелей. Вся процедура зафиксирована на видео для исключения любых сомнений. Всё абсолютно законно и оспорить его будет крайне затруднительно.

— Кому? — вырвалось у Павла. Он чувствовал, как холодеют кончики пальцев, как сухая горечь наполняет рот. — Кому она всё завещала? Назовите имя!

— Это будет официально оглашено у нотариуса, хранящего оригинал документа, — Астахов медленно встал, беря папку. — Завтра, в десять утра. Вам, как заинтересованному лицу, явка обязательна. Адрес я оставлю вашему секретарю.

— Я оспорю!

Павел стукнул кулаком по столу так, что задребезжала хрустальная пепельница, та самая, что так любила Ирина. Его лицо исказила гримаса бешенства, за которой скрывался панический, животный страх.

— Она была невменяема! Она умирала, чёрт возьми! У неё отказывали органы! Это давление, подлог!

Астахов, уже стоявший у двери, обернулся. Взгляд его был холодным и плоским, как лезвие.

— У нас есть медицинское заключение о её полной дееспособности в момент подписания. Есть видеозапись. Есть показания нотариуса и двух свидетелей. Ваши эмоции понятны, но они не являются юридическим аргументом. Советую вам подготовиться морально и нанять собственного адвоката. Хорошего.

Он вышел, не попрощавшись, тихо прикрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Павел остался один. Он тяжело дышал, вжавшись в кресло, и его взгляд бессмысленно скользил по дорогим безделушкам на полках, по картинам в тяжёлых рамах. Завещание. Как она посмела? Как она, полумёртвая, прикованная к капельницам, умудрилась воткнуть ему в спину этот последний, отравленный нож? В голове стучало одно слово: предательство. Чудовищное, из могилы.

Он схватил телефон, пальцы дрожали, сбиваясь с клавиш. Набрал Викторию.

— У нас проблема, — выдохнул он, как только она сняла трубку. Голос его был хриплым, лишённым всякой бравады. — Огромная. Она… она всё завещала. Кому-то другому.

На следующее утро Павел явился в нотариальную контору с таким видом, будто шёл на эшафот. Рядом, подчёркнуто скромно одетая, была Виктория. Он представил её нотариальному секретарю как подругу семьи, опору в горе.

В кабинете нотариуса, того самого, сухого и непроницаемого, их уже ждали. Астахов и его тень — Татьяна Верескова. Они сидели за небольшим столиком, и их спокойствие было оскорбительным.

— Где наследник? — бросил Павел резко, не здороваясь.

— Наследница прислала своего законного представителя, — ответил нотариус, поправляя очки. — Её интересы представляет адвокат Астахов на основании нотариально заверенной доверенности.

— Кто она? — Павел шагнул вперёд. — Где она? Назовите имя!

Нотариус молча открыл папку, извлёк документ. Бумага шуршала громко в тишине кабинета.

— Согласно последней воле покойной Клюевой Ирины Сергеевны, — начал он читать монотонным, намеренно бесстрастным голосом, — единственным наследником всего её имущества, движимого и недвижимого, является Вавилова Мирослава Андреевна, проживающая по адресу…

— Кто она такая?! — Павел не поверил своим ушам. В голове мелькнули лица — деловые партнёры, родственники, которых не было, подруги… Ничего.

— Санитарка клиники, где скончалась ваша супруга, — подтвердил нотариус, глядя на него поверх очков.

— Это… абсурд, — сказал он, и голос его неестественно зазвучал, будто чужой. — Ирина не знала эту девушку. Как она могла завещать ей всё состояние? Это же бред сумасшедшего!

Астахов ответил первым, не давая нотариусу говорить.

— Завещатель вправе завещать своё имущество любому лицу, даже постороннему. Закон не требует объяснения мотивов и личных отношений. Только свобода воли.

— Но она была больна! Невменяема! — выкрикнул Павел.

— Напротив, — Астахов выложил на стол к нотариусу ещё один документ. — Вот акт освидетельствования врача-психиатра, приглашённого независимо. Заключение: «Дееспособна. Сознание ясное. Воля свободна и не подвергалась влиянию». Также имеется видеозапись всей процедуры. Нотариус лично удостоверил её волю. Всё оформлено безукоризненно с юридической точки зрения.

Павел почувствовал, как пол под ногами перестал быть твёрдым. Он схватился за спинку стула.

— А что… мне? — спросил он глухо. — Я же её муж.

Нотариус вздохнул, как человек, вынужденный в сотый раз объяснять прописные истины.

— Всё имущество вашей супруги было приобретено ею до брака. Оно не является совместно нажитым. Вы, как переживший супруг, имеете право только на долю в том, что было приобретено или заработано за три года брака. Ваша зарплата, ваши личные накопления, автомобиль, оформленный на вас. Это — ваша часть. Дом, клиники, коммерческая недвижимость, счета — всё это принадлежало Ирине Сергеевне до брака и по её завещанию переходит к Вавиловой.

Три года. Три года он травил её, терпел её усталость, её разговоры о бизнесе, ложился в постель, преодолевая отвращение. Ради зарплаты администратора и старой иномарки? Ради того, чтобы какая-то… санитарка, мывшая полы в её палате, получила миллионы?

— Где она? — спросил он тихо, опасно тихо, впиваясь взглядом в Астахова.

— Гражданка Вавилова уже подала заявление о принятии наследства через меня, как через представителя, — ответил нотариус. — Её местонахождение вам знать необязательно.

— Я хочу с ней поговорить.

— Это невозможно, — немедленно парировал Астахов. — Моя доверительница не желает с вами встречаться и не будет вступать ни в какие переговоры.

— Я оспорю завещание! — голос Павла сорвался на крик. — Подам в суд! Докажу, что она была не в себе!

— Вы имеете на это право, — кивнул Астахов, и в его согласии было что-то зловещее. — Но предупреждаю: у нас есть все основания полагать, что оспаривание будет безуспешным. Документы безупречны. Воля завещателя выражена предельно чётко. Медицинские заключения — сомнению не подлежат. Оснований для признания завещания недействительным я не вижу.

Павел встал. Мир вокруг поплыл. Виктория подхватила его под локоть, почти потащила к выходу. Они молча вышли из конторы на холодную, яркую улицу. Осенний ветер ударил в лицо, но не принёс облегчения.

Павел остановился, отстранил руку Виктории и повернулся к ней. Его лицо было серым, глаза пустыми.

— Всё рухнуло, — прошептал он. — Всё.

— Не всё, — отрезала Виктория. Её голос прозвучал жёстко, в нём не осталось и тени вчерашней неуверенности. В её глазах горел холодный, практичный огонь. — Мы найдём эту девчонку. Заставим отказаться. Запугаем, подкупим — неважно. Главное — действовать быстро. Астахов её, ясно, куда-то спрятал. Но я найду. У меня есть связи. Люди, которые умеют искать. Дай мне пару дней.

Павел молча кивнул. В груди, вместо отчаяния, начала закипать ненависть. Густая, чёрная, как мазут. Ирина обманула его. Даже умирая, сумела нанести удар. Но он не сдастся. Не после всего, что вложил. Не после трёх лет лжи и яда.

Тем временем в строгом, современном офисе Астахова царила атмосфера сосредоточенной работы. За столом напротив адвоката сидели Татьяна Верескова и частный детектив Андрей Берестов — плотный, коренастый мужчина лет сорока двух с проседью в коротко стриженных волосах и взглядом бывшего оперативника, видавшего всякое.

— Ситуация следующая, — начал Астахов, складывая пальцы домиком. — Вавилова сейчас в относительной безопасности. Она уехала в соседний регион, сняла комнату в неброском районе, устроилась на временную работу. Ничего не покупает, не светится. Но Руднев будет её искать. Он не остановится.

— Что он может сделать конкретно? — спросила Татьяна, касаясь стилусом экрана планшета.

— Всё, что в его силах, — ответил Берестов хрипловатым голосом.

— Запугать — это раз. Попытаться подкупить — два. Принудить к отказу от наследства — три. А если девушка не сломается… в крайнем случае, физически устранить. Мы имеем дело с человеком, который систематически травил собственную жену. Для него жизнь посторонней санитарки — не стоимость.

— Именно, — кивнул Астахов. — Андрей, нужно поднять все камеры наблюдения из клиники за последние месяцы. Отследить, кто контактировал с Ириной Сергеевной, кто имел доступ. И, что критично, проверить аптеки. Что покупал Руднев? Какие препараты, под каким предлогом? Если он травил, следы должны остаться. На руках, в электронных чеках, в памяти провизоров.

— Сделаю, — коротко бросил Берестов, делая пометку в блокноте. — Там своя сеть, свои люди. Раскрутим.

— Ещё один, главный момент, — Астахов откинулся в кресле. — Нам нужно не просто защищать Мирославу. Нам нужно уголовное дело против Руднева. Пока он на свободе, он — постоянная угроза. И чем дольше тянется наследственная история, тем больше у него шансов что-то предпринять. Я уже подготовил заявление в следственный комитет. Прикладываю оба токсикологических заключения, которые делала Ирина Сергеевна.

Татьяна нахмурилась.

— А если государственная экспертиза не подтвердит отравление? Следы препарата могли исчезнуть.

— Подтвердит, — уверенно сказал Астахов. В его глазах вспыхнула та самая убеждённость, которая когда-то заставляла трепетать в суде оппонентов. — Ирина была дотошной до педантичности. Она отправляла анализы не в одну, а в две независимые, авторитетные лаборатории в разных городах. Результаты идентичны.

Более того, она была не просто жертвой. Она была следователем в своём собственном деле. За несколько недель до смерти Ирина Клюева зафиксировала каждое ухудшение, каждый приступ тошноты, каждую волну слабости. Она вела цифровой дневник симптомов с датами, временем, описанием ощущений. Сухая, лаконичная хроника умирания, которая теперь читалась как обвинительный акт. Всё это — косвенные улики, да. Но вместе с анализами они складывались в тяжёлую, неоспоримые доказательства.

— Кому передадим? — спросил Берестов, просматривая копии дневника.

