– Что вы делаете в моей квартире? – Испугалась Надя увидев на пороге незнакомца. – Вообще-то, это моя квартира!

Последние пять часов смены Надя думала только об одном: о тишине. О той густой, безразличной тишине, что наполняет квартиру, когда за дверью остается весь мир. Когда не слышно гудящих в венах после ночного дежурства нервов, неловких шуток коллег и натужного гула больничных коридоров. Она мечтала о тишине как о месте, куда можно спрятаться.

Лифт в её панельной девятиэтажке снова не работал. Она вздохнула, машинально потрогала в кармане куртки связку ключей — один от двери, второй от почтового ящика, маленький, никелированный, от маминого старого комода, который она так и не решилась выбросить. Поднималась медленно, прислушиваясь к знакомой симфонии дома: скрип ступенек на третьем пролете, чей-то телевизор за стеной, доносящийся с пятого этажа запах жареного лука.

Её этаж. Длинный, слабо освещенный лампочкой в конце коридор. Под ногами скрипел старый линолеум. Она уже достала ключи, подняла голову и замерла.

Из-под её двери, из-под той самой двери с потертой наклейкой от забытого курорта, узкой золотой полоской падал на пол свет.

Сердце ёкнуло, сделав в груди одну глухую, тяжёлую стукну. Может, забыла? Нет, она помнила отчетливо: утром, в спешке, в полутьме, щелкнуть выключателем и выдернуть вишку из розетки. Она всегда так делала. Глаза сами полезли вверх, на номер квартиры — «44». Её номер. Её дверь.

А под дверью лежала чужая обувь. Большие, мужские ботинки, грубые, в грязных разводах от снега. Они стояли рядом с её аккуратными балетками, заняв всё пространство перед порогом.

Тишины не было. Из-за двери доносился приглушенный, но уверенный мужской голос, басовитый смех и хлопок открываемой банки. Звук был настолько обыденным, настолько домашним, что от этого стало ещё страшнее.

Надя судорожно сжала ключи в кулаке, острые грани впились в ладонь. Это боль, это реально. Она не спит. Она медленно, как в плохом сне, вставила ключ в замочную скважину. Металл скрипнул, щёлкнул. Механизм повернулся с привычным, громким в тишине коридора, звуком.

Она толкнула дверь.

Теплый, насыщенный запах жилья, в котором жили не она, обрушился на неё. Запах жирной еды, дешевого табака и чужого парфюма. В прихожей, на её вешалке, висела чужая кожанка. На полу валялся рюкзак.

Из гостиной вышел мужчина. Лет тридцати, в поношенных трениках и просторной футболке. В одной руке он держал банку с пивом, в другой — смартфон. Он был здесь как хозяин. Увидев Надю, он не вздрогнул, не удивился. Он лишь приподнял бровь, сделал большой глоток и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Что вы делаете в моей квартире? — голос Нади прозвучал чужим, тонким, сдавленным от ужаса.

Мужчина усмехнулся. Не зло, а скорее с чувством превосходства, как взрослый смотрит на расшумевшегося ребенка.

— Вообще-то, — произнёс он медленно, растягивая слова, — это моя квартира.

Он подошел ближе. Надя невольно отступила на шаг, упершись спиной в косяк. Он был выше и шире её, и его уверенность заполняла всё пространство узкой прихожей.

— Что вы несете? Выйдите немедленно, или я вызову полицию! — попыталась она придать голосу твердости, но он предательски дрогнул.

Мужчина покачал головой, будто сожалея. Он лениво потянулся к полке у зеркала, где у Нади всегда лежали счета и рекламные листовки. Он взял оттуда стопку бумаг, аккуратно сложенных в прозрачный файл. Не торопясь, вытащил один лист и протянул её ей.

— Вызывай, — сказал он просто. — Только толку ноль. Всё по закону. Смотри.

Надя взяла лист дрожащими пальцами. Бумага была плотной, официальной. Вверху — шапка: «Договор дарения». Мелькали строчки: «даритель», «одаряемый», «объект недвижимости». Адрес. Её адрес.

И внизу. Подпись. Размашистая, небрежная, но до боли знакомая. Та самая, что она ставила в школьных дневниках, на заявлениях о приеме на работу, на поздравительных открытках. Её подпись.

Рядом с ней — другая, мужская, незнакомая. А в графе «одаряемый» было вписано имя: «Сергеев Сергей Викторович».

В глазах поплыли темные пятна. Звуки из гостиной — теперь уже телевизор — стали отдаленными, как из-под толщи воды. Она подняла глаза на мужчину, на этого Сергея. Он смотрел на неё с холодным, изучающим любопытством.

— Как? — выдавила она шёпотом. — Это подделка…

— Оригинал, — перебил он. — Зарегистрирован. Квартира моя. Так что это я сейчас, по-хорошему, спрашиваю: что ты делаешь в моей квартире, Надежда?

Он назвал её по имени. От этого стало ещё холоднее.

В дверном проеме в гостиную появилась тень. На пороге стояла её тетя Людмила, сестра отца. В махровом халате, с чашкой в руках. На её лице не было ни удивления, ни стыда. Только раздражение, словно ей помешали смотреть сериал.

— Ну, договорились там? — буркнула она, обращаясь к Сергею. — Света, что ли, не видишь? В прихожей темно как в склепе.

Она щелкнула выключателем. Резкий свет ударил Наде в глаза. В этом свете она увидела всё: свои тапочки, сдвинутые в угол, чужую куртку на её крючке, теткины тапочки у порога кухни.

И в этот момент из глубины квартиры, из комнаты, которая была маминой, а потом просто пустовала, донёсся властный, привычный командовать голос её дяди Виктора, мужа Людмилы.

— Сергей! Иди сюда, помоги диван передвинуть! Надо здесь нормально расположиться.

Сергей, не сводя с Нади взгляда, крикнул в ответ:

— Сейчас, пап!

Он выхватил у неё из ослабевших пальцев договор.

— Вот что, Надежда. Тебе надо собрать свои вещи. Что нужно по-быстрому. А потом мы определим, как ты будешь дальше выписываться. Не переживай, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла, — семья не бросит. Устроим как-нибудь.

Он развернулся и ушёл в гостиную, к отцу. Тетя Люда вздохнула и поплелась на кухню, хлопнув дверцей холодильника.

Надя осталась стоять одна в центре прихожей, на своём, на чужом теперь пороге. Ключи всё так же мертво лежали в её руке. Звонок в полицию… Кому звонить? Ей показали бумагу с её подписью.

Она медленно обернулась и посмотрела в маленькое зеркало, висевшее над полкой. В нём отражалось бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Лицо чужой женщины в её же прихожей.

Тишины, о которой она так мечтала, не было. Её квартиру заполнил гул чужой, уверенной в своей правоте жизни. И ключ в её руке был уже не ключом от дома. Он был ничем. Просто холодным куском металла.

Она не помнила, как вышла на лестничную площадку. Дверь за её спиной мягко, но уверенно закрылась, щёлкнув язычком замка. Этот звук поставил точку. Теперь она была снаружи. В холодном, пропахшем пылью и сыростью подъезде. Ключ в её руке больше ничего не открывал.

Надя прислонилась к стене, холодная штукатурка забрала остатки тепла из спины. Из-за двери доносились приглушенные голоса, перемещение мебели, чей-то смех. Её мир сузился до этого клочка грязного линолеума под ногами.

Мысли метались, не находя выхода. Полиция? Но он показал бумагу. Её подпись. Знакомые, до ужаса знакомые закорючки. Как? Когда? В голове была пустота, белый шум паники.

И вдруг, будто молния в кромешной тьме, вспышка памяти. Не документ целиком. Нет. Обрывок. Другой звук — не громкий смех за дверью, а тихий плач. Не свет от чужой лампы, а тусклые свечи. Запах не жареной пищи, а воска и спёртого воздуха. Поминки.

Год назад. Эта же квартира, но переполненная другими людьми. Тяжелый, густой воздух, пропитанный горем и неловкостью. Шёпот. Тарелки с бесконечными салатами на столе. Мама. Её больше не было.

Надя стояла тогда у окна в этой самой комнате, глядя в темноту, не в силах поверить, что мир может так просто, так буднично продолжаться. К ней подошел дядя Виктор. Не в кожанке, как сегодня у Сергея, а в тёмном, чуть помятом костюме. Его лицо было одутловатым от усталости и, как ей тогда казалось, искренней скорби. Он положил тяжелую руку ей на плечо.

— Наденька, держись. Тяжело всем. Она была сестрой мне, — голос его звучал хрипло, проникновенно. Он отвел её в сторону, в мамину комнату, уже пустующую. — Нужно о документах подумать. На наследство. Чтобы избежать проблем, суеты. Ты одна, тебе нельзя с этим тянуть.

Она кивала, не вникая. Слова были далекими, как из-под воды. Она хотела, чтобы все просто ушли и оставили её одну с её горем.

— Я всё улажу, — говорил дядя Виктор, и в его голосе слышалась отеческая забота. — Ты только подпиши кое-что. Формальности. Для отвода глаз, понимаешь? Чтобы налоги лишние не начислили, чтобы квартиру сразу тебе очистить. Я же юриспруденцию немного понимаю.

Он вынул из потрёпанного портфеля не один, а несколько бумажных листов, скреплённых степлером. Сверху что-то было напечатано мелким шрифтом. Она не читала. Читать было невозможно — буквы плясали перед глазами от слёз и бессонных ночей.

— Где? — прошептала она тогда, ища взглядом место для подписи.

— Внизу, вот здесь, родная. И здесь ещё. И на этом листочке, это приложение. Всего три штуки.

Его большой палец, с обгрызенным ногтем, тыкал в поля. Ручка, которую он ей протянул, была чужой, дешёвой, синей. Она машинально вывела свою подпись. Один раз. Второй. В третий раз рука дрогнула, и закорючка вышла кривой, неровной. Она даже не взглянула на неё.

— Молодец. Теперь всё будет правильно, — дядя Виктор быстро, почти выхватив, забрал подписанные листы, аккуратно сложил их в портфель. — Не думай сейчас об этом. Иди, гости там. Мы всё уладим.

Он обнял её за плечи, и этот жест тогда казался единственной опорой в рушащемся мире. А потом ушёл, плотно прикрыв за собой дверь в комнату.

Теперь, стоя у закрытой двери своей квартиры, Надя с болезненной ясностью видела тот момент. Не «бумажку». Не «формальность». А несколько листов. Договор. Возможно, заявление. И что-то ещё. «Приложение». Ловкий фокус, разложенный на части, чтобы не вызывать подозрений. И его торопливое движение, когда он забрал документы, не дав ей и секунды передумать или просто вздохнуть.

Её использовали. Использовали её горе, её опустошение, её доверие. Они притворились опорой, чтобы выдернуть её из-под неё же самой.

