Кирилл ненавидел конец месяца. В эти дни его телефон превращался в бомбу с часовым механизмом, которая взрывалась сериями коротких, сухих уведомлений от банка.
«Списание по ипотеке: 54 000 рублей».
«Автокредит: 28 000 рублей».
«Минимальный платеж по кредитной карте: 12 000 рублей».
Он сидел в своей черной «Ауди», стоя в мертвой пробке на Садовом, и смотрел, как тают цифры на зарплатном счете. Машина была статусная, кожаный салон, климат-контроль, но Кирилл знал правду: она ему не принадлежала. Как и квартира в новомодном жилом комплексе «Европа-Сити», как и дизайнерский ремонт, и даже этот дорогой костюм, в котором он сейчас потел, несмотря на кондиционер. Всё это принадлежало банку.
Кирилл был тем, кого принято называть «селф-мейд». Вырвался из серой хрущевки, закончил вуз, устроился в крупную федеральную логистическую компанию «Транс-Вектор». На визитке значилось: «Главный менеджер по ключевым клиентам». Звучало гордо. Но на деле это означало, что он был белкой в колесе, которое крутилось всё быстрее, а сил бежать оставалось всё меньше.
Он прыгнул выше головы. Слишком высоко. Он хотел казаться, а не быть.
Телефон снова пиликнул. На этот раз сообщение в Телеграме от Марины, жены.
«Кирюш, я тут тур нашла на Мальдивы, горящий! Скидка 30%, всего 400 тысяч на двоих. Света с работы едет, я тоже хочу! Мы же три года на море не были нормально. Я забронировала пока, надо до вечера оплатить».
Кирилл сжал руль так, что побелели костяшки. Четыреста тысяч. У него на карте оставалось тридцать. И еще пять дней до аванса.
— Господи, Марин… — выдохнул он в пустоту салона. — Какие Мальдивы? Нам за страховку платить в следующем месяце.
Марина была красивой, ухоженной, требовательной. Она любила «успешного» Кирилла. Того, кто решает вопросы, кто возит её в рестораны и дарит айфоны на день рождения. Признаться ей, что он в финансовой яме, что он перекрывает одни кредитки другими, было равносильно самоубийству. Она не поймет. Она скажет: «Ты же мужик, придумай что-нибудь».
Кирилл отбросил телефон и уставился на серую спину впереди стоящего грузовика. Ему нужно было чудо. Или повышение.
На работе атмосфера была наэлектризована. «Транс-Вектор» рос, поглощал конкурентов, и в воздухе пахло большими деньгами, которые, правда, пролетали мимо кармана Кирилла.
— Зайди ко мне, — бросил на ходу Виктор Сергеевич, начальник департамента.
Виктор Сергеевич был человеком-акулой. Дорогие костюмы, ослепительная улыбка, хищный взгляд. Он умел обаять, умел надавить, но главное — он умел манипулировать. Кирилл смотрел на него снизу вверх, мечтая когда-нибудь занять такое же кресло.
В кабинете шефа пахло дорогим парфюмом и кожей.
— Присаживайся, Кирилл, — Виктор Сергеевич указал на кресло, но сам остался стоять у панорамного окна, глядя на город. — Разговор есть. Серьезный.
Кирилл напрягся. Сердце екнуло. Увольнение?
— Ты парень толковый, — начал шеф издалека. — Показатели у тебя в норме, клиенты не жалуются. Но я вижу, ты уперся в потолок. Амбиции есть, а выхлопа нет. Так?
— Так, Виктор Сергеевич, — осторожно кивнул Кирилл. — Хотелось бы роста. Ипотека, семья…
— Вот! — шеф развернулся, щелкнув пальцами. — Я ценю честность. Слушай сюда. У нас через месяц освобождается место моего зама. Петров едет по регионам открыаать новые филиалы. Зарплата — сам понимаешь, в два раза выше, плюс бонусы, плюс служебная тачка.
У Кирилла перехватило дыхание. Это было оно. Спасение. Мальдивы, закрытие кредиток, свободный вздох.
— Я готов, Виктор Сергеевич! Я справлюсь!