— Следователю Вячеславу Боровому. Работает в нашем районном СК. Ему лет сорок пять. Не звезда, не карьерист, но профессионал до мозга костей. Чист как стёклышко, взяток не берёт даже в виде коробки конфет. Упрямый, как бульдог. Если кто и доведёт такое щекотливое дело до суда, то он.

Берестов согласно хмыкнул, поднялся, застёгивая потрёпанную кожаную куртку.

— Начинаю работу. Завтра к вечеру будут первые результаты по аптекам и камерам.

Он вышел, оставив после себя лёгкий запах табака и мокрого асфальта. Астахов повернулся к Татьяне, которая уже приготовила планшет для новых поручений.

— Свяжись с Мирославой. Одно сообщение, без подробностей. Скажи, что всё идёт по плану, следователь подключился. Пусть сидит тихо, как мышь. Не делает глупостей, не высовывается. Если почувствует малейший хвост или что-то покажется подозрительным — сразу, в любое время, звонит мне.

— Хорошо, — кивнула Татьяна, её пальцы уже летали по экрану.

— И ещё, — Астахов подошёл к окну, глядя на серый городской пейзаж. — Подними все документы Клюевой. Все договоры, акты приёма-передачи, выписки со счетов, отчёты о доходах. Я хочу видеть полную картину. Каждый актив, каждая ценная бумага должны быть защищены юридически на сто двадцать процентов. Руднев будет искать лазейки. В договорах, в уставах фирм, в истории переводов. Мы обязаны закрыть все щели, и сделать это нужно заранее.

Татьяна молча кивнула ещё раз и вышла, щёлкнув каблуками по паркету.

Астахов остался один в тишине кабинета. Он подошёл к скрытому в стене сейфу, щелчок кодового замка прозвучал громко. Он достал оттуда не оригинал — тот у нотариуса, а свою копию завещания. Бумага была холодной на ощупь. Он перечитал текст ещё раз, медленно, вникая в каждую формулировку. Всё правильно. Каждое слово, каждая запятая стояли на своём месте, образуя неприступную юридическую крепость. Ирина Клюева была умной женщиной. Умной и отчаянной. Даже умирая, в полубреду от боли и яда, она смогла продумать всё до мелочей, как самый сложный бизнес-план. План её посмертной мести.

Он вспомнил их последний разговор в той больничной палате. Запах антисептика, тихий писк аппаратуры. Как она смотрела на него — не умоляюще, не испуганно, а спокойно и твёрдо, будто просто ставила задачу подчинённому.

«Юрий, я знаю, что умираю. Но я хочу, чтобы он не получил ничего. Ни копейки. Пусть поймёт, что убил меня зря. Совершил бесполезное преступление».

«Ирина Сергеевна, вы абсолютно уверены, что хотите отдать всё Вавиловой? Вы её почти не знаете», — спрашивал он тогда, по долгу службы перепроверяя каждое решение.

«Знаю. Достаточно. Она честная. Работает за копейки, снимает комнатушку, три года гасит кредит за лечение умершей матери. Таких не купишь. Таким можно доверить… месть».

«Месть?» — уточнил он, и тогда в её глазах, потухших от болезни, вспыхнул последний, холодный огонёк.

«Да. Я хочу, чтобы Павел сел в тюрьму. Чтобы его судили за моё убийство. А Мирослава… она свидетель. Она видела, как он входил в палату тогда. Слышала, что я говорила потом, когда думала, что она не в себе. Она поможет следствию. Обещала мне».

Астахов тогда просто кивнул. Не давал высокопарных клятв. Просто принял к исполнению последнюю волю своей самой важной клиентки. И теперь выполнял обещание, данное умирающей женщине. Он аккуратно запер завещание обратно в сейф, словно это была священная реликвия, и взял телефон. Набрал номер, который знал наизусть.

— Вячеслав Геннадьевич, Астахов беспокоит.

— Юрий Олегович, — на том конце ответил ровный, неспешный голос. — Слушаю.

— У меня для вас материал. Очень тёмный. Возможное умышленное убийство, растянутое во времени, путём систематического отравления. Пришлю документы. Дело сложное, ответчик будет сопротивляться как загнанный зверь. Но перспективное.

Боровой на том конце помолчал. Слышно было, как он делает пометку на бумаге.

— Присылайте. Посмотрю лично.

— Спасибо. Жду обратной связи.

Астахов положил трубку. Теперь оставалось ждать. Ждать, пока тяжёлая, медлительная, но неотвратимая машина правосудия начнёт скрипеть своими шестернями и двинется с места. Иногда эта машина давала сбой. Но против Борового и такого веса улик у неё шансов было мало.

А в это время в маленькой, почти пустой съёмной комнате в соседнем городе, где пахло старым линолеумом и капустой из соседней квартиры, Мирослава Вавилова сидела на продавленном диване и смотрела в окно. За стеклом моросил мелкий, назойливый осенний дождь. Капли стекали по грязному стеклу, сливаясь в извилистые, мутные ручейки, которые искажали вид на унылый дворик.

Она всё ещё не верила. Происходящее казалось тяжёлым, нелепым сном, от которого не могла проснуться. Два дня назад она мыла полы в больничном коридоре, стирала в кровь пальцы, считала каждую копейку до получки, чтобы хватило на еду и на погашение того проклятого кредита. А сегодня утром с неё позвонила Татьяна Верескова и совершенно буднично сообщила, что юридические формальности идут своим чередом и она, Мирослава, является единственной наследницей состояния, о котором можно было только читать в бульварных романах.

Мирослава не радовалась. Восторга, головокружения от счастья не было. Была только тяжёлая, давящая на грудь глыба страха. Потому что она отлично понимала — муж Клюевой не оставит её в покое. Он придёт. Будет искать. И что тогда? Что она может противопоставить красивому, расчётливому зверю, который месяцами травил свою жену? Её руки сжались в комки на коленях.

Телефон на тумбочке завибрировал, заставив её вздрогнуть. «Т. Верескова». Она схватила аппарат.

— Мирослава Андреевна, как дела? — голос Татьяны был спокойным, деловым.

— Нормально… Сижу дома.

— Отлично. Не выходите без крайней необходимости. Руднев уже активизировал поиски через свои связи. Мы отслеживаем его действия. Пока он бьётся вхолостую, не знает, где вы. Но расслабляться нельзя. Будьте настороже.

— Хорошо, — прошептала Мирослава.

— Ещё одно. В ближайшее время, возможно, завтра-послезавтра, с вами свяжется следователь. Он захочет взять подробные показания. О том, что вы видели в больнице в последние дни, что говорила вам Ирина Сергеевна, что слышали. Будьте готовы всё чётко изложить.

— Я готова, — голос её окреп. — Я обещала ей.

— Молодец. Держитесь. Это ненадолго.

Мирослава положила трубку. Она закрыла глаза и перед ней снова встало лицо Ирины Клюевой. Бледное, осунувшееся, с синевой под глазами. Но взгляд… взгляд был ясным и твёрдым, как алмаз. Она вспомнила её последние, выстраданные слова: «Доведи до конца историю с его отравлением. Чтобы он сел».

«Чтобы он сел». Она доведёт. Что бы ни случилось. Потому что эта странная, умирающая женщина, которую все боялись, дала ей не просто деньги. Она дала ей шанс. Шанс вырваться из вечной кабалы, из жизни, где конец предсказуем и беспросветен. И Мирослава не подведёт. Не смеет подвести.

За окном сгущались синие, дождливые сумерки. Где-то в другом городе, в красивом кабинете или в уютной квартире любовницы, Павел Руднев наверняка собирал информацию, строил коварные планы, готовился к атаке. А здесь, в этой убогой комнатке, девушка, которая ещё вчера была никем, готовилась к обороне. Игра, страшная и смертельная, началась. И ставки в ней были слишком высоки, чтобы позволить себе проиграть.

Вячеслав Геннадьевич Боровой сидел в своём аскетичном кабинете в здании следственного комитета, заваленном папками. Вечерний свет из окна падал на стол, освещая толстую новую папку с пометкой «Клюева». Он изучал материалы, присланные Астаховым, уже третий час подряд.

Папка была внушительной. Не просто голые анализы. Здесь были медицинские заключения из двух разных клиник, подробные токсикологические экспертизы из независимых лабораторий с безупречной репутацией, выписки из истории болезни, распечатки переписок Ирины Клюевой с врачами.

И — самое интересное — её личный дневник. Не эмоциональные излияния, а сухой, чёткий протокол: дата, время, симптом, предположение. «14 октября, 10:30. Сильная тошнота после чая, который приготовил Павел. Рвота. Ранее такого не было. Чай вылила в раковину, часть собрала в контейнер, образец №3 в холодильнике».

Боровой был следователем старой закалки, с репутацией дотошного и абсолютно неподкупного профессионала. Он не гнался за громкими делами, но если уж брался, то копал до конца, невзирая на чины и связи. Сейчас он в третий раз перечитывал самое важное — токсикологическое заключение. Его мозг, настроенный на выявление нестыковок, работал на полную.

Всё сходилось. В крови Клюевой, при жизни не страдавшей онкологией, обнаружены были следы редкого, строго рецептурного препарата из группы сильнодействующих анальгетиков, используемого исключительно в паллиативной помощи для облегчения агонии. В терапевтических дозах — снимает боль. В хронических, чуть повышенных — методично разрушает печень, имитируя естественную недостаточность. У Клюевой онкологии не было. Откуда в её организме такое вещество?

Боровой взял телефон, набрал номер Астахова.

— Юрий Олегович, материалы получил. Всё изучаю. Первый вопрос: у Клюевой были объективные медицинские основания принимать этот препарат? Назначал ли его лечащий врач?

Голос Астахова в трубке звучал твёрдо:

— Никаких. Её лечащий врач, Семён Павлович Гордеев, дал письменное показание: он и его коллеги никогда не назначали Клюевой ничего подобного. Более того, как видите из дневника, Ирина Сергеевна сама заподозрила неладное, когда стандартная терапия не давала эффекта, а состояние ухудшалось по нехарактерной схеме. Она тайно, через доверенное лицо, сдала анализы в стороннюю лабораторию. А потом, для перепроверки, и во вторую. Результаты, Вячеслав Геннадьевич, шокируют, но их достоверность не вызывает сомнений.