Внутри что-то надломилось. Шок начал отступать, и на его место медленно, подобно ледяной воде, заполняющей лёгкие, пришло осознание масштаба предательства. Это не грабёж. Это — расчётливая, спланированная операция. Проведённая под маской родственных объятий.

Ступни затекли от холода и недвижимости. Надя оттолкнулась от стены. Она не могла стоять здесь вечно. Но куда идти? Вниз, на улицу? Была глубокая ночь. Сумка с ночной смены тянула плечо. В ней — стетоскоп, смена белья, термос. И всё.

Она посмотрела на дверь. Её дверь. Внутри были её фотоальбомы, мамины письма, её одежда, её книги. Её прошлое и настоящее. И её будущее, которое теперь кто-то грубо передвигал, как мебель.

Шаг за шагом, как автомат, она спустилась на первый этаж. Вышла в ночной двор. Фонарь освещал пустые качели и заледеневшую песочницу. Она села на холодную лавочку у подъезда. Руки сами потянулись к телефону в кармане куртки.

Кого звонить? Подруг? Сказать что? «Меня выгнали из квартиры»? Звучало как бред. Коллегам? Создавать проблемы. Она всегда была тихой, решающей свои вопросы сама. Теперь этот принцип обернулся против неё.

Палец сам нашел в списке контактов номер, который она не набирала месяцами. «Тётя Люда». Она нажала кнопку вызова.

Сигналы шли долго. Наконец, послышались щелчки, и в трубке раздался тот самый раздраженный голос.

— Надя? Чего звонишь-то? Уже ушла?

— Тётя Люда… Что происходит? — голос Нади сорвался на шепот. — Вы… вы что делаете в моей квартире?

— В нашей, милая, в нашей, — поправила её тётя, и в её тоне не было ни капли смущения. — Витек всё объяснил. Документы там правильные. Серёже жениться надо, ему жилье нужно. А ты одна, девать себя некуда. Снимёшь комнатку, или в общежитии медсестринском местечко найдёшь. Ты же не пропадёшь.

— Но это моя квартира! Мама мне её оставила!

— Мама-то оставила, а жизнь, детка, вносит коррективы, — отрезала тётя Люда. — Не будь эгоисткой. Семья — это главное. Мы же не на улицу тебя выгоняем. Разберёмся. Ты лучше приходи завтра, свои тапочки и зубную щётку заберёшь. И ключ сдашь, а то пришлось замок новые вызывать, старый сменили. Наш Серёжа безопасность любит.

В трубке послышались голоса — дядя Виктор что-то спрашивал на заднем плане.

— Ладно, мне некогда, у нас тут дела, — бросила тётя Люда. — И не делай из мухи слона. Всё по-семейному.

Связь прервалась.

Надя опустила телефон. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. «По-семейному». Словно красный раскаленный металл, эти слова прожигали сознание. Значит, так. Они все в сговоре. Дядя, тётя, Сергей. Они считали это нормальным. Они действительно верили, что имеют на это право.

Она подняла голову и посмотрела на тёмный прямоугольник окна своей — нет, уже не своей — гостиной. Там горел свет. Там была жизнь, которой она не давала разрешения. Жизнь, которая въехала на её место, пока она оплакивала мать и подписывала «бумажки для отвода глаз».

Острая, животная тоска сменилась чем-то другим. Холодным и твёрдым. Страх никуда не делся, он сжался комком в желудке. Но поверх него, тонким, хрупким, но острым, как лезвие, возникло другое чувство. Не желание сдаться. А ясное, безоговорочное понимание: они враги. Не неприятные родственники, а враги, захватившие её территорию. И действовать нужно соответственно.

Она медленно поднялась с лавочки. Ноги были ватными, но они держали. Она сделала первый шаг, потом второй, отрываясь от места своего поражения.

Ей нужен был план. Ей нужен был человек, который говорил бы не на языке «семейных ценностей», а на языке фактов, законов и доказательств. Ей нужен был адвокат.

Но сначала — где-то пережить эту ночь. Отель? Деньги из зарплаты, которую ждали только через неделю. Подруга? Унижаться, объяснять…

Надя застегнула куртку на все пуговицы, спрятала руки в карманы и твердым шагом, не оглядываясь на светящееся окно, пошла к воротам двора. Ветер усилился, пронизывая насквозь. Но этот холод был теперь и снаружи, и внутри. Он отрезвлял.

Она шла по спящим улицам, и в голове, поверх гула отчаяния, начал выстраиваться чёткий, пусть ещё смутный, список. Первый пункт: выжить эту ночь. Второй: найти юриста. Третий: понять, что же она всё-таки подписала тогда, в день похорон.

И последний, самый главный пункт, который возник сам собой, как инстинкт самосохранения: вернуть своё. Во что бы то ни стало.

Сумка с ночной смены, которую Надя тащила за плечом, внезапно стала непереносимо тяжелой. Каждый шаг по промёрзшему асфальту отдавался глухой болью в висках. Мысли о хостеле или дешёвой гостинице разбивались о суровую арифметику: последние деньги на карте — чуть больше трёх тысяч. Их могло хватить на пару ночей, но дальше? Она машинально проверяла карманы куртки, будто надеясь найти там забытую купюру или чудо.

Чудом оказался телефон. Он завибрировал в руке, заставляя вздрогнуть. На экране горело имя: «Света, работа». Коллега по больничному посту, делившая с ней ночные дежурства. Надя почти никогда ни с кем не сближалась, но со Светланой их связывало молчаливое понимание, типичное для людей, которые вместе встречают рассветы в палатах с тяжёлыми больными.

Надя приняла вызов, не в силах выдавить приветствие.

— Надь, привет! Ты где? — в трубке звучал встревоженный, но бодрый голос. — Я только с вечерней смены, заскочила в отдел кадров, а там твоё заявление на отгул сегодняшний лежит. Всё в порядке? Не заболела?

Этот простой вопрос о благополучии, заданный нормальным, человеческим тоном, стал последней каплей. У Нади перехватило горло. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался сдавленный, неконтролируемый звук, нечто среднее между всхлипом и кашлем.

— Надя? Надя, ты где? Что случилось? — голос Светланы мгновенно сменился с беспокойного на серьёзный, деловой. — Говори адрес. Сейчас.

Через двадцать минут у подъезда забултыхахал старенький красный хэтчбек Светланы. Она, не расспрашивая, помогла уложить сумку на заднее сиденье, усадила Надю рядом с собой, включила печку на полную мощность. В машине пахло кофе, антисептиком и мятной жвачкой.

— Веди меня, — просто сказала Светлана, глядя прямо на дорогу.

Надя молчала почти всю дорогу, глядя в тёмное окно на мелькающие фонари. Слова путались, события казались нелепыми даже в её собственной голове. Но она начала говорить. Медленно, сбивчиво, с долгими паузами. О смерти мамы. О бумажках, подписанных в тумане горя. О сегодняшнем возвращении. О чужих ботинках. О дяде Викторе, тёте Люде и Сергее. О договоре дарения со своей же подписью.

Светлана не перебивала. Лишь изредка она тихо, но отчётливо цокала языком, когда Надя доходила до особенно циничных моментов в рассказе родни. Она не говорила «я же тебя предупреждала» или «ну как же так можно». Она просто слушала.

— Всё, — выдохнула Надя, когда машина уже подъезжала к панельной пятиэтажке на окраине, где Светлана снимала однокомнатную квартиру. — Я не знаю, что делать.

— Сперва — чай, — отрезала Светлана. — Крепкий, сладкий. Потом — сон. А утром будем думать.

Её квартира была крошечной, но уютной. Заваленный бумагами уголок под ноутбук, книжная полка до потолка, на кухонном столе — стопка медицинских журналов. Она без лишних слов расстелила на раскладном диване свежее бельё, дала Наде свою футболку и спортивные штаны.

— Умывайся, переодевайся. Ванная там. Полотенце чистое висит.

Тёплая вода, простые бытовые действия — чистка зубов чужой щёткой из новой упаковки, умывание — немного привели Надю в чувство. Вернувшись в комнату, она увидела на столе два steaming mug крепкого чая и тарелку с бутербродами.

— Ешь, — скомандовала Светлана. — Голова на пустой желудок не работает.

Они пили чай молча. Потом Светлана отодвинула свою кружку и уперлась подбородком в сложенные руки.

— Так. Договор дарения. Ты его в глаза не видела, только подпись свою?

— Да. Он… Сергей, тот мужчина… он мне показал только последнюю страницу. Где подписи.

— Значит, оригинала у тебя нет. А копия с регистрации в Росреестре?

— Какая копия? Я ничего не регистрировала!

— А они — вполне могли, — Светлана хмурилась. — Если документ оформлен правильно, его можно зарегистрировать и без тебя, если у них на руках было твоё нотариальное согласие или… ну, в общем, варианты есть. Завтра первым делом нужно идти к юристу. Не к любому, а к тому, кто по жилищным спорам и мошенническим схемам. У меня есть контакт. Девчонка, с которой институт заканчивала. Она сейчас в хорошей конторе, но я позвоню, объясню ситуацию. Думаю, она согласится взять первичную консультацию если не бесплатно, то за символические деньги.

— Свет… я не знаю как тебя благодарить, — голос Нади снова задрожал, но теперь не от страха, а от неожиданной, острой благодарности.

— Благодарить будешь, когда квартиру назад получишь, — Светлана махнула рукой. — А теперь ложись спать. Глаза у тебя, как у побитой собаки.

Надя не стала спорить. Она укрылась одеялом, и только теперь, в безопасности и тепле, тело начало содрогаться от нервной дрожи, которую она сдерживала все эти часы. Она смотрела в потолок, и в голове, как на плёнке, прокручивались сцены.

Не только сегодняшние. Всплывали другие моменты, на которые раньше не обращала внимания. Как дядя Виктор несколько лет назад настойчиво интересовался, не хочет ли она продать квартиру и переехать в новостройку, «пока молодые, кредит можно потянуть». Как тётя Люда постоянно вздыхала, что «Серёже нашему негде детей растить, хоть в общежитии прописывайся». Как на последнем семейном празднике, ещё при маме, они все говорили о том, какая Надя молодец, самостоятельная, «все у неё самой получится». Это звучало как похвала, но теперь отдавало зловещим смыслом: «Она справится, её не жалко».

Они готовили это. Долго и терпеливо. А она, наивная, считала их просто несколько навязчивыми, но семьёй. Горе и опустошение после смерти мамы стали для них идеальной питательной средой, чтобы нанести последний, решающий удар.

Утром Светлана ушла на дневную смену, оставив Наде ключи, еду и распечатанный адрес юридической фирмы с пометкой «Екатерина Р. Жди звонка до 11:00».

В десять тридцать телефон Нади действительно завибрировал. Незнакомый женский голос, чёткий и спокойный, представился:

— Надежда? С вами говорит Екатерина Романовна, коллега Светланы. Мне передали кратко о вашей ситуации. Если вы свободны, предлагаю встретиться сегодня в три часа у меня в офисе. Первичную консультацию проведём безвозмездно.