— Я знаю, что справишься, — шеф улыбнулся, но глаза остались холодными. — Но есть нюанс. Чтобы я мог продвинуть именно твою кандидатуру перед акционерами, нам нужно показать сверхрезультат в этом квартале. У нас висит партия груза на таможне, по документам — брак, бой. Клиент отказался забирать. Формально — убыток.
Виктор Сергеевич понизил голос, подошел ближе и по-отечески положил руку Кириллу на плечо.
— Но товар-то целый. Просто упаковка помялась. Есть вариант… реализовать его через партнерскую фирму. По документам спишем как утилизацию, а деньги проведем как доп. прибыль по другому контракту. Компания в плюсе, ты — герой, закрывший квартал с профицитом. И кресло зама твое.
Кирилл почувствовал холодок в животе.
— Виктор Сергеевич, но это же… серая схема. Если служба безопасности узнает…
— Ой, брось, — поморщился шеф. — СБ свои люди, они в курсе. Это стандартная практика оптимизации, Кирилл. Ты хочешь расти или хочешь всю жизнь накладные перебирать за копейки? Мне нужен человек, который умеет решать вопросы. Правая рука. Если ты не готов — скажи, я предложу Миронову.
Миронов был главным конкурентом Кирилла, скользким типом, которого Кирилл терпеть не мог. Мысль о том, что Миронов станет замом, а Кирилл останется в долгах, была невыносимой. Перед глазами всплыло сообщение от жены про Мальдивы.
— Я готов, — выдохнул Кирилл.
— Вот и отлично, — Виктор Сергеевич широко улыбнулся и подвинул ему папку. — Подпиши акты на списание. Я всё остальное улажу. Ты просто контролируешь отгрузку.
Кирилл подписал.
Вечером того же дня он вышел из офисного центра, чувствуя странную смесь страха и эйфории. Он скоро станет большим человеком. Он всё решит.
У служебного входа, где стояли мусорные контейнеры, возился старик в оранжевом жилете. Он сгребал мокрый снег широкой лопатой, тяжело дыша.
Кирилл хотел прошмыгнуть мимо, к парковке, но старик выпрямился, оперся на черенок и обернулся.
— Кирюша! — голос был хриплым, но радостным. — Сынок!
Кирилл замер. Это был его отец, Петр Ильич.
Он постарел за последний год. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, запавшие глаза, седая щетина. Старая вязаная шапка, которую он носил еще лет десять назад, пузырилась на макушке.
Петр Ильич всю жизнь работал на заводе — честно, тяжело, за копейки. Когда завод встал, он не спился, как многие, а пошел мести улицы. «Работа есть работа, стыдно не работать, а воровать», — говорил он.
Но Кириллу было стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно. Он оглянулся. Из дверей выходили коллеги, смеялись, обсуждали планы на пятницу. Если они увидят, что «без пяти минут заместитель директора» обнимается с дворником…
— Пап, ты чего тут? — Кирилл подошел быстро, втянув голову в плечи. — Я же просил не приходить к офису.
— Да я… Кирюш, я тут участок взял на подработку, снег кидать, — отец улыбался виновато, вытирая грязные рукавицы о штаны. — Платят хорошо, лишняя копейка не помешает. Да и ты тут рядом работаешь. Я тебе вот… пирожков напек. С капустой, как ты любишь. И варенья банку. Малиновое.
Он полез в объемистую сумку-тележку, стоящую рядом с баками.
Кирилла передернуло. Пирожки. Варенье. В сумке на колесиках. На фоне сияющего стеклом и металлом бизнес-центра.
— Пап, убери, — прошипел он сквозь зубы. — Какие пирожки? Мне на встречу ехать надо. Ты на себя посмотри! Ты бы еще в лаптях пришел!
— Ну чего ты, сынок…
— Уходи, — жестко сказал Кирилл. — Пожалуйста. Просто иди домой. Я позвоню. Потом.
Он развернулся и почти побежал к машине, чувствуя спиной растерянный взгляд отца. В машине он долго не мог успокоиться. Образ отца в грязном жилете накладывался на образ «успешного Кирилла», разрушая его.