— Понял, — Боровой сделал пометку в блокноте. — Следующий вопрос. Круг лиц, имевших постоянный, неконтролируемый доступ к её еде, питью, лекарствам в последние месяцы?

— В первую очередь и в основном — супруг. Павел Игоревич Руднев. Они жили вместе. В последние месяцы, по словам домработницы, он стал особенно внимательным: часто готовил ей чай сам, приносил таблетки, следил за питанием. Домработница — Надежда Степановна — приходила три раза в неделю, работает в семье более двадцати лет, проверена вдоль и поперёк, характеристики безупречные. Остальные контакты — сиделка, нанятая на несколько часов в день, и периодические визиты друзей — носили эпизодический характер.

— Мотив у супруга, — продолжил Астахов, и в его голосе зазвучали стальные нотки, — классический и примитивный. Наследство. Ирина Клюева владела сетью клиник, коммерческой недвижимостью в центре, счетами с суммой, о которой можно только догадываться. Всё приобретено ею лично и единолично до брака. Детей, как вы знаете, не было. Родители умерли. Если бы она скончалась, не оставив распоряжения, всё по закону перешло бы к Павлу Рудневу как к единственному наследнику первой очереди. Миллионы. На всю жизнь.

— Но она оставила завещание, — констатировал Боровой.

— Да. За день до смерти. И оформила его в пользу абсолютно постороннего человека — санитарки Вавиловой. Руднев, просидевший три года в браке и, как мы полагаем, методично её убивавший, остался у разбитого корыта. Интересный поворот, не правда ли?

— Значит, у него был мотив. Явный и мощный. Средства… препарат. И возможность — круглосуточный доступ. Классическая триада для обвинения.

— Именно, — подтвердил Астахов. — И более того, у нас есть живой свидетель. Вавилова. Она не только приняла наследство. Она слышала, как Клюева, уже будучи в больнице, рассказывала мне о своих подозрениях, об анализах. Готова дать подробные показания. Сейчас она в безопасном месте, но… Руднев уже ведёт её активные поиски. Через своих людей. Пытается выйти на след, чтобы запугать, принудить к отказу. Я опасаюсь не только за наследство, Вячеслав Геннадьевич. Я опасаюсь за её жизнь.

Боровой нахмурился, его пальцы постукивали по краю папки. В его практике такие ситуации были не редкостью, но от этого не становились менее опасными.

— Хорошо. Оснований достаточно. Я возбуждаю уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 105 УК РФ. Убийство. Назначу эксгумацию для забора контрольных образцов и повторную, уже официальную судебно-медицинскую экспертизу. Если отравление подтвердится — а я не сомневаюсь, что так и будет, — Руднев получит свой срок. И не маленький.

— Спасибо, Вячеслав Геннадьевич.

— Не за что. Просто делаю свою работу.

Боровой положил трубку и немедленно взялся за оформление постановления. Бумаги, печати, подписи. Работа предстояла кропотливая, монотонная, но он её любил. Особенно этот момент — когда все разрозненные ниточки начинают сплетаться в чёткую, неопровержимую картину. Когда преступник, уже почуявший запах денег и безнаказанности, вдруг понимает, что земля уходит из-под ног, а невидимая сеть уже затягивается вокруг него.

Через два дня, получив разрешение суда, Боровой провёл эксгумацию тела Ирины Клюевой. Процедура прошла рано утром, на закрытом участке кладбища, без лишних глаз и утечек информации. Были взяты образцы тканей, ногтей, волос — всё, что могло сохранить следы токсина. Материалы в специальном контейнере под усиленной охраной отправили в Москву, в ведущий федеральный центр судебной медицины. Пока столичные эксперты склонялись над пробирками, Боровой не терял времени. Он начал собирать улики по периметру.

Его первым шагом стал запрос в аптеки. Он поручил помощникам поднять все записи камер наблюдения в аптечных сетях в районе, где жили Клюева и Руднев, за последний год. Задача была сформулирована чётко: найти Павла Руднева, покупающего конкретный препарат.

Результат не заставил себя ждать. Через неделю на стол Боровому легли стопка распечаток и флешка с видео. На записи из одной из частных, дорогих аптек отчётливо был виден Павел. Он подходил к стойке, разговаривал с фармацевтом — женщиной лет пятидесяти, — передавал деньги, получал небольшую коробочку. Дата — за два месяца до смерти Клюевой. Идеально ложилось в картину хронического отравления.

Боровой вызвал ту самую фармацевта на допрос. Женщина, назвавшаяся Ларисой Викторовной, вошла в кабинет бледная, едва переставляя ноги. Она панически боялась любого начальства.

— Вы узнаёте этого человека? — Боровой без предисловий положил перед ней фотографию Руднева.

Она вздрогнула, как от удара током.

— Да… да, помню. Он приходил несколько раз.

— Что покупал?

— Препарат… тот, что для облегчения состояния при… при онкологии. Для паллиативной помощи. Говорил, что у его матери рак в последней стадии, что врачи разрешили давать дома, чтобы она не мучилась от боли.

Боровой смотрел на неё не моргая.

— У вас есть рецепт на этот препарат? Оформленный по всем правилам?

Лариса Викторовна побледнела ещё сильнее, губы её задрожали.

— Н-нет… Он сказал, что рецепт потерял по дороге. Что мать мучается, времени нет. Он… он предложил доплатить. За срочность. Я… я согласилась.

— Сколько раз он совершал такие покупки?

— Четыре… или пять. Точно не помню.

— Вы понимаете, что нарушили закон? Продажа рецептурных препаратов без рецепта строго запрещена. А если этот препарат был использован не для облегчения страданий, а для умышленного убийства? Вы понимаете, что в таком случае можете рассматриваться как соучастница?

Женщина разрыдалась, закрывая лицо руками.

— Я не знала! Клянусь вам, я не знала! У меня самой дочь-инвалид, денег вечно не хватает… Он заплатил хорошо…

— Успокойтесь, — холодно сказал Боровой. — Сейчас вы напишете подробное заявление. Признаетесь в нарушении добровольно. Это может смягчить вашу ответственность. Но готовьтесь к тому, что давать показания в суде, возможно, придётся. Чётко и ясно.

Она кивала, утирая слёзы мокрым платком. Боровой продиктовал ей протокол, она подписала его дрожащей рукой. Ещё одна ниточка, тонкая, но прочная, была привязана к Павлу Рудневу и оформлена документально.

Тем временем частный детектив Андрей Берестов вёл свою, параллельную линию. Он погрузился в записи камер видеонаблюдения из клиники «Клюева и партнёры», где Ирина Сергеевна провела последние недели. Часы просмотра сливались в одно серое месиво. Павел Руднев появлялся на них регулярно: образцовый, заботливый супруг с коробкой дорогих конфет, с букетом роз, с термосом в руке. Он подолгу сидел у кровати, гладил её руку, разговаривал с врачами. Идеальная картина для посторонних.

Но Берестов искал не идеал. Он искал дьявола в деталях. И одна такая деталь всплыла. На записи определённого дня, примерно за неделю до смерти, Руднев заходит в палату с небольшим термосом в руках. Проводит там около десяти минут. Выходит… без термоса. Через час в палату заходит дежурная медсестра, чтобы забрать посуду. На столике у кровати стоит пустой термос.

Берестов немедленно сверил время с медицинскими записями Клюевой за тот день. И нашёл: «Состояние пациентки резко ухудшилось. Жалобы на сильную тошноту, рвоту, спутанность сознания. Температура в норме. Этиология ухудшения неясна, возможно, реакция на новый препарат или прогрессирование печёночной недостаточности». Врачи, как всегда, списали на болезнь.

Детектив разыскал ту самую медсестру, Елену. Взял у неё неформальные, пока что, показания за чашкой кофе в кафе рядом с клиникой.

— Вы помните тот день? Когда Павел Игоревич принёс жене чай в термосе?

Медсестра, худая женщина с усталыми глазами, кивнула.

— Помню. Ирина Сергеевна выпила немного, потом скривилась, сказала, что чай какой-то горький, невкусный. Я подумала, может, заварка крепкая или мёд не тот.

— А Руднев что сказал?

— Да ничего особенного. Улыбнулся, такой… снисходительный. Сказал: «Ириша у нас всегда была привередливой к напиткам». И всё. Потом термос так и стоял, я его потом забрала и вымыла.

Берестов всё записал. Ещё один кирпичик. Не решающий, но весомый. Он складывал мозаику, где каждый кусочек говорил об одном: заботливый муж был палачом.

Параллельно детектив, используя свои старые связи в силовых и околосиловых кругах, отслеживал действия самого Руднева после оглашения завещания. Информация поступала тревожная. Павел не сидел сложа руки. Он нанял людей. Двух крепких, бывших спорстменов, работавших сейчас в частном охранном агентстве с сомнительной репутацией. Те рыскали по городу, опрашивали бывших коллег Мирославы по больнице, её старых соседей по общежитию, случайных знакомых. Искали любую зацепку, куда могла смыться наследница.

Берестов доложил Астахову:

— Руднев активизировался по полной. Его «гончие» уже вышли на след, что Вавилова снимала комнату на окраине. Опросили хозяйку. Та, дура, наболтала, что девушка съехала неделю назад, адреса не оставила, но звонила с нового номера. Они не дураки, рано или поздно вычислят оператора, а там и до локации недалеко. У них ресурсы есть, и мотивация у Руднева — лютная.

— Значит, нужно действовать на опережение, — заключил Астахов, его лицо было напряжённым. — Пассивная защита не сработает. Они её найдут.

— Предлагаю рискованный ход, — сказал Берестов, прищурясь. — Организовать контролируемую встречу. Пусть люди Руднева её «находят». Но на нашей территории. Мирослава соглашается на встречу с ними, играет испуганную овечку, которая готова под давлением отказаться от наследства в обмен на безопасность. Мы всё фиксируем: угрозы, требования, попытку принуждения к сделке. Это уже отдельная статья, 179-я — принуждение к совершению сделки. А для Борового — прямое доказательство поведения обвиняемого, его попытка повлиять на свидетельницу.