— Да, конечно! Я буду, спасибо! — почти выпалила Надя.

— Хорошо. Жду. И, Надежда, — голос юриста на другом конце провода слегка смягчился, — возьмите с собой все документы, которые у вас есть на квартиру. И паспорт. И постарайтесь вспомнить все детали того дня, когда подписывали бумаги. Любые мелочи.

Офис находился в деловом центре, не самом пафосном, но солидном. Екатерина Романовна оказалась молодой женщиной в строгом костюме, с внимательным, проницательным взглядом. Она выслушала Надю ещё раз, уже более подробно, задавая уточняющие вопросы.

— Вы говорите, подписывали несколько листов. Помните, как они выглядели? Были это просто белые листы А4 или у них были жёлтые корешки, голограммы?

— Я… Я не помню. Было темно в комнате, и я почти не смотрела. Кажется, просто белые… — Надя чувствовала себя виноватой за свою невнимательность.

— Ничего, — юрист сделала пометку в блокноте. — А дядя говорил о налогах, об «очистке» квартиры. Это могла быть уловка, чтобы вы не задумывались о сути документа. Часто мошенники используют термины «дарственная», «завещание», «отказ от доли» как синонимы в разговоре, чтобы запутать человека.

Она взяла у Нади свидетельство о праве на наследство и свой паспорт, на несколько минут вышла из кабинета. Вернулась с распечаткой.

— Я сделала запрос в Росреестр. Данные открытые, — она положила листок перед Надей. — Смотрите. Квартира по адресу [адрес Нади]. Право собственности зарегистрировано на Сергеева Сергея Викторовина на основании договора дарения от [дата, которая шла через две недели после похорон]. Даритель — вы.

Надя смотрела на официальную выписку, и каждый символ в ней жёг глаза.

— Что теперь? Это всё? Всё кончено?

— Нет, — ответила Екатерина твёрдо. — Это только начало. Договор зарегистрирован, это факт. Но его можно оспорить в суде. Основания: совершение сделки под влиянием обмана или злонамеренного соглашения представителя одной стороны с другой стороной. Проще говоря — мошенничество с использованием вашего тяжёлого психологического состояния. Но для этого нужны доказательства.

— Какие доказательства? У меня же ничего нет!

— Есть вы. Ваши показания. Но суду нужны факты. Вспомните, кто ещё был в квартире в тот день, кроме вас и дяди? Кто мог видеть, как вы подписывали бумаги, в каком состоянии вы были?

Надя напряжённо думала. Поминки. Десятки людей, мелькающие лица.

— Было много родни… соседи… Коллеги мамы. Все приходили-уходили. В маминой комнате, где мы подписывали, нас никто не видел. Дядя специально закрыл дверь.

— Стандартно, — констатировала юрист. — Попробуем другой путь. Договор дарения недвижимости обычно требует нотариального удостоверения. Либо — простой письменной формы, но тогда его регистрируют в Росреестре, как в вашем случае. Значит, они сами подавали документы на регистрацию. У вас есть среди родственников, общих с дядей, кто мог бы вам сочувствовать? Кто мог бы ненароком узнать у дяди или у Сергея, как они всё «быстренько оформили», «у какого нотариуса были», «не дорого ли встала регистрация»? Любая техническая деталь может стать зацепкой.

Надя покачала головой. Вся родня со стороны отца, а значит и дяди Виктора, казалась ей теперь монолитной стеной.

— Не знаю. Все они… они все, наверное, на его стороне.

— Хорошо. Тогда третий вариант, самый сложный, но часто самый эффективный в таких «семейных» делах, — Екатерина отложила ручку и посмотрела Наде прямо в глаза. — Нужно создать для них дискомфорт. Показать, что вы не сдались и готовы бороться. Направить им официальную претензию с требованием расторгнуть договор и освободить жилье. Скорее всего, проигнорируют. Но это будет первый шар к суду. Параллельно нужно искать свидетелей, которые могут подтвердить ваше состояние после смерти матери, или… или какие-то старые конфликты, долги, любые факты, которые доказывают корыстный умысел дяди. Встречались ли раньше попытки вынудить вас или вашу маму к каким-то действиям с квартирой?

И тут, как молния, в памяти Нади вспыхнул образ. Не дяди. Тёти. Тёти Люды. Год или два назад. Она заскочила к ним на минутку передать что-то от мамы. Дядя Виктор был в отъезде. Тётя Люда, уже изрядно выпившая, сидела на кухне и плакала в голос, жалуясь на жизнь. На какую-то крупную сумму, которую Виктор проиграл в карты. На то, что «сестра твоя мать могла бы и помочь, у неё же эта квартира свободная, могла бы под залог отдать, мы бы отдали…».

Надя тогда смутилась, поскорее ушла и старалась не думать об этом. Маме она, конечно, ничего не сказала.

— Было кое-что… — нерешительно начала она. — Кажется, у дяди были долги. А тётя говорила о том, что мама могла бы помочь деньгами под залог квартиры.

В глазах Екатерины Романовны блеснул острый, заинтересованный огонёк.

— Вот это уже серьёзно. Это — мотив. Нужно копать в эту сторону. Любые разговоры, любые намёки. Спросите у соседей, у общих знакомых. Возможно, дядя не скрывал своих финансовых проблем. Это может стать козырем.

Она составила для Нади план действий на ближайшие дни: написать претензию, начать обзванивать старых знакомых семьи, попробовать поговорить с кем-то из наиболее адекватных родственников, пусть и дальних.

— И главное, — сказала юрист на прощание, — перестаньте винить себя. Вы стали жертвой не своей глупости, а чужой подлости, помноженной на ваше горе. Теперь вы — не жертва. Вы — сторона, готовящаяся к войне. Войне за своё имущество. Настрой должен быть соответствующим.

Выйдя из офиса, Надя не почувствовала облегчения. Над ней нависла гора работы, поисков, неизвестности. Но внутри, там, где ещё вчера была лишь ледяная пустота и паника, теперь тлела крошечная, но настоящая искра. Искра гнева. Искра решимости.

Она достала телефон и нашла в контактах номер, который прежде вызывал лишь скуку и легкое раздражение. Номер двоюродной сестры, дочки другой сестры её отца, с которой они виделись раз в пять лет на поминках. Алёна. Она работала бухгалтером и всегда любила посплетничать. Возможно, она что-то слышала.

Надя набрала номер. Сердце бешено колотилось. Это был её первый выстрел в этой войне.

— Алёна, привет, это Надя. Да, давно не общались… Слушай, мне нужен совет. Ты случайно не знаешь, у дяди Вити в последнее время с финансами всё в порядке? Просто странный разговор подслушала…

Гудки в трубке казались бесконечными. Надя стояла у окна в крошечной комнатке Светланы, сжав телефон так, что костяшки пальцев побелели. Каждый гудок отдавался в виске чётким ударом. Она уже почти решила, что Алёна не поднимет, когда послышались щелчки, и на том конце возник нерешительный, сонный голос.

— Алло? Надя? Ого, давненько не звонила… Что случилось? — в голосе двоюродной сестры сквозь дружелюбие пробивалась настороженность. Они не были близки.

— Привет, Алён… Извини, что так внезапно. Я… мне нужен совет. Как бы к тебе обратиться… — Надя старалась, чтобы голос звучал максимально естественно, почти светски. — Ты помнишь, у дяди Вити были какие-то проблемы с деньгами? Не так давно?

В трубке воцарилась тишина, такая долгая, что Надя подумала, связь прервалась.

— Алёна?

— Я здесь… — голос сестры стал тише, осторожнее. — Надь, а тебе-то это зачем? Что-то произошло?

«Держись, — пронеслось в голове Нади. — Не вываливай всё сразу». Она сделала глубокий вдох.

— Да так… Разговор странный подслушала. Будто бы он кому-то должен, и крупно. А у меня сейчас… свои финансовые вопросы, думала, может, обратиться к нему, если он в долгах, то и мне поможет. Но теперь сомневаюсь.

Ещё одна пауза. Надя слышала, как на том конце вздыхают.

— Слушай, Надюх… Я не в курсах. Мы с ними не так часто общаемся. Но… — Алёна понизила голос почти до шёпота. — Пару месяцев назад, на дне рождения у бабушки Нюры (общая троюродная бабушка, о которой все давно забыли), дядя Витя был сам не свой. Сидел мрачный. И тётя Люда что-то шипела на него в коридоре. Я мимо шла, урывки слышала… Про «долг неотданый», про то, что «опять казино», и что «сестра твоя покойная хоть бы помогла, а теперь и спросить не с кого»… Мне стало неловко, я быстрее прошла.

Кровь ударила Наде в виски. «Казино». «Сестра покойная». Все сходилось.

— Понятно… — выдавила она. — Спасибо, Алён. А… а ещё что-нибудь? Может, с кем-то он конфликтовал из-за денег?

— Надя, — голос Алёны стал твёрже. — Что на самом деле случилось? Это же не про твой кредит. Они тебе что, денег должны?

Надя закусила губу. Сказать правду? Взять в союзники? Но Алёна была частью этой большой, разветвлённой семьи. Её родители могли быть на стороне дяди.

— Они… они заняли у меня квартиру. Временно. А теперь не отдают, — полуправда вышла сорвавшейся и неубедительной.

— Как это — заняли квартиру? — Алёна явно не поняла. Но почувствовав, что лезет в опасные дебри, поспешила отступить. — Знаешь что, я правда не в курсе. Мама моя говорит, с дядей Витей лучше дела не иметь, он человек тёмный. Больше я ничего не знаю. Удачи тебе…

Связь оборвалась. Алёна предпочла не ввязываться. Это было поражение, но не полное. У Нади теперь был факт. Разговор, свидетелем которого стала Алёна. И ключевое слово — «казино».

Следующие два дня превратились в тягостную рутину следствия. По совету Екатерины Романовны Надя составила и отправила заказным письмом с уведомлением официальную претензию на имя Сергеева Сергея Викторовина с требованием в десятидневный срок расторгнуть договор дарения, заключённый обманным путём, и освободить жилое помещение. Это был необходимый формальный шаг перед судом.

Она звонила старым соседям. Одни, узнав, в чём дело, бурчали «сами разбирайтесь» и клали трубку. Другие смущенно говорили, что ничего не знают. Лишь одна, пожилая Анна Ивановна с первого этажа, с которой мама Нади иногда пила чай, вздохнула в трубку:

— Деточка, твой дядюшка… Он к вашей мамочке после смерти твоего папы частенько наведывался. Будто совета просил по бизнесу, а сам, я гляжу, квартиру так и пялит глазами. Мама твоя, добрая душа, отшучивалась. А потом, года два назад, к вам какой-то тип подозрительный приходил, крепкий такой, в спортивном костюме. С дядей твоим на лестнице о чём-то говорили. Я мусор выносила, слышала обрывки: «сроки», «проценты», «заложи что угодно». Мне не понравилось, маме твоей потом говорила. Она махнула рукой: «Витя своё как-нибудь утрясёт». Видно, не утряс…

Звонок Надиному телефону раздался вечером второго дня. Неизвестный номер. Но Надя уже знала, чей он. В груди всё сжалось в холодный ком.