Почему он не может быть нормальным? Почему не может сидеть дома, как все пенсионеры?
Кирилл вспомнил мать. Она умерла. Давно.
Глупо, страшно. Обычная пневмония, которая дала осложнения. Нужно было дорогое лекарство, импортное, и платная палата с хорошим уходом. Но тогда, в конце девяностых — начале нулевых, у отца не было денег. Завод стоял. Они продали всё, что могли, но не хватило. Мать сгорела за неделю.
Кирилл тогда дал себе слово: он никогда не будет считать копейки. Он никогда не будет таким беспомощным, как отец. Он выгрызет себе место под солнцем.
После смерти матери отец как-то сразу сдал, посерел. Словно вместе с ней из него вынули стержень. А тут еще и с заводом беда — попал под сокращение, выставили за ворота, несмотря на стаж и заслуги. Пенсия, конечно, капала, на скромную жизнь бы хватило, но сидеть в пустой квартире, глядя в стену, он не смог.
Пошел дворником. То ли от тоски бежал, то ли просто не умел без дела сидеть. Ходил в одной и той же куртке годами, ремонт не делал — будто застыл во времени. Кирилл злился: «Зачем тебе эта метла, пап? Отдохни, поживи для себя!». Но отец только отмахивался: «Движение — это жизнь, Кирюша. А дома я совсем закисну»
Гром грянул через две недели. Утро началось не с кофе, а с того, что пропуск Кирилла не сработал на турникете. Охранник посмотрел на него сочувственно и сказал:
— Вам в отдел кадров велено, но сначала — к безопасности.
В кабинете СБ сидели двое. И Виктор Сергеевич. Только теперь он не улыбался. Он сидел, опустив глаза в стол.
— Кирилл Петрович, — начал начальник безопасности, грузный мужчина с холодными глазами. — У нас тут внутренняя проверка прошла. Вскрылись факты, интересные факты. Манипуляция с крупной партией груза.
— Я… я не в курсе, — Кирилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на шефа. — Виктор Сергеевич, скажите им! Мы же согласовывали! Это была оптимизация!
Виктор Сергеевич медленно поднял глаза. В них было… ничего. Пустота.
— О чем ты говоришь, Кирилл? — спросил он удивленно. — Какая оптимизация? Я поручил тебе утилизировать брак. Подписи на актах твои. Договор с фирмой-помойкой, которая якобы утилизировала, а сама продала товар, подписывал ты. Я в шоке, Кирилл. Я тебе доверял, на повышение готовил, а ты… решил заработать за спиной компании?
Кирилл открыл рот, но не смог издать ни звука. Его подставили. Грамотно, цинично, жестко. Виктор Сергеевич остался чист, а Кирилл стал козлом отпущения.
— По-хорошему, это статья. Мошенничество, группа лиц. Лет пять-семь. — сказал безопасник.
— Я не брал денег! — заорал Кирилл. — Проверьте счета!
— Проверили. Денег нет. Видимо, налом взял или спрятал хорошо. Слушай, парень. Компания не хочет скандала и судов, это вредит репутации. Виктор Сергеевич уговорил генерального не давать делу ход.
Шеф скорбно кивнул.
— Мы тебя увольняем. По статье, за утрату доверия. И с «волчьим билетом». Ты в логистике больше нигде не устроишься, я лично прослежу. И скажи спасибо, что не в тюрьму. Вали отсюда.
Кирилл вышел из офиса. Шел мокрый снег. Он стоял у своей кредитной «Ауди» и не понимал, что делать дальше.
Уволен. Карьера уничтожена. Денег нет. Долги — миллионы. Телефон завибрировал. Марина.
«Кирюш, я оплатила тур с кредитки! Сюрприз! Ты же вернешь с премии?».
Он сел в машину и завыл. Громко, страшно, ударяя кулаками по рулю. Дома был ад.
Когда он признался Марине, что его уволили и денег не будет, она сначала не поверила. Потом устроила истерику.
— Ты неудачник! — кричала она, швыряя в чемодан свои вещи. — Я потратила на тебя лучшие годы! Я думала, ты перспектиный, а ты… Аферист! Как мы будем платить ипотеку? На что жить?