Астахов долго молчал, обдумывая. План был рискованным до крайности. Подставить Мирославу под прямой удар? Но Берестов был прав — они всё равно её достанут. Лучше выбрать время и место самим.

— Я поговорю с Мирославой, — наконец сказал Астахов. — Без её добровольного согласия мы ничего не делаем.

Он связался с девушкой. Голос её в трубке звучал сдавленно, она постоянно прислушивалась к звукам за дверью. Он объяснил план, не приукрашивая опасностей.

— Мирослава, они вас найдут. Это вопрос времени. Лучше пусть это произойдёт тогда, когда мы к этому готовы. Вы согласитесь на встречу, будете делать вид, что готовы передать ему всё имущество, лишь бы он отстал. Мы будем рядом. В соседней комнате, на связи. Полиция будет в готовности. Вы не пострадаете физически. А Руднев заглотит крючок ещё глубже. Это может стать последним гвоздём в крышку его гроба.

На другом конце провода долго молчали. Он слышал её неровное дыхание.

— А если… если они догадаются? Если сделают что-то сразу?

— Не сделают. Им нужно ваше официальное, нотариальное отречение. Просто так убить вас — имущество всё равно к ним не перейдёт. Им нужно ваше согласие. Это наша гарантия.

Пауза затянулась. Потом тихий, но твёрдый голос сказал:

— Хорошо. Я сделаю.

Берестов организовал утечку информации тонко и виртуозно, как опытный кукловод. Через знакомого из того же охранного агентства, где работали «го́нчие» Руднева, он подкинул наводку — будто бы за пару бутылок хорошего виски. Мол, знаю, вы ищете одну девчонку. Слух пополз по тёмным коридорам: Вавилова работает в маленькой частной лаборатории, в соседнем городе Каменске, взяли на временную работу, живёт тихо, никого не видит.

Информация дошла до Павла через два дня. Он получил её как удар под дых — одновременно отчаяние и дикая надежда. Наконец-то! Он немедленно собрался в дорогу. С ним поехала Виктория — её лицо было восковым от страха, но она понимала, что это последний шанс, — и двое нанятых охранников, молчаливые громилы с пустыми глазами.

План был примитивен, как дубина: найти девчонку, взять в клещи, запугать до потери пульса, заставить подписать заранее подготовленный отказ от наследства. А если не сломается — применить более весомые аргументы. О выезде в другой регион они не думали. Каменск был в двух часах езды, и время работало против них.

Они выследили Мирославу быстро. Она выходила из серого двухэтажного здания частной лаборатории «Биомед» как раз в сумерках. Улица была пустынна, редкие фонари отбрасывали длинные, рваные тени. Когда она свернула в переулок, ведущий к её временному жилью, они окружили её бесшумно, перекрыв путь назад и вперёд.

Павел шагнул вперёд, и на его лице расплылась та самая, ласковая, леденящая душу улыбка, которую он отрабатывал годами.

— Мирослава Андреевна. Наконец-то нашлись. Нам нужно поговорить. Срочно.

Девушка попятилась, спиной наткнувшись на грудь одного из охранников. Она не кричала. Её учили не кричать.

— Ты получила то, что по праву принадлежит мне, — продолжал Павел, не повышая голоса. Голос был сладким, ядовитым сиропом. — Ирина была моей женой. Я три года заботился о ней, терпел её капризы, её болезни. А ты… случайная девчонка, которая просто оказалась рядом в нужную минуту. Думаешь, это справедливо? Это воровство.

Мирослава молчала, сжимая сумку с документами так, что костяшки пальцев побелели.

Павел неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака свёрнутые в трубку бумаги.

— Вот. Отказ от наследства. Всё оформлено. Подпишешь — и я оставлю тебе триста тысяч. Наличными. Сейчас. Этого хватит, чтобы закрыть твой дурацкий кредит и начать новую жизнь где-нибудь подальше. — Он сделал паузу, давая цифре осесть. — Откажешься? — Он чуть кивнул в сторону охранников. — Пожалеешь. Глубоко пожалеешь.

— Я не подпишу, — выдавила Мирослава. Голос её дрогнул, но слова прозвучали чётко.

Павел нахмурился, сладкая маска сползла с его лица, обнажив раздражение и злобу.

Тогда вперёд вышла Виктория. Она подошла почти вплотную, заговорила вкрадчивым, ядовитым шёпотом, будто делилась женской тайной:

— Милая, ты, кажется, не понимаешь, с кем связалась. Павел не из тех, кто отступает. Если ты не подпишешь добровольно… он заставит. Больно заставит. Подумай о своём здоровье. О том, что может случиться в таком тёмном переулке. Один раз. И навсегда.

— Я сказала: нет.

Один из охранников, тот, что был позади, двинулся вперёд, его рука потянулась к её плечу. Но в этот самый миг из-за угла соседнего дома вышел Берестов. Не один. За ним — двое полицейских в полной форме, руки на кобурах.

— Стоять! Полиция! Не двигаться!

Павел замер, будто его вкопали в землю. Виктория вскрикнула и отшатнулась, её лицо стало белым как мел. Охранники замерли в нелепых позах, переглядываясь в растерянности — инструкций на такой случай не было.

Берестов быстрыми шагами подошёл к Мирославе, заслонив её собой.

— Всё в порядке? Они вас трогали?

— Н-нет, — девушка дышала часто, её трясло, но она держалась. — Они… угрожали. Требовали подписать отказ. Говорили, что я пожалею.

Один из полицейских, старший, уже доставал блокнот.

— Записывайте показания, пожалуйста.

Павел попытался взять себя в руки, натянул на лицо маску возмущённого невинного гражданина.

— Какие угрозы? Мы просто разговаривали! Обсуждали семейное дело! Это провокация!

— У нас всё записано, — спокойно сказал Берестов. Он подошёл к Мирославе и достал из внешнего кармана её курточки маленький, плоский диктофон. — Каждое ваше слово, Павел Игоревич. Включая милое предложение о трёхстах тысячах и прямую угрозу: «Пожалеешь».

Павел увидел маленький чёрный корпус и понял. Понял окончательно. Его резко бросило в жар, а потом в ледяной пот. Он попался. Попался как последний дурак, на самую примитивную удочку. Ловушка захлопнулась.

Полицейские составили протокол прямо на месте, под светом фонаря. Павла и Викторию задержали для дачи объяснений и доставили в отделение. Охранников, после формальной отработки, отпустили под обязательство о явке — они были лишь инструментом. В отделении Павла продержали до самого утра, и потом выпустили под подписку о невыезде. Но дело было заведено. Бумаги ушли дальше.

Боровой получил материалы на следующий же день и немедленно возбудил ещё одно уголовное производство — по статье о принуждении к совершению сделки и угрозе применения насилия. Теперь против Павла Руднева шли сразу два дела, два тяжеловесных маховика: убийство Ирины Клюевой и давление на наследницу. Ситуация из опасной превратилась в критическую. Пистолет был заряжен и взведён, оставалось только нажать на спуск.

Павел вернулся в тот самый дом, в тот самый кабинет, которые уже не были его. Воздух здесь казался ему чужим и враждебным. Виктория сидела на диване, держась за голову. Она не плакала. Она была в состоянии тихой, животной истерики.

— Всё… всё рушится, Павел. Они нас загнали в угол. Мы как крысы в ловушке. Заткнись! — огрызнулся он, срывая с себя пиджак и швыряя его на пол. — Не неси чушь! Нужно думать!

— О чём думать?! — её голос взвизгнул. — Нужно бежать! Пока не поздно! Собрать что можно и исчезнуть!

— Бежать куда? — он захохотал, и смех его был пустым и страшным. — У меня нет денег, дура! Ирина всё, до последней копейки, завещала этой проклятой девке! Мне осталась только моя жалкая зарплата за три года, которую я уже давно просрал! Куда я с ней денусь? В Таиланд?

— Тогда что делать? — простонала она, глядя на него полными ужаса глазами.

Павел молчал. Давил в себе панику, которая подкатывала к горлу. Он понимал. Времени почти не осталось. Следователь копает. Детектив собирает улики. Свидетели дают показания. Скоро, очень скоро придут уже не с повесткой, а с постановлением об аресте. И тогда всё — карьера, свобода, будущее — превратится в тюремную камеру и унизительную робу. Нужен был план. Отчаянный. Безумный. Но план.

Он взял телефон, нашёл в контактах номер одного из охранников, того, что был поумнее.

— Слушай внимательно. Мне нужна информация о Вавиловой. Всё, что найдёшь. Где живёт сейчас, после этой истории, кто её охраняет, какой у неё распорядок. Плачу вдвое. Даже втрое. Согласен? — Голос в трубке пробормотал что-то утвердительное. Павел бросил трубку.

Виктория смотрела на него, будто на сумасшедшего.

— Ты с ума сошёл?! После того, что произошло, ты снова лезешь? Они же теперь под колпаком! Тебя сразу вычислят!

— Я не сдамся, — прошипел Павел, его глаза горели мрачным, нечеловеческим огнём. — Три года я потратил на эту стерву! Три года своей жизни! И теперь какая-то… санитарка, тварь, получает всё?! Нет! Я заставлю её отказаться. Любой ценой. Если не деньгами и не страхом, то… — Он не договорил, но в воздухе повисло нечто невысказанное и чудовищное.

Виктория встала. Её лицо исказилось от страха и отвращения.

— Тогда… без меня. Я не хочу сесть из-за твоей мании. Я не хочу кончить так же, как твоя жена.

— Ну и вали отсюда! — закричал он, и слюна брызнула у него изо рта. — Ты мне больше не нужна! Предательница!

Она, не сказав больше ни слова, схватила свою сумку и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в шкафу.