Она приняла вызов, не здороваясь.

— Ну что, племянница, бумажку свою мы получили, — в трубке гремел знакомый басистый голос дяди Виктора. В нём не было ни капли прежней показной родственности. Только холодная, железная уверенность. — Красиво пишешь, не спорю. «Обманным путём», «незаконно»… Фантазия работает.

— Дядя Витя, — голос Нади, к её удивлению, не дрогнул. Он звучал чужим, ровным, почти бесстрастным. — Верните мне мою квартиру. И мы забудем этот разговор.

— Какую квартиру, Надежда? — он нарочито подчёркивал её полное имя. — Квартира оформлена на моего сына. По всем правилам. Ты сама всё подписала. Или ты уже и не помнишь? Стресс, горе… Может, тебе к врачу обратиться? К неврологу? А то мало ли какие бредовые идеи в голову лезут.

Это была угроза. Тонкая и оттого ещё более мерзкая. Намёк на то, что её можно объявить невменяемой.

— Я была в стрессе, а вы этим воспользовались. Это мошенничество. И я это докажу.

— Докажешь? — дядя Витя фыркнул. — Чем? Словами? У меня на руках документ. Зарегистрированный. А у тебя — истерика и пустые обвинения. Ты думаешь, юристу какому-нибудь заплатила, и он тебе помог? Они все за деньги работают. И у меня, поверь, на хорошего адвоката найдётся. И не на одного. А у тебя что есть? Зарплата медсестры? — Он помолчал, давая словам впитаться. — Слушай сюда, Надя. Я предлагаю тебе по-хорошему. Ты отзываешь свою бумажку-претензию. Пишешь, что ошиблась, передумала. А мы… мы тебе поможем. Денег дадим на съём приличной комнаты. На год вперёд. Чтоб ты не парилась. Или даже на полтора. Семья же, не чужие. Захочешь — устроим тебя в санаторий, отдохнуть, нервы подлечить.

Это было уже не предложение. Это была сделка. Плата за молчание. Отступные.

Чувство гадливости подкатило к горлу. Они не только украли её дом, они теперь предлагали ей подачку, словно нищенке, и считали, что это великодушно.

— Мне не нужны ваши деньги, — отчеканила Надя. — Мне нужна моя квартира.

Голос дяди Вити мгновенно потерял и намёк на притворное добродушие. Он стал низким, шипящим, как у змеи.

— Тогда получай по-плохому. Ты останешься не только без квартиры, но и с испорченной репутацией. Я обеспечу. На работе твоей расскажу, какая ты неблагодарная, психически неуравновешенная, на родню клевещешь. Кто после такого возьмёт на работу медсестрой, а? В полицию заявлю, что ты угрожаешь моей семье. У меня свидетели будут. Ты одна, а нас много. Подумай хорошенько. Срок — до конца недели.

Щелчок в трубке. Он бросил её, не дожидаясь ответа.

Надя опустила руку с телефоном. Тряслась не только рука — дрожала всё тело, мелкой, неконтролируемой дрожью бессилия и ярости. Он был прав в одном: она была одна. Одна против сплочённого, беспринципного клана, у которого были деньги, связи и полное отсутствие совести.

Она посмотрела на экран телефона. Там, среди уведомлений, было одно новое сообщение в Viber от незнакомого номера. Текст был коротким: «Надежда, я знаю про вашу ситуацию с Виктором. Могу рассказать кое-что важное. Если интересно, позвоните на этот номер после 20:00. Маргарита».

Маргарита. Имя мелькнуло в памяти. Маргарита… Бывшая жена дяди Вити. Она развелась с ним лет десять назад, скандально, и с тех пор её имя в семье не упоминали. Говорили, она его бросила, забрав кучу денег. Дядя Витя её люто ненавидел.

Сердце Нади забилось чаще. Не от страха. От азарта. Враги её врага…

Ровно в восемь она набрала номер. Ответили почти сразу.

— Надежда? — голос был женским, низким, с хрипотцой, но твёрдым. — Я Маргарита. Я знаю, что Виктор с сыном и той дурой Людкой выжили вас из квартиры.

— Откуда вы знаете? — осторожно спросила Надя.

— У меня с ним свои счёты. И я слежу за тем, как он ковыряется в своём дерьме. У меня есть на него информация. Долги — не только по картам. У него были проблемы с людьми… серьёзнее. И он тогда пытался вынудить вашу мать, мою бывшую свояченицу, переписать на него долю. Она была умнее, чем кажется, и отказала. Он затаил злобу. После её смерти — идеальный момент.

— У вас есть доказательства? — голос Нади сорвался. — Записи, документы?

— Документов нет. Но есть я. Я могу дать показания о его характере, о его махинациях, о том, как он давил на сестру. И я знаю человека, который может подтвердить его долги перед… небанковскими структурами. Этот человек ему должен, и если его грамотно попросить, он может рассказать, как Виктор хвастался, что «разрулит вопрос с квартирой сестры». Это не прямые улики, но для суда, в совокупности с вашими словами, может создать нужную картину.

— Почему вы хотите мне помочь? — спросила Надя прямо.

В трубке раздался сухой, безрадостный смех.

— Потому что я желаю ему того же, чего и вы: чтобы он получил по заслугам. Только вы хотите вернуть квартиру, а я хочу насладиться его падением. Мои условия: если дело дойдёт до суда, я выступлю. Но анонимно до последнего. И если вы выиграете и вернёте себе жилье, я попрошу вас о небольшой материальной компенсации за помощь. Скажем, пять процентов от кадастровой стоимости квартиры. Это моя цена.

Это была сделка. С чёрного хода. С неожиданным, возможно, опасным союзником. Но у Нади не было выбора. Она парила над пропастью, а Маргарита предлагала ей хлипкую, но единственную верёвку.

— Я должна подумать, — сказала Надя.

— Конечно. Но недолго. Виктор не будет ждать. И ещё один совет, — голос Маргарита стал ещё тише. — Ищите не только его долги. Ищите его слабость. А его слабость — сын. Этот Сергей — его больное место. Всё для Сереженьки. Ударите по сыну — получите реакцию Виктора. Подумайте об этом.

Разговор закончился. Надя сидела в темноте, глядя на свет фонаря за окном. Картина прояснялась и усложнялась одновременно. Появился союзник, но мотивированный местью и деньгами. Появилось направление: давить на Сергея. Но как?

Она взяла чистый лист бумаги и ручку. В центре написала: «ВИТЯ». От него стрелки: «ДОЛГИ (казино, криминал?)», «ЦЕЛЬ — КВАРТИРА», «СЛАБОСТЬ — СЫН (СЕРГЕЙ)». Рядом написала: «МАРГАРИТА (свидетель? корысть)». И внизу, отдельно, обвела в рамку: «АЛЁНА (слышала разговор)», «АННА ИВАНОВНА (соседка, видела кредитора)».

Это была её карта войны. Хлипкая, ненадёжная, но её. Она не была больше просто жертвой, бегущей в темноте. Она стала командиром разбитой армии, изучающей карту местности перед боем.

Она положила ручку и закрыла глаза. Слабость — сын. Сергей. Наглый, уверенный в своей безнаказанности парень, который пил пиво в её гостиной. Что она знала о нём? Почти ничего. Работал где-то менеджером по продажам? Собирался жениться. На ком?

Идея, медленная, как ядовитая змея, начала подниматься из глубин сознания. Если он собирался жениться… а что, если его невеста не в курсе, откуда на самом деле взялась эта шикарная, по меркам молодых, квартира в центре города?

Мысль о невесте Сергея засела в голове Нади колючкой. Это было логично, почти очевидно, но додуматься до этого раньше ей мешали шок и ярость. Свадьба. Молодая семья. Новая квартира. Идеальная легенда, под которую дядя Витя выбил у неё дарственную. Но что, если эта легенда была лишь прикрытием? А если невеста и правда существует, но не знает всей подноготной?

Надя взяла свой старый ноутбук, подаренный мамой на последний день рождения. Она зашла в социальные сети. Страница Сергея была закрыта. Фотографии — только аватарка, на которой он за рулём какой-то иномарки. Друзья скрыты. О семейном положении — ни слова. Он явно не стремился быть на виду.

Но если готовилась свадьба… Девушки любят делиться. Особенно таким. Надя начала методичный, почти детективный поиск. Она вбивала в строку поиска имя и фамилию Сергея в разных вариациях, добавляла слова «свадьба», «невеста», «помолвка». Результаты были скудными: несколько однофамильцев, чужие фотографии.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя приступ бессилия. Она ничего не знала об этой части жизни Сергея. Ни имени девушки, ни того, где они могли пересекаться. В отчаянии она даже попробовала поискать дядю Виктора и тётю Люду. Их страницы были открытыми, но заполненными скупо: парочка фото с шашлыков, репосты патриотических стихов, у тёти Люды — открытка с днём рождения сыну. Ни намёка на предстоящее торжество.

Значит, скрывали. Или невеста была не в теме, и её прятали от лишних глаз до момента, пока квартира не будет окончательно «отмыта» в этой истории.

Нужен был другой подход. Надя вспомнила соседку, Анну Ивановну. Та была живой газетой всего подъезда. Если кто и мог что-то заметить, так это она. Рисковать звонком было нельзя — телефон дяди Вити мог быть на прослушке, а старушка жила в том же доме. Нужно было идти лично, но так, чтобы никто не увидел.

Она дождалась вечера, надела тёмную немаркую куртку и шапку, взяла с собой пакет с яблоками — как бы для визита к старой знакомой. Сердце бешено колотилось, когда она выходила из метро и направлялась к своему, теперь чужому, дому. Она шла, не поднимая головы, боялась увидеть в окне знакомый силуэт.

Анна Ивановна открыла не сразу, посмотрела в глазок, узнала Надю и впустила, озираясь по сторонам.

— Родная, ну ты даёшь! Опасно тут тебе сейчас. Они же могут увидеть! — прошептала она, загородив Надю от входной двери.

— Анна Ивановна, я на минуточку. Спросить хотела. Вы не видели, к Сергею девушка какая-нибудь приходила? Молодая, на невесту похожа?

Старушка нахмурилась, припоминая.

— Девушка… А как же! Видела, видела. Недели две назад, может, три. Высокая, стройная, в рыжей дублёнке такой дорогой. На каблуках. Под ручку с ним шли, сумки из магазина несли. Хорошая девочка, с лица. Улыбалась. Они на твоей… на ихней теперь лестнице остановились, он ей что-то показывал, на дом, значит. Она так восхищённо «ахнула». Я цветы на балконе поливала, слышала.

— Вы не знаете, как её зовут? — едва дыша, спросила Надя.