— Марин, поддержи меня, мне сейчас… — пытался сказать он.
— Поддержать? А меня кто поддержит? Я к маме уезжаю. Разберешься с долгами — звони. Хотя вряд ли ты разберешься.
Она уехала, хлопнув дверью. Квартира, огромная, пустая, с дизайнерским ремонтом, вдруг стала похожа на склеп.
Кирилл напился. Подарочным виски, который остался с какого-то праздника.
Он сидел на полу в гостиной, глядя на панораму ночного города, и понимал, что жизнь кончена. Начнут звонить коллекторы. Банк потребует вернуть машину. Отберут квартиру...
Звонок в дверь раздался поздно вечером. Кирилл, шатаясь, пошел открывать. На пороге стоял отец. Все тот же старый пуховик, стоптанные ботинки, авоська в руках.
— Кирюша… — отец смотрел на него тревожно. — Я звонил, ты трубку не берешь. Сердце у меня не на месте. Чувствую, беда. Я вот… картошечки принес, своей, с дачи. И соленья. Ты ж не ешь толком ничего.
Запах кислой капусты и старой одежды ударил Кириллу в нос. И этот запах сорвал чеку. Вся боль, весь страх, вся ненависть к себе и к миру выплеснулась на единственного человека, который был рядом.
— Картошечки? — заорал Кирилл пьяным голосом. — Ты издеваешься надо мной?! У меня жизнь рухнула! Меня уволили, жена ушла, я должен банкам столько, сколько ты за десять жизней не заработаешь! А ты мне картошечку тащишь?!
— Сынок, тише… — отец побледнел, прижал авоську к груди. — Деньги — это наживное. Главное — жив-здоров. Мы справимся. Я помогу…
— Чем ты поможешь?! — Кирилл хохотал, и это было страшно. — Метлой своей поможешь? Дворник! Нищеброд! Ты всю жизнь копейки считал, ты маму в могилу свел своей экономией! И меня хочешь в это болото затащить?
Эти слова про маму были ударом ниже пояса. Самым подлым, самым жестоким.
Лицо Петра Ильича стало серым. Губы задрожали. Он схватился за сердце, но устоял.
— Не смей… — прошептал он тихо. — Не смей про мать. Я всё отдал…
— Вали отсюда! — Кирилл толкнул дверь, ударив отца по плечу. — Видеть тебя не хочу! Ты — мой позор! Всю жизнь я тебя стыдился! Всю жизнь! Уходи! Я тебя ненавижу, нищеброд!
Он захлопнул дверь перед носом отца. Слышал, как тот тяжело дышал за дверью, как шаркал ногами у лифта.
Кирилл сполз по двери на пол и закрыл лицо руками.
«Так тебе и надо, старый дурак. Нечего лезть».
Он уснул прямо на полу, в пьяном угаре. А утром его разбудил звонок с незнакомого городского номера.
— Кирилл Петрович? — голос был казенным, сухим. — Вас беспокоят из городской больницы номер четыре. Ваш отец, Смирнов Петр Ильич, скончался сегодня ночью. Обширный инфаркт. Примите соболезнования.
Телефон выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о ламинат. Кирилл не пошевелился. Он продолжал сидеть на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной металлической двери, той самой, которую он вчера с такой яростью захлопнул перед носом отца.
В голове стоял звон. «Скончался сегодня ночью». «Обширный инфаркт».
Время потеряло смысл. Кирилл не знал, сколько он так просидел — час, два, вечность. Внутри было пусто и страшно, как в выгоревшем доме. Вчерашняя пьяная истерика, его крики, то, как он толкнул старика в плечо, — всё это прокручивалось перед глазами снова и снова, как заевшая кинопленка.
— Я убил его, — прошептал Кирилл в тишину. Собственный голос показался ему чужим и скрипучим. — Я просто его убил.
Он вспомнил лицо отца в тот момент. Не злое, нет. Растерянное. Испуганное. И бесконечно, смертельно уставшее. Отец пришел к нему с этой нелепой авоськой, с банками, чтобы спасти сына, а сын вышвырнул его, как шелудивого пса. Сердце старика, изношенное годами тяжелого труда и одиночества, просто не выдержало человеческой подлости. Подлости самого родного человека.