Павел остался один. Он не включил свет. Сидел в темноте, в чужом кресле, и тяжело, с присвистом дышал. Ненависть переполняла его, густая, чёрная, как нефть. Ненависть к Ирине, которая обманула его из могилы. К Мирославе, которая украла его будущее. К Виктории, которая сбежала, бросив в самый тяжёлый момент. К Астахову, который превратил всё в бесконечную, изматывающую юридическую войну. Но он не сдастся. Никогда.

А в это время следователь Боровой изучал новые материалы, которые ложились на его стол тяжёлым, неоспоримым грузом. Экспертиза из Москвы пришла быстрее, чем все ожидали. Результат был однозначным и не оставлял лазеек для сомнений. Смерть Ирины Сергеевны Клюевой наступила от полиорганной недостаточности, развившейся вследствие хронической интоксикации редким фармакологическим препаратом. Концентрация вещества в тканях печени и почек указывала на систематическое введение малых, но смертельно опасных доз на протяжении не менее трёх месяцев. Приговор науки был вынесен.

Боровой набрал номер Астахова.

— Юрий Олегович, экспертиза готова. Отравление подтверждено полностью. Я сегодня же выношу постановление о привлечении Руднева в качестве обвиняемого по статье 105. Завтра вызываю его на допрос. Он попытается бежать, давить на свидетелей или ещё как-то выкручиваться. Риски очевидны. Буду просить суд об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу.

— Согласен полностью, — голос Астахова звучал устало, но с глубоким удовлетворением. — Держите меня в курсе.

Боровой положил трубку и принялся оформлять документы. Петля, которую он так тщательно плел, затягивалась на шее Павла Руднева. Скоро, очень скоро тот окажется там, где ему и место. За решёткой.

Повестку Павел Руднев получил в восемь утра. Курьер в строгой форме вручил ему плотный конверт, попросил расписаться в получении. Павел вскрыл его дрожащими пальцами. «Вызов на допрос в качестве обвиняемого… по факту совершения преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 105 УК РФ… Убийство…»

Он перечитал текст дважды, медленно, впитывая каждое слово. Значит, экспертиза готова. Значит, они нашли железные доказательства. И теперь ему уже не предлагают «дать объяснения». Его вызывают как обвиняемого. В убийстве.

Времени не осталось совсем.

Павел швырнул повестку на стол. Всего лишь бумага. Но за ней маячила решётка, серые стены, потерянные годы. Он схватил телефон — его пальцы были ледяными и влажными — и набрал номер охранника.

— Ты нашёл, где она сейчас живёт? Точный адрес? — его голос сорвался на хриплый шёпот.

— Да. Каменск, улица Минская, дом 17, квартира 4. Охраны как таковой нет, но тот детектив, Берестов, появляется регулярно. Следит.

— Отлично. Сколько я тебе должен за информацию?

— Пятьдесят. Как договаривались.

— Получишь. Но сейчас нужна ещё одна услуга. Мне нужно, чтобы ты её… впечатлил. По-настоящему. Чтобы она поняла раз и навсегда: либо подписывает отказ, либо… — Павел сделал паузу, давая мыслям оформиться в чудовищное предложение. — Либо её найдут в какой-нибудь канаве. Ты понял?

На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая тишина. Потом охранник проговорил глухо:

— А полиция? Вдруг она под колпаком? И детектив этот…

— Не дрейфь! — резко оборвал его Павел. — Сделаем всё быстро и по-тихому. Она одна. Девчонка. Справимся.

— Это уже другие деньги и другие риски, — после паузы сказал охранник. — Сто тысяч. Наличными. Половину сейчас, половину после. И я не один. Берём моего напарника. Он молчун, рука тяжёлая.

Павел сглотнул. Сто тысяч. У него таких денег не было. Но они появятся, как только эта тварь откажется от наследства. Это инвестиция.

— Договорились. Когда?

— Сегодня. Вечером. Я сам поеду. Ты — со мной. Встречаемся через два часа на старом складе за кольцевой. Всё обсудим.

Павел отключился. В висках стучало, адреналин вколачивал в кровь безумную энергию. Он понимал — это чистое безумие. Следователь уже на хвосте, завтра допрос, могут взять под стражу прямо в кабинете. Но если он сейчас ничего не сделает, проиграет окончательно. А если Вавилова откажется… Дело развалится. Без наследства — нет очевидного, денежного мотива. Без мотива обвинение зашатается. Это был его последний, отчаянный шанс.

Он лихорадочно собрал вещи: пачку наличных, оставшихся от прежних трат, паспорт, запасной «левый» телефон. Написал на листке записку для домработницы, корявым почерком: «Уехал к другу на пару дней. Нервы. Не беспокоить». Сел в свою машину, чёрный внедорожник, и выехал на встречу с судьбой, которая пахла бензином, холодным потом и преступлением.

Тем временем в Каменске Мирослава Вавилова заканчивала свой рабочий день. В маленькой лаборатории пахло формалином и стерильной чистотой. Она переоделась из белого халата в простые джинсы и куртку, вышла на улицу. Ноябрь вступил в свои права по-настоящему: колючий, пронизывающий ветер гнал по асфальту жухлые листья, небо нависало низко, свинцовое. Темнело стремительно.

Она шла по пустынной улице к остановке, кутаясь в шарф. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в проводах. Телефон в кармане завибрировал, заставив её вздрогнуть.

— Мирослава, где вы? — голос Татьяны Вересковой звучал напряжённо.

— Иду домой. Работа закончилась.

— Берестов сегодня задерживается, не сможет вас встретить. У него срочное дело. Будьте предельно осторожны. Если что-то покажется странным — сразу звоните. Мне или напрямую Астахову.

— Хорошо, — кивнула Мирослава в пустоту.

Она убрала телефон, невольно оглянулась. Улица была пустынна. Тусклый свет фонарей создавал больше пугающих теней, чем освещал путь. Сердце забилось тревожнее. Она ускорила шаг, стараясь ступать тише.

Сзади послышался нарастающий рокот мотора. Мирослава обернулась. Чёрный внедорожник медленно полз за ней, почти вровень с тротуаром. Пассажирское стекло опустилось. И в темноте салона она увидела лицо. Красивое, знакомое, искажённое сейчас холодной, нечеловеческой улыбкой. Павел Руднев.

— Мирослава Андреевна, — его голос прозвучал почти ласково. — Садитесь. Нам нужно поговорить. Цивилизованно.

— Нет, — выдохнула она, отступая.

Внедорожник резко дернулся и встал поперёк тротуара. Распахнулись обе задние двери. Из темноты салона выскочили двое — большие, молчаливые мужчины в тёмных куртках. Один молниеносно схватил её за руку выше локтя, железной хваткой. Второй накрыл ей рот ладонью, грубой и пахнущей табаком. Крик застрял в горле. Она попыталась вырваться, била ногами, но её сила была детской против их тренированных мышц. Её затолкали в салон, грубо зажали между собой. Двери захлопнулись. Машина рванула с места, резина взвизгнула по асфальту.

Павел, сидевший на переднем пассажирском сиденье, медленно повернулся к ней. Его улыбка исчезла.

— Зря ты такая несговорчивая, Мирослава. Могли бы всё решить за чашкой кофе. А теперь… придётся по-другому.

Она молчала, задыхаясь от ужаса. Стекло было тонировано, улицы мелькали за окном, сливаясь в тёмную ленту. Они быстро миновали центр, затем спальные районы. Фонарей становилось всё меньше. Вскоре асфальт сменился разбитой грунтовкой. Машина тряслась на ухабах. Наконец, она свернула и остановилась у какого-то низкого, длинного здания — заброшенного ангара или цеха. В темноте он казался огромным чёрным чудовищем.

— Выводите, — коротко бросил Павел, вылезая из машины.

Мирославу вытащили наружу. Холодный ветер ударил в лицо. Её подтащили к ржавым воротам ангара. Один из охранников лязгнул замком, и тяжёлая створка с скрежетом отъехала в сторону. Внутри стояла кромешная, леденящая темнота и пахло сыростью, плесенью и железом.

Павел включил фонарик на телефоне. Луч света, резкий и жёсткий, ударил Мирославе прямо в лицо, заставив её зажмуриться.

— Слушай внимательно, — его голос эхом разнёсся под высокими сводами. — Варианта два. Первый: ты подписываешь отказ прямо здесь, сейчас. Я отвожу тебя назад, даю триста тысяч, и мы больше никогда не видимся. Второй вариант… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь её страхом, — …тебя никто и никогда не найдёт. Поняла?

— Меня… меня ищут, — с трудом выговорила Мирослава, её зубы стучали от холода и страха. — Если я пропаду, вас сразу заподозрят.

— Пусть подозревают! — Павел фыркнул. — Без тела — нет дела. А тело… — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Тут рядом болото. Глубокое. Говорят, там даже танки тонут.

Она замолчала, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Павел достал из внутреннего кармана аккуратно сложенные бумаги и ручку.

— Вот отказ. Подпишешь?

— Нет.

Павел медленно кивнул одному из охранников. Тот, без тени эмоций на лице, шагнул вперёд и нанёс короткий, жёсткий удар ей в лицо. Голова откинулась назад, в глазах вспыхнули звёзды, а во рту сразу стало тепло и солёно от крови. Она упала на бетонный пол, больно ударившись коленом.

Павел присел рядом на корточки, будто рассматривая интересный экспонат.

— Думаешь, я шучу? — прошептал он. — Я убил Ирину. Медленно, методично, три месяца подмешивал ей яд в чай или еду. Смотрел, как она чахнет, как превращается в тень, и мне было плевать. Абсолютно. Думаешь, с тобой, случайной девчонкой, я буду церемониться?

Мирослава подняла голову. Кровь из разбитой губы текла по подбородку, капала на бетон. Но её глаза в луче фонаря встретились с его взглядом.

— Вы убийца, — хрипло выдохнула она. — И вас посадят. Рано или поздно.

Павел вскочил, лицо его исказила ярость. Он пнул её ногой в бок, и она согнулась, захлёбываясь болью и воздухом. Он снова присел, вплотную.

— Последний раз спрашиваю. Подпишешь?

Она молчала. Просто смотрела на него. В этой тишине была невероятная сила.