— Боже упаси! Откуда мне знать? Но… — Анна Ивановна приложила палец к виску. — Машину её видела. Когда она уезжала. За рулём. Маленькая такая, белая, иномарка. А на заднем стекле… наклейка была. Большая. «Best Cat» что ли, а под ней «Любимый питомец». И телефон мелко. Видно, в какой-то ветклинике работает или зоомагазине своём.

Это была зацепка. Машина. Наклейка ветеринарной клиники или зоомагазина. Девушка, возможно, работает с животными.

— Спасибо вам огромное, — Надя искренне сжала морщинистую руку соседки. — Вы мне очень помогли.

— Ты осторожней, дочка. Они люди подлые. От своего не отступятся.

Надя выскользнула из подъезда, как тень, и быстро зашагала в сторону метро. В голове уже строился план. «Best Cat»… Она достала телефон и вбила в поиск. Первая же ссылка — сайт премиального салона груминга для кошек «Best Cat» в центре города. На сайте — информация об услугах, фотографии довольных пушистых клиентов и… страница «Наша команда». Несколько улыбающихся девушек в фирменных футболках. И третья слева…

Высокая, стройная, с открытой улыбкой и шикарными каштановыми волосами. Под фото: «Анастасия, старший грумер».

Анастасия. Настя. Рыжая дублёнка. Дорогой салон. Сергей, видимо, не промахнулся — нашёл девушку с хорошим, стабильным доходом. Или она нашла его, считая перспективным владельца квартиры в центре.

Надя несколько минут просто смотрела на это фото. На лице Анастасии не было ни капли подлости или жадности. Оно выглядело добрым, даже наивным. «Она не знает, — подумала Надя с внезапной уверенностью. — Она не может знать. Иначе бы не улыбалась так на фото».

Идея, возникшая накануне, из абстрактной возможности превратилась в чёткий, хотя и рискованный, план. Нужно было поговорить с Анастасией. Но как? Подойти в салоне? Слишком публично, могут быть свидетели, да и её могут выгнать. Написать в соцсетях? Страница, судя по сайту, была исключительно рабочей, личных аккаунтов Надя не нашла.

Оставался один путь — дождаться её вне работы. Узнать график. Для этого нужно было хотя бы раз позвонить в салон и уточнить, когда Анастасия принимает клиентов.

На следующий день, притворившись потенциальным клиентом, Надя набрала номер «Best Cat».

— Добрый день, у вас запись к грумеру ведётся? Мне к Анастасии, я по рекомендации, — старалась говорить бодрым, светским голосом.

— Добрый день! Да, конечно, Настя работает со вторника по субботу. Завтра у неё с утра два окна свободны, или в пятницу после трёх? — откликнулся милый администраторский голос.

— Пятница после трёх подошло бы идеально! Спасибо! Я позже перезвоню, уточню время, — поспешила закончить Надя.

Значит, завтра четверг. Анастасия работает. Значит, закончит в шесть или семь. Нужно будет караулить её у салона. Это был шаг в неизвестность. Надя понимала, что рискует всем: если Анастасия сразу позвонит Сергею, тот примчится, и история может обернуться скандалом, где Надю выставят сумасшедшей, преследующей его невесту. Но иного выбора не было. Ей нужен был рычаг, слабость. И невеста, обманутая вместе с ней, могла стать таким рычагом. Или, наоборот, союзником.

Весь четверг Надя провела в нервном ожидании. Она перечитывала статьи о признаках мошеннических сделок, консультировалась с Екатериной Романовной в мессенджере, спрашивая, могут ли показания обманутой невесты иметь вес. Юрист ответила сдержанно: «Свидетельские показания о том, что ей представляли ситуацию в ином ключе, могут косвенно подтвердить недобросовестность получателя дара. Но это не гарантия. Риск велик».

Риск. Это слово стало её спутником.

В пять тридцать, надев самые простые и незаметные вещи Надя заняла позицию в небольшой кофейне напротив салона «Best Cat». Через панорамное окно был отлично виден выход. Она заказала капучино, который не могла пить, и уставилась на дверь.

Ровно в шесть десять дверь салона открылась. Первой вышла Анастасия. Она была именно такой, как на фото: высокая, элегантная даже в простой куртке и джинсах, с большой сумкой через плечо. Она что-то весело говорила коллеге, помахала рукой и направилась к парковке, где стояла та самая маленькая белая машина с наклейкой.

Сердце Нади забилось так, будто хотело вырваться наружу. Сейчас или никогда. Она бросила деньги на стол, не дожидаясь сдачи, и выскочила на улицу.

Анастасия уже открывала водительскую дверь.

— Анастасия? — окликнула её Надя, подходя ближе.

Девушка обернулась. Улыбка ещё не сошла с её лица, но в глазах появилось лёгкое вопрошание. «Клиентка?»

— Да, я Анастасия. Мы записывались?

— Нет, я не по поводу кошки. Мне нужно поговорить с вами. Лично. Это касается Сергея, — Надя выпалила это быстро, боясь, что её голос подведёт.

Улыбка на лице Анастасии мгновенно исчезла. Взгляд стал настороженным, изучающим.

— Сергея? А вы кто?

— Я — Надя. Та самая Надя, чью квартиру вам подарили.

Тишина повисла между ними. Анастасия резко отодвинулась, прислонившись к машине. Её лицо побледнело.

— Что вы несёте? Какая ваша квартира? Квартира Сергея. Он её… получил в наследство от дальнего родственника.

— Он соврал вам, — тихо, но чётко сказала Надя. — Квартира была моей. Моя мама оставила её мне. А дядя Сергея, Виктор, пользуясь тем, что я была в шоке после смерти мамы, обманом заставил меня подписать договор дарения на его сына. На вашего Сергея. Вы живёте в квартире, которую у меня украли.

— Это бред! — вырвалось у Анастасии, но в её голосе уже не было уверенности, а лишь паническое отрицание. — Вы… вы сумасшедшая! Сергей сказал, что может быть, какая-то троюродная сестра будет предъявлять претензии из-за зависти! Это вы!

— Проверьте, — Надя вынула из внутреннего кармана куртки сложенную вчетверо бумагу. Это была копия выписки из Росреестра, которую ей распечатала Екатерина Романовна. — Вот официальный документ. Смотрите: даритель — Надежда Р. Это я. Одаряемый — Сергей В. Это ваш жених. Адрес. Всё на месте. Я подала в суд на расторжение этой сделки. И я выиграю. А вы… вы останетесь и без жениха, и с испорченной репутацией, когда все узнают, что ваш брак начинался на ворованной жилплощади.

Анастасия машинально взяла протянутую бумагу. Её глаза бегали по строчкам. Она, видимо, знала паспортные данные Сергея, потому что, найдя их в графе «одаряемый», она резко подняла на Надю взгляд, полный ужаса.

— Нет… Он не мог. Он сказал… Он всё объяснил…

— Он объяснил, что я — завистливая сумасшедшая родственница? — Надя почувствовала, как её собственный страх трансформируется в холодную, почти беспощадную ясность. — Он соврал и вам, и мне. Он и его отец — мошенники. И вы стали их следующей жертвой. Не по деньгам, а по жизни. Ваша свадьба, ваше будущее — всё построено на вранье и воровстве. Хотите ли вы такого мужа? Хотите ли вы жить в квартире, за которую каждую ночь будете вспоминать меня?

Слёзы выступили на глазах Анастасии. Она снова посмотрела на выписку, потом на Надю.

— Что вы хотите от меня? Денег?

— Я хочу, чтобы вы задали Сергею правильные вопросы. Сегодня. Прямо сейчас. Спросите его обо мне. Спросите, кто такая Надя и почему у неё на руках выписка, где она даритель. Не слушайте его оправданий. Включите диктофон на телефоне. И если он скажет хоть слово, которое подтвердит мою правоту… Возможно, тогда мы с вами сможем поговорить как союзницы, а не как враги.

Надя повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она сделала всё, что могла. Теперь очередь была за Анастасией. Теперь слабость — сын и его личная жизнь — была вскрыта. Оставалось ждать, как отреагирует на это сам Сергей и, что важнее, его отец.

Она прошла два квартала, свернула в тихий переулок и только тогда позволила себе прислониться к холодной кирпичной стене. Ноги подкашивались. Из груди вырвался тяжёлый, прерывистый вздох. Она не была создана для таких разговоров, для такого давления. Но сегодня она это сделала. Она ударила точно в цель.

Телефон в кармане молчал. Тишина была оглушительной. Что сейчас происходило в той белой машине? Что слышала Анастасия в трубке? Кричал ли на неё Сергей? Оправдывался ли?

Ответ пришёл через час. Не звонок. Короткое сообщение на неизвестный номер. Всего две строчки: «Вы были правы. Он всё отрицал, но я всё поняла по его голосу. Я не буду с ним разговаривать. Я уезжаю к родителям. Делайте что хотите. И… простите».

Надя закрыла глаза. Это была не победа. Это была первая трещина. Трещина в монолите лжи, который построили её родственники. Теперь эта трещина должна была дойти до самого основания. До дяди Вити. И Надя почти физически чувствовала, как из той трещины вот-вот хлынет ярость.

Тишина после сообщения Анастасии длилась недолго. Уже на следующее утро телефон Нади разорвался от звонков. Сперва с неизвестного номера, потом с номера тёти Люды, затем снова с неизвестного. Надя отключила звук, наблюдая, как экран то и дело вспыхивает синим светом. Она пила чай у Светланы на кухне, и её руки не дрожали.

— Похоже, твой выстрел достиг цели, — заметила Светлана, кивая на замолчавший, но тут же вновь загорающийся телефон.

— Они в панике, — тихо ответила Надя. — Значит, невеста была важным звеном. Для статуса. Для отвода глаз. Теперь эта карта бита.

Звонки прекратились к обеду. На смену им пришло одно-единственное смс с номера дяди Вити. Сухое, как уведомление из банка: «Завтра в 18:00. Ул. Садовая, 10, кафе «У Марьины». Приходи. Обсудим всё по-хорошему. Если не придёшь, последствия будут полностью на тебе».

Улица Садовая, 10. Это был дом бабушки Нюры, той самой старой, дряхлой женщины, в чьей трёхкомнатной хрущёвке когда-то выросли и её мама, и дядя Витя. Там теперь собиралась вся многочисленная родня по отцовской линии на большие праздники. «У Марьины» — это было домашнее прозвище кухни бабушки, где та, Марья, сорок лет проработавшая поваром, и после выхода на пенсию продолжала кормить всех борщом и пирогами. Вызов на «нейтральную», но глубоко семейную территорию. Это была ловушка, наглая и очевидная. Они собирались устроить над ней «семейный суд».

— Не ходи, — категорично заявила Светлана. — Это провокация. Они соберут всех, надавят на жалость, на родственные чувства, вывернут всё так, что ты будешь выглядеть исчадием ада. Устроят показательную порку.