Кирилл кое-как поднялся. Ноги не слушались, тело била крупная дрожь. Нужно было что-то делать. Ехать. Опознание. Морг. Похороны.
Он зашел в ванную, плеснул в лицо ледяной водой. Из зеркала на него смотрел незнакомец: серый цвет лица, красные прожилки в глазах, трехдневная щетина.
«Успешный менеджер» исчез. Остался напуганный, загнанный в угол мальчишка, который натворил бед и не знает, как их исправить. Потому что смерть исправить нельзя.
В морге пахло хлоркой и формалином.
— Смирнов Петр Ильич? — равнодушно спросил санитар, откидывая простыню.
Кирилл кивнул, боясь вдохнуть. Отец лежал спокойный, маленький какой-то. Желтоватая кожа туго обтягивала скулы. Морщины разгладились. Казалось, он просто спит, только очень глубоко. Кирилл смотрел на мозолистые руки отца, сложенные на груди. На те самые руки, которые всю жизнь держали то резец станка, то лопату, то метлу. Руки, которые Кирилл стыдился пожимать при своих лощеных коллегах.
— Оформлять будете? — голос санитара вернул его в реальность. — У нас тут ритуальные услуги при больнице, недорого, всё под ключ.
— Да, — хрипло сказал Кирилл. — Оформляйте.
Он вышел на крыльцо и закурил. Руки тряслись так, что зажигалка сработала только с пятого раза. Денег на похороны не было. Вообще. На картах — минусы, в кармане — мелочь. Он достал телефон, пролистал список контактов.
«Виктор Сергеевич» — заблокирован. «Марина» — не берет трубку. «Миша Кредит», «Саня Логистика»…
Он набрал пару номеров «друзей», с которыми еще неделю назад пил дорогой виски в барах.
— Старик, извини, сам на мели, — отвечали одни.
— Слушай, ну ты же знаешь ситуацию, сейчас кризис, — сливались другие.
Успешный Кирилл был нужен всем. Кирилл с проблемами и трупом на руках не был нужен никому. В итоге он заложил в ломбард свои швейцарские часы — подарок жены на прошлый Новый год, купленный по его же кредитке. Те самые часы, которыми он так гордился. Оценщик дал за них смешную сумму, но на самый скромный гроб должно было хватить.
В квартиру отца Кирилл вошел, как в чужой храм — с благоговением и страхом.
Он не был здесь три года. Всё отнекивался: «некогда», «работа», «пробки». На самом деле ему было неприятно сюда приезжать. Здесь пахло бедностью. Тем особым, кислым запахом старости, дешевого стирального порошка и валокордина, который пропитывает стены «хрущевок».
Сейчас этот запах ударил в нос, вышибая слезы. В прихожей стояли стоптанные ботинки отца. Аккуратно, носок к носку. На вешалке висела та самая старая куртка, в которой он приходил вчера. Кирилл прошел в комнату. Идеальная, стерильная чистота. Ни пылинки. Старый советский палас вычищен до блеска. На столе, покрытом вязаной скатертью, лежали очки и газета с кроссвордом.
Кирилл прошел на кухню. Открыл холодильник.
Половина пачки самого дешевого молока, кусок засохшего сыра и кастрюлька с постным супом. На подоконнике в банке с водой стоял пучок зеленого лука — «витамины», как говорил отец.
Кирилл сел на табуретку и обхватил голову руками. Как он жил? Чем он питался?
Кирилл вспомнил вчерашнюю авоську. «Картошечка, соленья». Отец нес ему последнее. Сам, видимо, голодал, но сыну нес еду.
— Господи, папа… — простонал Кирилл.
Взгляд упал на мусорное ведро. Там лежал один-единственный чайный пакетик. Высохший. Видно было, что его заваривали раза три, не меньше. Кирилл встал, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Он открыл шкафчик над раковиной. Пусто. Крупа в банке — на дне. Соль. Спички. Он жил в тотальной, абсолютной нищете.