Павел выпрямился, с силой выдохнул.

— Хватит. Готовьте машину. Везём её к болоту. Там и разберёмся.

В этот самый миг снаружи, сквозь завывание ветра, пробился другой звук. Отдалённый, но быстро приближающийся. Сирены. Не одна, а несколько.

Павел замер, его лицо стало маской из чистого, животного ужаса. Охранники метнулись к выходу, но было поздно. В распахнутые ворота ангара, слепя фарами, уже врывались полицейские машины. Голоса, крики: «Стоять! Руки за голову! Не двигаться!»

Павел инстинктивно рванулся вглубь ангара, в темноту, но мощный луч прожектора выхватил его из мрака. Двое оперативников навалились на него, скрутили руки за спину. Холодный металл наручников щёлкнул на запястьях, сжимая плоть.

Следом, раздвигая полицейских, в ангар вошёл Берестов. Он быстро подошёл к Мирославе, всё ещё лежавшей на бетоне, и аккуратно помог ей подняться.

— Вы как? Живая? Дышите?

— Живая, — прохрипела она, опираясь на него. Голова кружилась, всё тело ныло.

— Молодец. Держитесь. Скорую уже вызывают.

Павла вывели наружу. Он шёл, сгорбившись, но, проходя мимо, поднял голову и бросил на Мирославу взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что казалось, он готов был растерзать её зубами. Она стояла, опираясь на Берестова, и, сквозь боль и страх, впервые за долгие недели в её измученной душе вспыхнула слабая, но твёрдая искра: всё кончено. Всё будет хорошо.

Позже, в белой, пахнущей лекарствами больничной палате, Берестов объяснил ей, как всё было.

— Мы отслеживали телефон Руднева с момента, как он получил повестку. Когда он выехал из города в сторону Каменска, стало ясно — затевает что-то опасное. Подключили местный угрозыск, скоординировали действия. Благодаря тому, что вы смогли задержать их в ангаре, мы успели. Вовремя.

— Спасибо, — прошептала Мирослава, прижимая к разбитой губе пакет со льдом.

— Не думайте об этом. Главное — вы живы. А Руднев теперь сядет. Надолго. Покушение на убийство, похищение человека, угрозы, применение насилия… Плюс основное дело — убийство Клюевой. Судья будет суров. Ему светит лет двадцать, если не больше.

Мирослава кивнула. Острая боль постепенно отступала, сменяясь глухой, терпимой ломотой. Она закрыла глаза. Перед ней снова встало лицо Ирины Клюевой — бледное, решительное в свои последние часы. Обещание, данное ей в той больничной палате, было исполнено. Она сдержала слово.

На следующий день следователь Боровой вошёл в комнату для допросов. Павел Руднев уже сидел за столом, прикованный к железному кольцу наручником. Он казался постаревшим на десять лет: небритый, в сером казённом халате, с потухшим, мутным взглядом, уставленным в потёртую столешницу. От прежнего лоска и красоты не осталось и следа — только измождённая, серая тень.

— Павел Игоревич, — начал Боровой, усаживаясь напротив и открывая толстую папку. — Вы обвиняетесь в умышленном убийстве, совершённом с особой жестокостью, вашей супруги, Клюевой Ирины Сергеевны, путём систематического отравления. А также в похищении человека и покушении на убийство Вавиловой Мирославы Андреевны. Признаёте ли вы свою вину?

— Нет, — хрипло, почти беззвучно, выдавил Павел, не отрывая взгляда от стола.

— Тогда я вам напомню, что у нас есть. Во-первых, официальная судебно-медицинская экспертиза, однозначно подтверждающая факт хронической интоксикации и устанавливающая её как причину смерти. Во-вторых, свидетельские показания фармацевта, которая опознала вас и дала показания, что вы несколько раз покупали конкретный препарат без рецепта. В-третьих, записи камер наблюдения из клиники, где вы, Павел Игоревич, заходили в палату к супруге с термосом, а через некоторое время её состояние резко ухудшалось. В-четвёртых, — Боровой сделал паузу для веса, — у нас есть аудиозапись вашего разговора с г-жой Вавиловой в ангаре. Где вы прямо, без намёков, заявляете: «Я убил Ирину. Три месяца подмешивал ей яд». Хотите послушать?

Павел молчал. Казалось, он даже не дышит.

Боровой достал небольшой цифровой диктофон, положил его на стол между ними и нажал кнопку воспроизведения.

Из динамика полился его собственный голос. Непривычно глухой, лишённый всякой театральности, настоянный на злобе и презрении: «Я убил Ирину. Медленно, методично. Три месяца я подмешивал ей яд в чай. Смотрел, как она чахнет, и мне было плевать.»

Боровой выключил запись. Звук будто повис в воздухе, тяжёлый и невыносимый.

— Это ваш голос, Павел Игоревич. Опознать его не составит труда даже без экспертизы.

Павел не ответил. Только мышцы на его скулах напряглись, заиграли желваки.

— Кроме того, — продолжал следователь, листая бумаги, — у нас есть детальные показания потерпевшей Вавиловой о похищении, избиении и угрозах убийством. На её теле зафиксированы соответствующие повреждения — свидетели, фото, заключение судмедэксперта. Ваши нанятые помощники уже дали признательные показания. Они подтвердили, что действовали исключительно по вашему приказу и за ваши деньги. Павел Игоревич, вы сами загнали себя в угол. В такой ситуации единственное, что может хоть как-то повлиять на приговор — это активное способствование следствию и чистосердечное признание.

Павел медленно поднял голову. В его потухших глазах вспыхнула последняя, жалкая искра вызова.

— Я хочу адвоката.

— Это ваше законное право. Допрос окончен.

Боровой собрал бумаги и вышел, оставив Павла наедине с конвоиром. В коридоре он достал телефон и набрал Астахова.

— Юрий Олегович, Руднев задержан и находится в СИЗО. Суд удовлетворил наше ходатайство, избрав меру пресечения в виде заключения под стражу. Риск побега или давления на свидетелей исключён. Можно переходить к следующему этапу — формированию обвинительного заключения.

— Отлично, — голос адвоката звучал сдержанно, но в нём чувствовалось глубинное удовлетворение. — Я параллельно готовлю документы по гражданскому делу. Руднев, несмотря ни на что, продолжает через своего нового, нанятого за копейки адвоката, оспаривать завещание. Но теперь его позиция выглядит не просто слабой, а цинично-нелепой. Судья вряд ли будет благосклонен к человеку, обвиняемому в убийстве той, чьё наследство он пытается оспорить.

— Согласен. Каковы, на ваш взгляд, шансы у него выиграть в гражданском процессе?

— Нулевые. Завещание оформлено безупречно. Медзаключение о дееспособности, видеозапись процедуры, показания нотариуса и свидетелей — всё железно. Суд откажет ему. Однозначно.

— Тогда остаётся только уголовное дело. Я продолжаю сбор и систематизацию доказательств. В ближайшие недели передам материалы в прокуратуру для утверждения обвинительного заключения.

— Держите меня в курсе, Вячеслав Геннадьевич.

Боровой положил трубку. Машина правосудия, разогнавшись, шла по рельсам без сбоев. Оставалось несколько формальностей, и дело уйдёт в суд. Работа, которую он ненавидел и любил одновременно, подходила к логическому завершению.

Тем временем в аккуратной, тихой квартире в соседнем городе, которую снял и обезопасил Астахов, Мирослава Вавилова сидела у окна. Охрана дежурила круглосуточно у двери, но внутри было тихо и спокойно. Она смотрела на низкое, свинцовое ноябрьское небо и думала. Мысли её были тяжёлыми, как это небо.

Всего месяц назад её мир был простым и безжалостным: ранний подъём, автобус, больничные коридоры, запах хлорки, скрип швабры, вечный подсчёт копеек до зарплаты, холодная комната и чувство, что из этой колеи не выбраться никогда. А теперь… Теперь она была наследницей состояния, о котором даже боялась думать. Ключевым свидетелем в громком уголовном деле. Женщиной, которую пытались убить. Она не чувствовала радости. Не чувствовала триумфа. Деньги лежали на её пути мёртвым, чужим грузом. Это была цена. Цена жизни другой женщины. И эта цена обязывала к чему-то огромному, чего она ещё не понимала.

Телефон зазвонил, нарушая тишину. «Ю. Астахов».

— Мирослава Андреевна, как вы?

— Нормально, — ответила она машинально. — Синяки сходят. Всё заживает.

— Хорошо. У меня новости. Руднев под стражей. Следствие заканчивает сбор доказательств. Скоро дело передадут в суд. Параллельно идёт гражданский процесс по завещанию. Через месяц, максимум полтора, будет решение.

— И что… что мне делать? — спросила она тихо, как ребёнок, ждущий инструкций.

— Ждать. Давать показания, когда вас вызовут. И готовиться к тому, что после вступления решения суда в силу вы станете полноправной владелицей всего имущества Ирины Сергеевны.

Мирослава помолчала так долго, что Астахов спросил:

— Вы меня слышите?

— Слышу. Юрий Олегович, а если… если я не хочу? — вырвалось у неё, наконец. — Не хочу всех этих денег, домов, клиник. Мне страшно. Я не знаю, как с этим жить. Я не умею. Это не моё.

На том конце провода Астахов тихо вздохнул.

— Мирослава. Ирина Сергеевна выбрала вас не случайно. Она видела в вас что-то, чего не было в других. Не знаю, что именно. Честность. Или просто остатки человечности, которые в её кругу давно стали роскошью. Она хотела дать вам шанс. Не отказывайтесь от него сгоряча. Возьмите то, что вам досталось. Постройте свою жизнь. Но помните — вы обещали ей довести дело до конца. И вы своё обещание сдерживаете.

— Я помню, — прошептала Мирослава.

— Вот и отлично. Держитесь. Скоро всё окончательно закончится.

Она положила трубку и снова посмотрела на фотографию, которую Астахов передал ей «на память». Ирина Клюева, деловая, с умным, пронзительным взглядом, смотрела с неё прямо и без улыбки. Женщина, прожившая сложную, одинокую жизнь, построившая империю своими руками, потерявшая любовь и в итоге преданная самым близким человеком. Мирослава тихо, словно боясь потревожить чей-то сон, сказала в пустоту комнаты:

— Я доведу дело до конца. Обещаю.