— А если не приду, они скажут, что я сама отказалась от диалога, что я неадекватна и боюсь правды. Они используют это против меня в суде, — Надя смотрела в окно. — Нет, я должна прийти. Но не одна.

Она написала Екатерине Романовне. Юрист ответила быстро: «Ситуация рискованная, но ваша логика верна. Отказ от «примирительной» встречи могут трактовать против вас. Идите. Запишите всё на диктофон. Скачайте любое приложение, которое пишет даже с заблокированным экраном. Ваша задача — не спорить, не оправдываться. Задавать чёткие вопросы и фиксировать их ответы. Спросите прямо: «Дядя Витя, зачем вы заставили меня подписать договор дарения, когда я была в состоянии стресса после смерти мамы?» Спросите: «Сергей, вы знали, что квартира не ваша, когда знакомили с ней невесту?» Их реакция, паузы, агрессия — всё это может пригодиться. Я не могу пойти с вами как адвокат, это неформальная встреча. Но вы можете сказать, что консультируетесь с юристом».

Весь день Надя готовилась как к бою. Она продумывала фразы, училась дышать ровно, представляла себе их лица. Страх грыз её изнутри, но он был уже другим — холодным, собранным, как у солдата перед атакой. Она не должна была расплакаться. Не должна была кричать. Она должна была быть стеной.

Ровно в шестять Надя стояла у знакомого подъезда на Садовой, 10. В груди колотилось сердце, но ладонь, сжимавшая телефон с включённым диктофоном в кармане куртки, была сухой. Она поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру бабушки Нюры была приоткрыта, из неё лился свет и доносился гул голосов.

Она вошла без стука.

В просторной, но убогой гостиной, с советскими стенками и выцветшими коврами, сидели они. Весь цвет родни. Дядя Витя — во главе стола, в отглаженной рубашке, как председатель собрания. Рядом — тётя Люда, с опухшим от слёз лицом. Сергей — мрачный, прислонившись к подоконнику, смотрел в пол. По стенам, на стульях и табуретках, расположились остальные: двоюродные дядья и тётки, пожилые троюродные сёстры, несколько человек, которых Надя видела раз в жизни на похоронах. И в углу, в своём ободранном кресле-качалке, сидела сама бабушка Нюра, маленькая, сморщенная, с тусклыми, ничего не выражающими глазами. Её привезли сюда как живую реликвию, как символ семьи, перед которым должны были каяться.

Разговоры смолкли. Все взгляды устремились на Надю. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина.

— Ну, вошла, проходи, садись, — первым нарушил молчание дядя Витя. Он жестом указал на единственный свободный табурет в центре комнаты, прямо напротив него. Место обвиняемого.

Надя медленно прошла и села, держа спину прямо. Она почувствовала, как на неё смотрят десятки глаз — осуждающих, любопытствующих, злых.

— Мы собрались здесь, как родные люди, — начал дядя Витя, сложив руки на столе. Его голос был ровным, полным напускного сожаления. — Чтобы разобраться в некрасивой истории, которую ты, Надя, раздула. Чтобы в последний раз попытаться достучаться до твоего разума и совести.

— Я готова разбираться, — тихо, но чётко сказала Надя. Всем было слышно. — Давайте начнём с главного. Дядя Витя, зачем вы заставили меня подписать договор дарения на квартиру, когда я была не в себе после смерти мамы?

В комнате пронёсся шёпот. Кто-то ахнул. Дядя Витя даже не дрогнул, лишь его глаза сузились.

— Никто тебя ни к чему не принуждал, Надежда. Ты сама, будучи в здравом уме, подписала документы, чтобы избежать проблем с наследством. Я тебе всё объяснил.

— Вы объяснили, что это формальность для налоговой. Вы не сказали, что это дарственная на Сергея. Вы обманули меня.

— Я действовал в твоих же интересах! — голос его загремел, срываясь на крик, но он мгновенно взял себя в руки. — А ты теперь, вместо благодарности, плетёшь инсинуации, порочишь меня и моего сына перед его невестой! Ты разрушила счастье молодых! Из-за твоей зависти и жадности!

Тётя Люда заголосила, уткнувшись в платок:

— Мой Сереженька! Он так любил Настю! А эта… эта неблагодарная всё разрушила! С ума сойти! Мы её как родную, а она нам такое горе!

Надя чувствовала, как волна ненависти и осуждения накатывается на неё со всех сторон. Взгляды стали ещё злее.

— У меня вопрос к Сергею, — не сдавалась Надя, поворачиваясь к нему. — Сергей, вы знали, что квартира, которую вы показывали невесте, не ваша по праву? Что её только что забрали у родственницы, которая была в трауре?

Сергей резко поднял голову. Его лицо перекосила злоба.

— Отстань от меня! Какая разница, кто что подписывал? Квартира теперь моя, и всё тут! А ты, добрая такая, приперлась к моей невесте, напугала её! Ты кто вообще такая, чтобы в мою жизнь лезть?

— Я та, у кого ты эту квартиру украл, — холодно парировала Надя.

— Всё, хватит! — один из двоюродных дядь, здоровенный мужик с брюхом, вскипел. — Надя, опомнись! Родня тебе квартиру предлагает временно пожить родному человеку помочь, а ты ведёшь себя как последняя жадюга! Ты что, одна в трёх комнатах будешь киснуть? Сергею семью создавать! У тебя совести нет?

— А у вас? — вдруг зазвенел голос Нади, перекрывая гул. Она встала с табурета, больше не в силах сидеть. — У вас у всех совести нет? Вы знаете, что дядя Витя проиграл кучу денег в казино? Что у него были долги перед какими-то бандитами? И что он, чтобы расплатиться, решил украсть квартиру у осиротевшей племянницы? И вы все тут сидите и поддерживаете вора? Потому что он «семья»? А я для вас не семья?

Шёпот стал громче. Некоторые переглянулись. Слово «казино» и «бандиты» произвело эффект. Дядя Витя побледнел.

— Это клевета! — рявкнул он. — Ты ещё и клевещешь! У меня свидетели есть, что ты неадекватная! После смерти матери у тебя крыша поехала! Ты нуждаешься в лечении, а не в судах!

— У меня есть свидетель, — вдруг сказала Надя, и в голосе её впервые зазвучала не холодная решимость, а что-то вроде надлома. — Свидетель того, как вы, дядя Витя, обсуждали свои долги и как хотели втянуть в это мою маму. И есть свидетель, который слышал, как вы на поминках вынудили меня подписать бумаги. И есть выписка из Росреестра. А у вас что есть? Только крики про «семью» и оскорбления в мой адрес.

Она вынула из кармана распечатку выписки и положила её на стол перед дядей Витей.

— Вот. Официальный документ. Там чёрным по белому. Вы думаете, суд будет на вашей стороне, когда я расскажу, как вы воспользовались моим горем? Когда приведу свидетелей ваших долгов? Когда ваша бывшая жена, Маргарита, расскажет суду, какой вы человек?

Имя Маргариты подействовало на дядю Витю как удар хлыстом. Он аж подпрыгнул на стуле.

— Ты… ты с этой стервой связалась? — его голос стал сиплым, в нём впервые проскользнул настоящий, животный страх. Не за квартиру, а за то, что Маргарита могла знать. Что-то такое, о чём не знала даже Надя.

— Я использую все законные средства, чтобы вернуть своё, — ответила Надя. Она видела его страх. И это придавало ей сил. — Я предлагала по-хорошему. Вы отказались. Теперь будет суд. И на суде я покажу, что вы не семья, а шайка мошенников, которые грабят собственных родных.

Она повернулась и пошла к выходу. Её шаги гулко отдавались в тишине.

— Выйдешь вон из этой семьи! — вдруг закричала ей вслед тётя Люда, срываясь на истерику. — Выродок! Больше ты нам не племянница! Никто тебя в гробу не увидит!

— И слава Богу, — бросила Надя, не оборачиваясь, и вышла в подъезд.

За дверью на секунду воцарилась тишина, а потом раздался оглушительный крик дяди Вити, яростный, бессильный, полный ненависти, и звон разбитой посуды.

Надя спускалась по лестнице, крепко держась за перила. Всё её тело дрожало теперь мелкой, частой дрожью, как после страшного мороза. Она сделала это. Она выстояла перед всей этой толпой. Она назвала вещи своими именами и увидела в их глазах не только злость, но и замешательство, и даже проблеск стыда у кого-то из дальних родственников.

Она вышла на улицу, вдохнула полной грудью холодный ночной воздух и достала телефон. Диктофон был выключен. Запись длилась сорок три минуты. Всё было там. И их крики, и их оскорбления, и главное — пауза и страх в голосе дяди Вити при упоминании Маргариты.

Она отправила файл Екатерине Романовне коротким сообщением: «Запись семейного совета. Есть интересные моменты».

Ответ пришёл через пять минут: «Отлично. Готовим иск. Их реакция, особенно на имя Маргариты, очень показательна. Они поняли, что игра пошла не по их правилам. Будьте готовы к новой атаке. Теперь они пойдут ва-банк».

Надя шла по тёмной улице, и слёзы наконец выступили у неё на глазах. Но это были не слёзы слабости или жалости к себе. Это были слёзы горького, страшного освобождения. Семья, которой у неё, возможно, никогда и не было, умерла сегодня в той убогой гостиной. И теперь ей больше нечего было терять. Только отвоевать своё.

Тишина после семейного совета была обманчивой. Она длилась два дня — два дня нервного, выматывающего ожидания. Надя почти не выходила из комнаты у Светланы, чувствуя себя солдатом в окопе перед решающей атакой. Она знала — дядя Витя не отступит. Его унизили при «своих», задели самое больное, упомянув Маргариту. Ответ должен был быть жёстким.

Он пришёл на третье утро. И не по телефону.

Надя стояла в очереди в банке, чтобы снять немного денег на текущие расходы. Телефон в руке вдруг завибрировал, заиграла стандартная мелодия входящего вызова. Незнакомый номер. Словно что-то кольнуло её в грудь — предчувствие. Она приняла вызов.

— Алло, Надежда? — молодой, официально-вежливый мужской голос. — Говорит Артём, администратор фитнес-клуба «Энерджи». Вы у нас оформляли годовой абонемент?

Надя нахмурилась. У неё не было абонемента ни в какой «Энерджи».

— Нет, вы ошиблись.

— Как странно. У нас здесь оформлен договор на ваше имя, паспортные данные ваши. И есть задолженность за неоплаченные дополнительные услуги — персональные тренировки. Сумма уже 85 тысяч рублей. Начисляются пени. Мы вынуждены будем передать долг коллекторам, если в течение трёх дней…

— Это мошенничество! — перебила его Надя, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Я никогда не подписывала ничего в вашем клубе! Я даже не знаю, где он находится!

— Договор у нас на руках, с вашей подписью. Можете приехать, ознакомиться. Адрес…

Но Надя уже не слушала. Она разорвала соединение. Руки дрожали. Это была он. Дядя Витя. Он не просто угрожал испортить репутацию — он начал действовать. Поддельный договор. Её подпись. Та же схема, но теперь — для того, чтобы вогнать её в долги, опутать паутиной мнимых обязательств.