Нужно было искать документы на квартиру и «смертный узелок». Старики всегда готовятся заранее. Кирилл вернулся в комнату и открыл платяной шкаф. Одежды было мало: пара рубашек, выходной костюм (еще с выпускного Кирилла, наверное), стопка чистого белья.
На нижней полке, под стопкой полотенец, стояла жестяная коробка из-под датского печенья. Синяя, круглая, потертая. Кирилл помнил ее с детства — там мама хранила нитки и иголки. Он достал коробку. Она была тяжелой.
«Неужели мелочь копил?» — мелькнула горькая мысль.
Он сел на диван и открыл крышку. Внутри не было ниток. Там лежала толстая тетрадь в клеточку с дермантиновой обложкой, пачка банковских выписок, перетянутая резинкой, и сберегательная книжка.
Кирилл взял тетрадь. Раскрыл наугад.
Почерк отца — крупный, угловатый, старательный.
12 февраля ... года.
«Кирюша получил повышение. Стал ведущим менеджером. Приезжал на новой машине, иномарка, блестит вся. Красивая. Спросил, сколько стоит — отмахнулся, говорит, дорого. Значит, кредит большой. Опасно это. Вдруг уволят? Решил пока гараж продать. Михалыч давно просил. Отдал за 300 тысяч. Деньги на счет положил. Пусть лежат. Сыну не сказал, а то купит какую-нибудь ерунду, а подушки безопасности не будет».
Кирилл перелистнул страницу. Руки дрожали так, что буквы прыгали перед глазами.
5 августа ... года.
«Звонил Кирюша. Голос грустный. Говорит, ремонт затеяли, жена хочет как в журнале. Денег не хватает. Я устроился на вторую ставку, взял еще два двора в соседнем квартале. Тяжело, спина ноет, но ничего. Врач сказал — грыжа, операцию надо. А она платная. Ладно, потерплю. Мази помогут. Деньги 25 000 рублей перевел на вклад. Там уже процент хороший набежал».
Кирилл читал, и слезы капали прямо на страницы, размывая чернила.
Отец не просто экономил. Он жертвовал собой. Каждый день. Годами.
Он отказался от операции, чтобы отложить лишнюю копейку. Он ел пустую кашу, заваривал чай по три раза, ходил в рванье, чтобы у Кирилла, у его «успешного» сына, был тыл. Тот самый тыл, о котором Кирилл даже не подозревал, презирая отца за его бедность.
Он открыл последнюю запись. Чернила были свежими.
10 октября ... года.
«Видел Кирюшу у офиса. Такой важный, в костюме. Худой только очень и бледный. И глаза бегают. Чует мое сердце — беда у него. Долги, наверное, душат. Я по телевизору слышал, сейчас время такое, всех сокращают.
Пошел в банк, закрыл вклад. Девочки-операционистки уговаривали оставить, говорили, проценты сгорят. Да шут с ними, с процентами! Сына спасать надо. Снял всё. 2 миллиона 100 тысяч.
Страшно с такими деньжищами по улице идти было, руки тряслись. Принес домой. В банк ему сейчас нельзя, вдруг счета арестуют. Пусть наличные будут.
Спрятал в шкафу, в глубине, под наволочками. Завтра пойду к нему, отдам. Мне-то уже ничего не надо, я свое пожил. Лишь бы у него всё хорошо было».
Кирилл выронил тетрадь. 2 миллиона 100 тысяч. Под наволочками.
Он вскочил, подбежал к шкафу. Выдернул стопку старого, пожелтевшего от времени постельного белья.
На дне лежал обычный, потертый полиэтиленовый пакет с красной эмблемой.
Кирилл схватил его. Пакет был тяжелым, плотным. Он развернул его, и на диван посыпались пачки купюр. Пятитысячные, тысячные. Перетянутые аптечными резинками.
Это была цена жизни отца. Цена его отказа от еды, от лекарств, от новой одежды, от малейшего комфорта. Он превратил свою жизнь в аскезу, в бесконечный подвиг накопления, чтобы однажды спасти сына.