А в камере следственного изолятора Павел Руднев лежал на жёсткой, тонкой койке и смотрел в потолок, покрытый трещинами и странными пятнами. Жизнь — та жизнь, которую он выстраивал три долгих, лицемерных года — рухнула. Не просто развалилась, а взорвалась у него на глазах, осыпая осколками унижения и безнадёжности. Ирина победила. Победила его из могилы. Уничтожила его планы, его будущее, его саму суть одним росчерком пера на завещании.

Он вспоминал её последние дни. Как она лежала в той палате, бледная как воск, с закрытыми глазами. Как он, полный ликования и предвкушения, шептал ей в ухо, думая, что она уже в небытии. Как радовался каждому её слабому вздоху, потому что он приближал его к миллионам. А она… она всё слышала. Всё понимала. И нашла в себе силы, в последние часы, нанести ответный удар. Точный, беспощадный, смертельный для него. Удар, от которого он уже никогда не оправится.

Павел закрыл глаза. В камере было холодно и душно одновременно — странное, удушливое сочетание. Где-то с постоянным, сводящим с ума ритмом капала вода. Сосед по камере, мелкий воришка, посапывал во сне. Мир продолжал жить своей жизнью, но для Павла Руднева он остановился. Замер.

Он вспомнил Викторию. Её испуганные глаза в тот момент, когда полицейские ворвались в ангар. Умная женщина. Она оказалась умнее его. Использовала его, как он использовал Ирину, и вовремя сбежала, почуяв настоящую опасность. Предательница. Но практичная предательница.

Павел повернулся лицом к стене, холодной и шершавой на ощупь. Завтра снова допрос. Потом суд по мере пресечения. Потом ознакомление с материалами дела. Потом сам суд. Потом приговор. Двадцать лет. Может, больше. Ему было сорок. Он не доживёт до свободы. Двадцать лет в таких стенах, среди таких лиц… Это был смертный приговор, растянутый во времени. Медленная, унизительная смерть.

Он усмехнулся в темноте, и усмешка эта была горькой, как полынь. Ирина знала, что делала. Она не просто отомстила. Она оставила ему жизнь. Но отняла всё, ради чего он эту жизнь проживал, на что тратил силы, нервы, притворялся, лгал. Она оставила ему существование. Пустое, бессмысленное, тюремное. Это было хитрее и страшнее простой смерти.

Снаружи, в коридоре, звякнули ключи, послышались тяжёлые, уверенные шаги конвоя. Кого-то нового вводили, лязгнула дверь соседней камеры, кто-то невнятно выругался. Павел даже не повернул головы. Ему было всё равно. Абсолютно. Ирина победила. Эта победа была не просто юридической — она была экзистенциальной, абсолютной. Она вычеркнула его из той жизни, к которой он так жадно рвался, оставив взамен холодный бетон, запах дезинфекции и тиканье времени, отмеряющего чужие дни. Его дни были уже сочтены, и он это знал.

Прошло несколько месяцев. Зима, лютовавшая так долго, сдалась почти внезапно. Весна пришла стремительно, нагло, заполонив город липкой зеленью почек, резким запахом талой земли и слепящим, непривычно ярким солнцем.

Мирослава Вавилова стояла у огромного панорамного окна своей новой квартиры и смотрела на шумный проспект внизу. Квартира была просторной, залитой светом, с высокими потолками и тишиной, которую можно было потрогать. Её квартира. Купленная на деньги, которые теперь официально принадлежали ей, Мирославе. За эти месяцы мир перевернулся с ног на голову.

Следствие по делу Павла Руднева завершилось. Громоздкое, неумолимое, оно собрало все улики в плотный, неразрывный узел и передало его в суд. Параллельно, без особого шума, закончился гражданский процесс по оспариванию завещания. Суд, изучив безупречный пакет документов и заслушав стороны, признал волю Ирины Сергеевны Клюевой законной и обоснованной. Иск Руднева был отклонён. Окончательно.

Теперь Мирослава Андреевна Вавилова была не просто наследницей. Она была владелицей. Владелицей особняка, который видела лишь на фотографиях, сети частных клиник с сотнями сотрудников, коммерческой недвижимости в самом центре и счетов с цифрами, от которых до сих пор кружилась голова. Она по-прежнему не могла в это поверить. Полгода назад она отчаянно высчитывала, хватит ли денег до зарплаты на хлеб и на лекарства для давно умершей мамы. А теперь… Теперь эти миллионы лежали на её пути огромной, немой ответственностью. Не подарком, а грузом, завещанным вместе с просьбой о мести.

Телефон, лежавший на стеклянном столе, мелодично зазвонил. «Ю. Астахов».

— Мирослава Андреевна, завтра оглашение приговора. Будете присутствовать?

— Да, — ответила она без колебаний. — Обязательно.

— Хорошо. Встречаемся у здания областного суда в девять утра.

На следующий день, одетая в строгий, чёрный костюм, купленный по совету Татьяны, Мирослава приехала к зданию суда. Астахов уже ждал у входа, непроницаемый в своём тёмном пальто. Рядом — Татьяна Верескова с деловым портфелем. Они молча прошли через рамки металлоискателей, поднялись по широким лестницам на третий этаж.

Зал суда был невелик, но народу набилось битком. Журналисты с блокнотами наготове, родственники других подсудимых с испуганными, усталыми лицами, адвокаты в чёрных мантиях — всё сливалось в низкий, тревожный гул.

Их взгляды сразу притянула зарешечённая клетка для подсудимых. Там сидел Павел Руднев. Он был почти неузнаваем: осунувшийся, в мешковатом казённом костюме, с густой, неопрятной щетиной на впалых щеках. Рядом с ним, отделённая перегородкой, — Виктория Агафонова. Она сидела, сгорбившись, уставившись в пол, словно пытаясь стать невидимкой.

Судья вошла быстро, без церемоний. Строгая женщина лет пятидесяти в чёрной мантии с белым жабо. «Встать! Суд идёт!» — прозвучало по залу. Гул стих, уступив место давящей тишине.

Судья села, поправила очки, открыла толстую, синюю папку.

— Именем Российской Федерации, — её голос был чётким, сухим, лишённым эмоций. — Областной суд, рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело по обвинению Руднева Павла Игоревича в совершении преступлений, предусмотренных частью первой статьи 105, частью второй статьи 127, частью второй статьи 126 Уголовного кодекса Российской Федерации, установил следующее.

Она начала зачитывать. Мирослава слушала, затаив дыхание, впитывая каждое слово. Это была не просто констатация фактов, это была хроника чудовищного предательства.

— Руднев, состоя в браке с Клюевой Ириной Сергеевной и имея умысел на завладение её имуществом, в период с июня по октябрь прошлого года систематически подмешивал ей в пищу и напитки токсичный препарат, используемый исключительно в паллиативной медицине. Действия обвиняемого привели к развитию у потерпевшей полиорганной недостаточности и последующей биологической смерти.

Судья перевернула страницу. Шуршание бумаги было оглушительно громким.

— Вина Руднева подтверждается совокупностью доказательств: заключением комплексной судебно-медицинской экспертизы, установившей наличие в организме погибшей вещества «…» в концентрации, свидетельствующей о хроническом отравлении; показаниями фармацевта Петровой Л.В., продавшей обвиняемому данный препарат без рецепта; записями камер видеонаблюдения из аптеки и клиники «Клюева и партнёры»; показаниями свидетеля Вавиловой М.А.; а также аудиозаписью, на которой обвиняемый прямо признаётся в содеянном, сделанной в ходе похищения потерпевшей Вавиловой.

Павел сидел неподвижно, но Мирослава заметила, как его пальцы вцепились в решётку так, что побелели суставы.

Судья продолжала, переходя ко второму эпизоду.

— Кроме того, Руднев, с целью принуждения Вавиловой М.А. к отказу от наследства в свою пользу, совершил её похищение, применил к ней физическое насилие, высказывал угрозы убийством. Вина подтверждается показаниями потерпевшей, свидетелей — сотрудников полиции, обнаруживших Вавилову в заброшенном ангаре, заключением судебно-медицинского освидетельствования, зафиксировавшим телесные повреждения, и той же аудиозаписью, содержащей прямые угрозы расправы.

Она сделала паузу, сняла очки и посмотрела прямо на Павла.

— Суд считает вину подсудимого Руднева Павла Игоревича полностью доказанной. Смягчающих обстоятельств не установлено. Напротив, имеются отягчающие: преступление совершено из корыстных побуждений, с особой жестокостью, в отношении лица, находившегося в беспомощном состоянии и в зависимости от обвиняемого. Подсудимый вину не признал, в содеянном не раскаялся, что также учтено судом.

Мирослава сжала руки на коленях. Астахов, сидевший рядом, молча положил свою ладонь ей на плечо — твёрдое, ободряющее прикосновение.

Судья вновь надела очки и приступила к самой важной части.

— Руководствуясь статьями 307, 308 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, суд приговорил: Руднева Павла Игоревича признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных ч. 1 ст. 105, ч. 2 ст. 127, ч. 2 ст. 126 Уголовного кодекса Российской Федерации. По совокупности преступлений, на основании статьи 69 УК РФ, назначить окончательное наказание в виде лишения свободы сроком на двадцать два года с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

Павел дёрнулся всем телом, как от удара током. Его плечи сгорбились, голова упала вперёд. Из клетки донёсся сдавленный, животный стон. Виктория громко всхлипнула, закрыв лицо руками.

Судья, не обращая внимания, перешла к её делу.

— Агафонову Викторию Андреевну признать виновной в пособничестве в совершении преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 127, ч. 2 ст. 126 УК РФ. Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на семь лет с отбыванием в исправительной колонии общего режима.

Она закрыла папку с лёгким стуком.

— Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в течение десяти суток. Судебное заседание объявляется закрытым. Встать!