Не успела она осмыслить происходящее, как телефон завибрировал снова. Другой номер.

— Добрый день, это автосалон «Премиум-Кар». Беспокоимся по поводу внесения предоплаты за автомобиль Kia Sportage. Вы оформляли заказ неделю назад, но до сих пор не внесли оговорённую сумму. Если в течение завтрашнего дня…

Надя выключила телефон. Её начало трясти прямо в банковском зале. Она прислонилась к холодной стене, глотая воздух. Это был потоп. Фальшивые кредиты, договоры, долги. Он использовал её паспортные данные, которые, конечно же, были у него — он же «помогал» с наследством. И снова поддельная подпись. Юрист Екатерина говорила, что бороться с каждым таким случаем можно, но на это нужны время, деньги и экспертизы. А пока её кредитная история будет лететь в тартарары, на неё посыплются иски и звонки коллекторов.

Она вышла на улицу, села на лавочку на скверу и снова включила телефон. Тут же пришло смс от Светланы: «Надь, срочно звони! Только что звонила твоя старшая медсестра, спрашивала, не влипла ли ты в какие-то тёмные истории. Говорит, в больницу звонил какой-то мужчина, представился твоим дядей, сказал, что у тебя серьёзные психологические проблемы, что ты склонна к клевете и fraud, и что он беспокоится, как бы ты в состоянии аффекта не навредила пациентам. Просил «понять и простить» и «оказать посильную помощь». Она в шоке».

Всё. Он наносил удары по всем фронтам. Репутация, финансы, работа. Он хотел добить её, сделать беззащитной, загнать в угол, чтобы она сама отказалась от борьбы за квартиру.

Злость, холодная и всепоглощающая, наконец затопила страх. Нет. Он не получит этого удовольствия. Она набрала номер Екатерины Романовны, не дожидаясь, пока та сама перезвонит с неизвестного номера.

— Надежда, я как раз собиралась вам звонить, — голос юриста звучал напряжённо. — У меня только что была встреча с вашим дядей. Вернее, с его адвокатом.

— Что? — Надя не поняла.

— Ко мне в офис пришёл очень дорого одетый господин, представился адвокатом Виктора Сергеевича. Передал «предложение, от которого невозможно отказаться». Они готовы «замять» все инциденты с фитнес-клубом и автосалоном, которые, я так понимаю, уже начались. Более того, они предлагают вам сумму в размере… двух миллионов рублей. На руки. За отзыв искового заявления и подписание бумаги об отсутствии претензий.

— Они что, с ума сошли? Квартира стоит в разы дороже!

— Именно. Это не рыночная цена. Это цена вашего молчания. Адвокат намекнул, что если вы откажетесь, то история с фитнес-клубом — только цветочки. Будут испорчены все ваши социальные лифты. Вам не дадут ни кредита, ни нормальной работы. Вы будете бороться не только за квартиру, но и за элементарное выживание. И, цитата, «сломаетесь быстрее, чем суд вынесет первое определение».

— Это шантаж, — прошептала Надя.

— Это крайне агрессивная, но, к сожалению, нередкая тактика в таких спорах, — подтвердила Екатерина. — У них есть деньги, чтобы нанимать специалистов, которые создают такие «паутины». Моя рекомендация — срочно писать заявление в полицию. Не только по факту мошенничества с квартирой, но и по факту клеветы и подделки документов (фитнес клуб). У нас есть запись с угрозами. Это уже основание. Нужно опередить их и самим перейти в наступление по всем фронтам.

— А что с их «предложением»?

— Мы его игнорируем. Молча. Любой ответ будет воспринят как слабость. Надежда, вы должны понимать, что сейчас начинается самая грязная часть войны. Они будут лить на вас грязь везде, где можно. Нужно быть готовой.

После разговора с юристом Надя не пошла домой. Она поехала в районный отдел полиции. С твёрдым намерением написать заявление. В голове звучали слова Екатерины: «Опередить их».

Ожидание в белом, пропахшем дезинфекцией и тоской коридоре длилось вечность. Наконец, её пригласили в кабинет к участковому уполномоченному, усталому мужчине лет сорока с потухшим взглядом.

— Чем могу помочь? — он даже не поднял головы, заполняя какую-то другую бумагу.

Надя начала рассказывать. Сбивчиво, но последовательно. Смерть матери. Обман с договором дарения. Запись с угрозами. Фитнес-клуб и автосалон. Клевета на работе.

Участковый слушал, изредка делая пометки. Когда она закончила, он отложил ручку и тяжело вздохнул.

— Гражданка, это гражданский спор. Родственники поссорились из-за квартиры. У вас есть документ о дарении? Есть. Значит, всё законно. А то, что вы там подписывали в стрессе… Доказывайте в суде. Что касается фитнес-клуба… Вы сами говорите, подпись не ваша. Пишите заявление о подделке, пусть проводят экспертизу. Это долго. А звонки на работу… Ну, пожаловался родственник, что вы неадекватная. Это не клевета, это выражение беспокойства. Он же не утверждал, что вы украли, например.

Надя смотрела на него, и у неё медленно опускались руки. Он не видел в этом состава преступления. Он видел семейную склоку, надоедливую историю, которая только добавит ему бумажной работы.

— То есть вы ничего не будете делать? — спросила она тупо.

— Я приму у вас заявление о возможной подделке документов от имени фитнес-клуба. Остальное — не в нашей компетенции. И, гражданка, совет: миритесь с роднёй. Жизнь слишком коротка для таких войн.

Она вышла из отдела, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Система, на которую она надеялась, оказалась стеной из равнодушия и бюрократии. Дядя Витя бил ниже пояса, а закон стоял в сторонке, предлагая «доказать» очевидные для неё вещи.

Вечером, когда Надя в полной прострации сидела на кухне у Светланы, раздался стук в дверь. Не в домофон, а именно в дверь квартиры. Резкий, настойчивый.

Светлана выглянула в глазок и побледнела.

— Надь… Это к тебе. Полиция.

Надя открыла дверь. На пороге стояли два человека в штатском, но с такими характерными позами и взглядами, что в их принадлежности к органам сомневаться не приходилось. Один постарше, с каменным лицом, второй — помоложе, напряжённый.

— Надежда Р.? — спросил старший, показывая удостоверение. — Мы из отдела по экономическим преступлениям. Поступило заявление от вашего родственника, Виктора Сергеевича Р. Он утверждает, что вы, воспользовавшись его доверием и доступом к его документам во время помощи с наследством, оформили на себя несколько крупных кредитов, подделав его подпись. А также пытаетесь шантажом вынудить его передать вам квартиру, угрожая в случае отказа распространить порочащие сведения. Нам нужно вас допросить.

Мир перевернулся с ног на голову. Надя онемела, не в силах издать ни звука. Это был гениальный, дьявольский ход. Дядя Витя не просто защищался. Он перешёл в контратаку. Сделал её обвиняемой.

— Это… это абсурд! — наконец вырвалось у Светланы, вставшей между Надей и операми. — Это он у неё квартиру украл!

— Гражданка, не вмешивайтесь, — холодно остановил её старший опера. Его глаза были пустыми, как у рыбы. — Надежда, пройдёмте с нами для дачи объяснений. Иметь при себе паспорт.

Надя машинально взяла сумку. Мысли путались, в голове стоял оглушительный звон. Он не просто опередил её. Он зашёл с тыла и ударил в спину тем же оружием — подлогом и клеветой, но уже в форме официального заявления в органы. Теперь в глазах закона она была не жертвой, а потенциальной мошенницей.

Младший оперативник, пока старший беседовал со Светланой, тихо, так, чтобы слышала только Надя, сказал:

— Советую нанять хорошего адвоката. И серьёзно подумать над тем, чтобы не обострять отношения с родственником. У него, судя по всему, возможности… обширные.

В его тоне не было сочувствия. Был расчётливый намёк. Либо она отступает, либо её сомнут. Всё было поставлено на карту. Не только квартира. Свобода. Будущее.

Пока она спускалась по лестнице в сопровождении, её телефон в кармане беззвучно завибрировал. Одно новое сообщение. От неизвестного номера. Всего три слова: «Поняла теперь свою цену?»

Часть 8: Последняя ставка

Допрос в отделении был кошмаром, растянутым во времени. Комната с голыми стенами, запах пыли и старого табака. Двое следователей, мужчина и женщина, задавали вопросы ровными, бесстрастными голосами, как будто спрашивали о погоде. Но каждый вопрос был ловушкой.

— Вы подтверждаете, что имели доступ к финансовым документам вашего дяди в период оформления наследства?

— Вы пытались склонить его к передаче квартиры под угрозой разглашения компрометирующей информации?

— Понимаете ли вы, что подделка финансовых документов и вымогательство — это уголовно наказуемые деяния?

Надя сидела на жёстком стуле, сжимая в коленях ледяные пальцы. Первоначальный шок сменился странным, почти отстранённым спокойствием. Она поняла: это спектакль. Дядя Витя запустил механизм, и эти люди просто отрабатывали свою роль. Её слова, её правда, её боль — всё это было для них лишь шумом, помехой в аккуратно составленном деле.

— Я ничего не подделывала, — повторяла она снова и снова, сухими, потрескавшимися губами. — Это он подделал мою подпись на договоре дарения. И теперь строит против меня эти фальшивые схемы.

— У вас есть доказательства того, что подпись на договоре дарения поддельная? — спросила следовательница, не отрываясь от бумаг.

— Нет… но…

— То есть вы основываетесь лишь на своих предположениях. При этом у вашего родственника есть зарегистрированный договор и заявление от вас же о якобы вымогательстве. Объясните эту логику.

Логики не было. Была только бездонная пропасть бесправия, куда её толкали.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Екатерина Романовна. Вид у неё был, как после долгого перелёта — чуть уставший, но собранный. В её присутствии что-то в атмосфере комнаты сразу изменилось. Следователи выпрямились.

— Мой клиент даёт объяснения в присутствии адвоката, — чётко заявила Екатерина, ставя на стол дипломат. — И, пользуясь случаем, хочу передать вам ходатайство об истребовании доказательств, а также заявление о фальсификации доказательств со стороны заявителя, Виктора Р. Основания: запись разговора с угрозами и свидетельские показания, которые будут представлены в ближайшее время.

Она протянула стопку заранее подготовленных бумаг. Следователь взял их, бегло просмотрел.

— Свидетельские показания? От кого именно?

— Это информация для следствия. Моя задача — представить её в установленном порядке. А сейчас, если у вас нет оснований для задержания, я прошу отпустить мою доверительницу. Все необходимые объяснения она предоставит в рамках официальных процедур, а не в ходе неформальной беседы, более похожей на давление.

Екатерина смотрела на них прямо, без вызова, но и без тени страха. Это был язык, который они понимали. Явные нарушения процессуальных норм им были не нужны, особенно когда в дело вступал адвокат с громким именем из известной фирмы.