И он пришел вчера. Он пришел, чтобы отдать это.
«Если у него беда — отдам всё».
Он наверняка хотел сначала просто поговорить, убедиться, а потом привести сына сюда и вручить этот пакет. А Кирилл выгнал его. Назвал нищебродом. Позором.
Кирилл закрыл лицо руками и завыл — глухо, страшно, как раненый зверь. Он сполз с дивана на пол, прямо в груду денег, сжимая в руках эту старую тетрадь, которая стоила дороже всех его дипломов и контрактов.
— Папа... Прости... Папочка...
Тишина квартиры давила на уши. Никто не ответил. И уже никогда не ответит.
День похорон выдался серым, ветреным. Мокрый снег летел в лицо, смешиваясь со слезами. Кирилл стоял у свежей могилы один. Марине он даже не звонил. «Друзья» испарились. Он думал, что будет стоять совсем один, но вдруг к могиле подошла группа людей.
Человек десять. Мужчины в рабочих спецовках, женщины в простых пуховиках. Это были дворники, слесари из ЖЭКа, соседи. Люди, которых Кирилл раньше даже не замечал, считая их «фоном» своей успешной жизни.
Вперед вышел пожилой таджик со смуглым, обветренным лицом. Он снял шапку, комкая ее в руках.
— Здравствуй, Кирилл, — сказал он с сильным акцентом. — Я Равшан. Мы с твоим папой десять лет работали. Участок у нас соседний был.
— Здравствуйте, — тихо ответил Кирилл.
— Хороший человек был Петр Ильич, — сказал Равшан, и голос его дрогнул. — Святой человек. Когда у меня жена рожала, денег не было совсем, он мне свою зарплату отдал. Сказал: «Тебе нужнее, у тебя новая жизнь, а мне-то что». Я потом полгода отдавал, он не брал проценты.
— А как он тобой гордился! — вдруг сказал молодой парень в куртке «Жилищника». — Показывал нам твои соцсети: «Смотрите, это мой сын! Большой человек! Умный, в отца пошел!». Фотографию твою в каптерке над столом повесил. Мы ему говорили: «Петрович, что ж он не приезжает-то?». А он оправдывал всегда: «Занят он, работа ответственная, страну поднимает».
Кирилл слушал их, и каждое слово было как удар хлыстом. Отец гордился им. Повесил фото в грязной каптерке. Хвастался перед коллегами. А Кирилл стыдился его. Запрещал подходить к офису.
Он смотрел на этих простых людей, которые пришли проводить дворника с большими почестями, чем иного директора, и понимал: отец был богаче его. Не деньгами. Душой. Уважением. Любовью.
У Кирилла были доли и понты. У отца была честь и доброе имя.
— Прости меня, — сказал Кирилл, глядя на могильный холмик. — Прости... Я... я дураком был.
Прошло два месяца. Кирилл сидел в квартире отца. Теперь он жил здесь.
Дизайнерский ремонт, панорамные окна, консьерж — всё это осталось в прошлой жизни, как сон. Здесь были старые обои, скрипучий паркет и вид на серый двор с качелями.
Но Кирилл не чувствовал себя несчастным. Наоборот. Впервые за много лет он спал спокойно. Телефон не разрывался от угроз коллекторов. Ему не нужно было врать, изворачиваться, изображать из себя того, кем он не является.
Вечером он сидел на кухне, пил чай из отцовской кружки и смотрел в окно.
В коридоре стояли его дорогие итальянские кроссовки — единственный «артефакт» из прошлой жизни. Рядом стояли старые ботинки отца. Грубые, стоптанные, с трещиной на подошве.
Кирилл перевел взгляд с одних на другие.
Отец прошел в этих ботинках тысячи километров, выметая грязь из города, чтобы накопить сыну на жизнь. Кирилл прошел в своих «баленсиагах» путь от офиса до машины, чтобы загнать себя в яму.
Кирилл достал из кармана ту самую тетрадь в клеточку. Открыл чистую страницу и написал:
«Начал новую жизнь. Долгов нет. Совесть просыпается. Спасибо, папа. Я постараюсь стать таким, каким ты меня видел».