Все поднялись. Конвоиры тут же подошли к клетке, щёлкнули замками. Павла и Викторию подняли, повели к боковому выходу. На мгновение, проходя мимо, Павел обернулся. Его взгляд, мутный, полый, метнулся по залу и на секунду зацепился за Мирославу. В нём уже не было той яростной ненависти, что была в ангаре. Было что-то иное: пустота, осознание полного, безвозвратного краха. Крушение всей вселенной, которую он для себя выстроил.

Мирослава смотрела на него спокойно. Ни злорадства, ни торжества в её сердце не было. Была лишь глубокая, леденящая усталость и тихое, печальное удовлетворение. Она выполнила обещание, данное Ирине Клюевой в той тихой, пахнущей лекарствами палате. Довела дело до конца.

Они вышли из зала суда в оживлённый коридор. Астахов обнял Мирославу за плечи — коротко, по-отечески.

— Всё закончилось, Мирослава Андреевна. Вы свободны.

— Спасибо, — она улыбнулась слабо, но искренне. — Вам. Татьяне. Андрею Берестову. Следователю Боровому. Без вас… ничего бы не получилось.

— Мы просто делали свою работу, — покачал головой Астахов. — А вы… вы были смелой. И честной. Это, пожалуй, главное.

Они спустились по широким, холодным ступеням здания суда, вышли из тени портала на солнечную площадь. Солнце било в глаза, слепило после полумрака залов и коридоров. Мирослава остановилась, зажмурилась и вдохнула полной грудью. Воздух пах весенней пылью, бензином и свободой. Впервые за долгие, изматывающие полгода тяжёлый камень, давивший на сердце, будто сдвинулся, позволив сделать глубокий, чистый вдох. Это было облегчение. Не радость — ещё слишком свежи были шрамы, — но глубочайшее, физическое облегчение.

Теперь всё было официально и необратимо. Мирослава Андреевна Вавилова стала полноправной владелицей состояния Ирины Клюевой. Двухэтажного особняка с садом, трёх частных клиник, двух торговых центров, нескольких офисных помещений в престижных бизнес-центрах и банковских счетов с суммой, которая в официальных бумагах скромно обозначалась как «около 400 миллионов рублей». Цифра была абстрактной и пугающей.

Она не стала играть в бизнес-леди. Инстинкт самосохранения и врождённая честность подсказали иной путь. Мирослава наняла команду профессионалов: опытных управляющих для клиник, опытных риелторов для продажи большей части недвижимости. Она не хотела держать всё. Это было слишком тяжело, слишком чуждо. Это было наследие другой жизни, и она не собиралась его копировать.

Продала торговые центры. Продала лишние офисы. Оставила себе только дом — тот самый, с камином и садом — и одну, самую первую и успешную клинику Ирины, которая стабильно приносила доход и имела безупречную репутацию. Вырученные деньги вложила по совету Астахова в надёжные, консервативные активы. Солидную часть, перевела в благотворительный фонд помощи онкобольным — без громких заявлений, анонимно. Ещё часть ушла на то, чтобы раз и навсегда похоронить прошлое: она погасила все свои долги, долги давно умершей матери, даже помогла нескольким дальним родственникам, застрявшим в финансовых ямах.

Астахову и его команде, включая Татьяну, она заплатила гонорар, значительно превышающий договорной. «Это не только за работу, — сказала она, когда адвокат попытался возразить. — Это за верность. За то, что не бросили». Берестову она передала конверт с такой суммой, что бывший оперативник сначала остолбенел, а потом грубо, по-мужски, обнял её, пробормотав: «Держись, девонька». Следователю Боровому, который по закону не мог брать денег, она вручила коробку с дорогими, сдержанными часами.

— Спасибо вам, — сказал Боровой, пожимая её руку. Его строгое лицо смягчилось. — Не каждый выдержал бы такое давление. Вы — молодец.

— Я просто сдержала обещание, — ответила Мирослава.

— Это дорогого стоит, — кивнул он.

Боровой ушёл, и она осталась одна в просторном, строгом кабинете Астахова. Адвокат налил ей чаю и сел напротив.

— Что дальше, Мирослава Андреевна? — спросил он без предисловий.

— Не знаю, — честно призналась она, согревая ладони о чашку. — Хочу пожить спокойно. Без страха, без погонь, без необходимости оглядываться. Хочу… пойти учиться. Получить настоящее образование. Психологом, наверное. У меня теперь есть возможность.

— Это правильно, — одобрил Астахов. — Ирина Сергеевна хотела бы, чтобы вы были счастливы. Не просто богаты, а именно счастливы.

— Я постараюсь, — тихо сказала Мирослава.

Астахов кивнул.

— Если что-то понадобится — юридически, по делам клиники, по жизни — обращайтесь. Всегда помогу.

Она допила чай, попрощалась и вышла на улицу. Город жил своей обычной, шумной жизнью. Люди спешили по делам, дети кричали во дворах, в витринах магазинов мелькали лица продавцов и покупателей. Мирослава поймала такси и назвала адрес. Не своей новой квартиры в центре, а тот, что теперь был записан на неё в документах.

Дом Ирины Клюевой стоял в тихом, ухоженном районе, утопая в зелени ещё голых весенних кустов. Она вошла внутрь. Всё было чисто. Пожилая домработница, верная Ирине много лет, ушла на пенсию, но по договорённости приходила раз в неделю проветривать и прибрать.

Мирослава медленно прошла по комнатам первого этажа, её шаги глухо отдавались в пустоте. Потом поднялась по широкой лестнице на второй. Она знала, куда идёт. Дверь в спальню была приоткрыта. Комната была просторной. На прикроватной тумбочке из тёмного дерева стояла единственная фотография в серебряной рамке. Молодая Ирина, лет тридцати, красивая, с умным, уверенным взглядом.

Мирослава достала из сумки связку ключей — от этого дома, от клиники, от сейфовых ячеек. Она положила их на тумбочку, рядом с фотографией, с лёгким, но чётким звоном металла о дерево.

— Ирина Сергеевна, — тихо сказала она в безмолвную комнату. — Я сделала всё, как вы просили. Павел осуждён. Получил двадцать два года. Он больше никого не отравит. Никого не обманет. Спасибо вам… за доверие. Не знаю, почему вы выбрали меня. Но я постараюсь быть достойной того, что вы мне оставили.

Она постояла ещё минуту в полной тишине, потом вышла, прикрыв дверь. Спустилась вниз, прошла в гостиную и опустилась в глубокое кожаное кресло у холодного, чистого камина. Закрыла глаза.

Всё кончилось. Павел — за решёткой. Виктория — тоже. Наследство оформлено. Долги, свои и чужие, закрыты. Кровь сошла с губ, синяки зажили. Жизнь, настоящая, её собственная жизнь, только начиналась. И начиналась она здесь, в этом чужом, но теперь её доме.

Она вспомнила тот день. Больничную палату. Запах болезни и отчаяния. Хриплый шёпот умирающей женщины: «Если сделаешь всё, как я скажу, больше никогда не будешь работать санитаркой». Тогда эти слова казались бредом, галлюцинацией отчаяния. А теперь… теперь это была реальность. Странная, невероятная, но реальность.

Она открыла глаза, посмотрела на каминную полку, где стояли какие-то старые, красивые книги. Жизнь дала ей шанс. Вернее, Ирина Клюева, своим последним волеизъявлением, вырвала её из колеи и бросила на другой, незнакомый берег. И она, Мирослава, не собиралась растрачивать этот шанс впустую.

Дом она оставила себе, но жила там редко, предпочитая более камерную, современную квартиру в центре. Клиника работала как часы, управляющие, видя её честность, трудились добросовестно. Она контролировала финансы, изучала отчёты, но в оперативные вопросы не лезла, понимая, что пока не разбирается достаточно.

Часто, в тишине вечера она вспоминала о Павле. Простила ли она его? Нет. Прощение было не для таких поступков. Но и ненависти, той всепоглощающей, что горела в его глазах, она не чувствовала. Только холодное, отстранённое равнодушие. Павел Руднев остался в прошлом, вместе с той старой жизнью, где она мыла полы, стирала чужое бельё и жила впроголодь, от зарплаты до зарплаты. Он стал частью кошмара, который закончился.

Осенью Мирослава подала документы и поступила на заочное отделение университета, на факультет психологии. И в тот же день, после небольшого праздника на кухне новой квартиры, она снова поехала в тот дом.

Вошла, прошла по знакомым комнатам, поднялась наверх. Остановилась у двери в спальню, потом решительно вошла. Села на край большой кровати, покрытой покрывалом, и посмотрела на фотографию.

— Ирина Сергеевна, прошёл год, — сказала она вслух. Голос не дрожал. — Я справилась. Научилась жить с этим наследством. Не растратила, не обезумела от денег. Павел сидит, отбывает срок. Виктория тоже. Всё, как вы хотели. Спасибо вам. За доверие. За шанс.

Она встала, поправила рамку с фотографией, вышла из комнаты и закрыла дверь тихо, аккуратно, как будто боялась разбудить чей-то сон.

Жизнь продолжалась. Без мести. Без ненависти. Без страха. Просто жизнь. Со своими новыми заботами, учёбой, тихими вечерами с книгой, редкими, но искренними встречами с новыми знакомыми. И это — спокойная, честная, осмысленная жизнь — было, пожалуй, лучшим, что она могла сделать. Жить достойно. Помня о женщине, которая, умирая, отдала ей всё, что имела, в обмен на обещание справедливости.

Ирина Клюева победила. Умом. Холодным, смертельным расчётом. И странной, последней верой в то, что справедливость — не абстракция, а её можно организовать, спланировать, как бизнес-план, и доверить исполнение случайной, честной девушке.

Павел Руднев заплатил. Заплатил сполна за каждую подмешанную дозу яда, за каждую сладкую ложь, за каждую секунду, когда смотрел, как умирает женщина, доверявшая ему. Его платёж растянулся на двадцать два года тюремного времени.

А Мирослава Вавилова получила шанс. Неподготовленная, испуганная, вышедшая из самых низов. И этот шанс, она использовала правильно.