Через двадцать минут Надя вышла на крыльцо отделения, кутаясь в куртку. Ночь была холодной и звёздной.

— Спасибо, — выдохнула она, и это было единственное слово, которое она могла выговорить.

— Не благодарите. Мы только в начале самого сложного, — Екатерина открыла дверь своего автомобиля. — Они подали заявление. Теперь это уже не просто гражданский спор. Это уголовное дело, пусть и сфальсифицированное. Нам нужно не просто защищаться. Нужно нападать. И для этого нужен козырь. Не запись с истериками, а факт. Документ. Или человек, который не побоится дать показания открыто.

— Маргарита, — тихо сказала Надя. — Она что-то знает. Что-то такое, от чего он побледнел.

— Именно. Завтра утром мы встречаемся с ней. Не по телефону. Лично. Она назначила место. И, Надежда, будьте готовы к тому, что её условия вырастут. Она видит, что вы загнаны в угол.

Встреча была назначена в тихом, дорогом ресторане на окраине города, в отдельном кабинете. Маргарита уже сидела за столом, попивая эспрессо. Она выглядела ещё более отточенной и холодной, чем в первый раз. На столе перед ней лежала тонкая красная картонная папка.

— Ну, поздравляю, — начала она без предисловий. — Витя решил раздавить вас совсем. Это в его стиле. Когда пахнет жареным, он не отступает, а начинает стрелять из всех орудий.

— Что в папке? — спросила Екатерина, опускаясь на стул.

— Цена моего открытого выступления в суде, — Маргарита отпила кофе. — Раньше я думала о пяти процентах. Теперь, видя масштаб его атаки, понимаю, что рискую больше. Я рискую тем, что он, если проиграет, вывернет мою жизнь наизнанку в отместку. Поэтому — десять процентов от кадастровой стоимости. И гарантии.

— Какие гарантии? — спросила Надя.

— Гарантии того, что если я помогу вам выиграть, вы не скромненько исчезнете с полученной квартирой, а честно выплатите моё вознаграждение. Прописываем всё в соглашении. И второе — юридическая защита для меня. Если после суда на меня начнётся давление, вы и ваша юрист помогаете мне с заявлениями, с адвокатами.

— Вы так уверены, что у вас есть то, что перевернёт дело? — Екатерина смотрела на папку.

Маргарита медленно открыла её. Внутри лежало несколько листов. Не официальных документов, а распечатанных сканов рукописных листков, смс-переписки на старый номер, несколько фотографий.

— Виктор не просто играл в казино, — начала она ровным, безжалостным голосом. — Он был должен не просто «каким-то людям». Он был должен конкретному человеку по кличке «Барин». И долг был не пару сотен тысяч, а под два миллиона. Это были не просто карточные долги. Это были деньги, которые он взял на якобы «верное дело» — покупку партии стройматериалов с огромным кэшбэком. Разумеется, никаких материалов не было. Он их проиграл за три дня. «Барин» — человек серьёзный, терпеть не любит. И вот тогда, два года назад, Виктор пришёл ко мне. Не за деньгами. У меня их не было. Он пришёл за советом, как убедить свою сестру, вашу мать, Надежда, переписать на него квартиру под залог. Он показывал мне даже черновик расписки, которую хотел от неё получить. Я сказала, что она на это не пойдёт. Он ответил: «Найдём способ». Я тогда уже собиралась подавать на развод, и мне было плевать. Но я кое-что сохранила.

Она вынула одну распечатку. Это был скан страницы из старого ежедневника. Кривым, нервным почерком Виктора было нацарапано: «Договориться с сестрой. Квартира в залог. Если откажется — вариант с Надей после…» Дальше шла неразборчивая пометка.

— После смерти мамы? — прошептала Надя.

— Вероятно, — кивнула Маргарита. — Это косвенное доказательство умысла. Но есть кое-что весомее. — Она вынула другую бумагу. — Это распечатка переписки в одном закрытом чате. Виктор, будучи на взводе, хвастался перед старым собутыльником, что скоро «разрулит все проблемы одним махом», потому что «наследница — тряпка, подпишет что угодно, лишь бы её оставили в покое». Фразы вполне узнаваемые. И самое главное — свидетель. Тот самый собутыльник. Человек, который ненавидит Виктора почти так же, как и я, потому что Виктор втянул его в эту авантюру со стройматериалами, и тому тоже пришлось отвечать перед «Барином». Он готов дать показания. Анонимно — боится. Но если суд гарантирует ему защиту… Он подтвердит и разговор, и обстоятельства долга.

Екатерина внимательно изучала каждый листок. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах загорелся тот самый острый, охотничий огонёк.

— Это серьёзно, — наконец сказала она. — Это не железобетонные доказательства, но это — система. Умысел, мотив, свидетельские показания, подтверждающие характер обвиняемого и обстоятельства, при которых могла быть совершена сделка. В совокупности с вашим состоянием после утраты, Надежда, это может убедить суд в том, что договор был заключён под влиянием обмана и злонамеренного сговора.

— И что, этого хватит? — спросила Надя, глядя на эти жалкие, но такие страшные бумажки.

— Хватит, чтобы вести борьбу на равных. Чтобы его заявление в полицию стало выглядеть как попытка опорочить вас в отместку. Чтобы суд увидел не просто семейную ссору, а историю мошенничества. Но битва будет жестокой. Его адвокаты будут рвать каждую нашу улику в клочья. Маргариту объявят мстительной сумасшедшей. Свидетеля — алкоголиком и лжецом. Вас — истеричной особой, которая сама всё придумала из жадности.

— Я готова, — сказала Надя. И впервые за всё время эти слова звучали не как отчаянная бравада, а как холодный, взвешенный факт.

Они составили соглашение. Сухим, юридическим языком, где помощь Маргариты и её свидетеля оценивалась в определённую сумму, выплачиваемую после вступления в силу решения суда о возврате квартиры. Надя подписала его, не глядя на цифры. Цена не имела значения. Её жизнь уже оценили в две миллиона отступных. Это была другая цена — цена справедливости.

Следующие месяцы превратились в бесконечный кошмар подготовки. Допросы, встречи, изучение тысяч страниц документов, беседы с психологом, которого наняла Екатерина, чтобы официально зафиксировать состояние Нади после потери матери. Появились и другие свидетели — та самая Анна Ивановна, согласившаяся сказать, что видела, как Надя в день похорон была «в прострации, совсем не в себе». Коллега Светлана, рассказавшая о её подавленном состоянии в те недели. По крупицам собиралась картина человека, надломленного горем, которым воспользовались.

Дядя Витя, чувствуя, что почва уходит из-под ног, усилил давление. На работу Нади пришли официальные запросы из полиции. В интернете на сайтах-«жерновах» появились грязные анонимные статьи о «медсестре-вымогательнице». Но теперь у Нади была команда. Екатерина отвечала на каждый вызов официальными опровержениями и встречными исками о защите чести и достоинства.

И вот настал день суда.

Зал казался Наде слишком маленьким и слишком огромным одновременно. С одной стороны — она, Екатерина, на задней скамье — Светлана и… неожиданно появившаяся Анастасия, с бледным, но решительным лицом. С другой — дядя Витя, тётя Люда, Сергей и их адвокат, дорогой, гладкий, как змея.

Судья, усталая женщина средних лет, вела процесс монотонно, без эмоций. Выступали стороны. Адвокат дяди Вити говорил о чистоте сделки, о добровольности, о корысти истицы. Екатерина выстраивала хладнокровную, неумолимую цепь доказательств: психологическая экспертиза, показания соседки, распечатки переписки, наконец — свидетельские показания.

Когда слово дали Маргарите, в зале повисла ледяная тишина. Она говорила спокойно, чётко, без оскорблений. Про долги, про «Барна», про план с залогом квартиры. Про то, что Виктор считал Надю слабым звеном. Адвокат противной стороны пытался её разбить, кричал о мести, о лживости. Но Маргарита, как гранитная скала, отражала все атаки, возвращаясь к фактам.

Затем, под гарантии суда о неразглашении, дал показания тот самый свидетель — жалкий, трясущийся мужчина, чьи слова о хвастовстве Виктора звучали на удивление искренне.

Дядя Витя сидел, откинувшись на спинку стула, пытаясь сохранить маску презрения. Но Надя видела, как дрожит его рука, сжимающая ручку. Он проигрывал. И он это понимал.

Когда вынесли решение, Надя уже не чувствовала ни радости, ни триумфа. Только глухую, всепоглощающую усталость.

«Исковые требования Надежды Р. удовлетворить. Признать договор дарения квартиры недействительным (ничтожным) как заключённый под влиянием обмана. Обязать Сергеева Сергея Викторовича освободить указанное жилое помещение и снять его с регистрационного учёта…»

Слова судьи текли, как густой мёд. Она видела, как тётя Люда рыдает, как Сергей что-то яростно шепчет отцу, как сам дядя Витя смотрит на неё через весь зал. В его взгляде не было ни проигрыша, ни раскаяния. Была только одна, чистая, беспримесная ненависть. Ненависть навсегда.

Она выиграла. Квартира была её. Юридически, формально, физически — её.

Через неделю, когда родня, забрав свои вещи (и испортив часть её), наконец съехала, Надя впервые за много месяцев переступила порог. Квартира была пуста, грязна и наполнена чужими запахами. Стояла звенящая тишина. Той самой тишины, о которой она мечтала в ночную смену.

Она обошла комнаты. Вот здесь стоял мамин комод. Здесь висела её любимая картина. Здесь, на кухне, они пили чай по вечерам. Но всё это было уже другим. Пропитанным ядом предательства, криками, ложью. Эти стены видели её самое большое горе и самую большую подлость.

Она села на голый пол в центре гостиной и расплакалась. Не от счастья. От огромной, неизмеримой потери. Она выиграла суд. Но проиграла семью. Ту, пусть и иллюзорную, но всё же семью, которая у неё была. Теперь у неё была квартира. И больше — ничего.

На следующий день она позвонила агенту по недвижимости. Через месяц, получив деньги и выплатив Маргарите её десять процентов, Надя подписала договор купли-продажи. Она уезжала. В другой город, где не было ни памяти о матери в каждом углу, ни тени дяди Вити в каждом подъезде.

В день отъезда она зашла в пустую, чистую квартиру в последний раз. Эхо гулко отдавалось от стен. Она положила на подоконник в гостиной единственную вещь, которую взяла с собой из маминых — старую фарфоровую чашку с незабудками. Память. И прощание.

Она закрыла дверь, щёлкнул замок. Спустилась по лестнице, не оглядываясь. Садясь в такси до вокзала, она поняла, что ключи от той жизни, от той Нади, остались там, на подоконнике, рядом с чашкой. А у неё в кармане был лишь один ключ — от новой, неизвестной двери. И это было страшно. Но это была свобода. Купленная страшной ценой, но — её свобода.