Дверь хлопнула так, что штукатурка посыпалась с потолка.
Вера стояла в прихожей с двумя пакетами, набитыми шмотками. Сорок пять лет жизни уместились в две потёртые сумки из Fix Price.
Серёга вылез из комнаты, почесывая пузо.
— Ты чё, мать, грохочешь с утра? Голова трещит вообще.
— Ухожу я, — выпалила Вера, не поднимая глаз.
— Куда ухожь? За хлебом?
— Насовсем ухожу. От вас.
Серёга замер. Потом рявкнул:
— Ты офигела?! Мать, ты че несёшь?!
— То и несу, что двадцать пять лет кормлю вас, стираю, глажу. А вы даже спасибо не скажете. Вчера просила тебя тарелку помыть — ты мне что ответил?
— Я че ответил?
— Сказал: мам, у меня времени нет, мне же на работу завтра. На какую работу, Серёга? Ты восемь месяцев сидишь без работы!
Из спальни высунулась Катька, жена Серёги. Лицо опухшее, тушь размазана.
— Свекровь, вы чего орёте? Ребёнок же спит!
— Твой ребёнок в десять лет уже матом кроет и мусор выносить отказывается. Воспитывай сама!
Катька побелела.
— Как вы посмели?! Серёжа, ты слышишь, что твоя мать говорит?!
— Слышу, слышу. Мам, ты вправду того... совсем?
— Совсем, — Вера взяла пакеты. — Квартира ваша. Живите как хотите. Я к сестре переезжаю.
— К Люське в общагу?! — взвизгнула Катька. — Да там же клопы!
— Зато там меня никто не использует как кухарку.
Серёга шагнул вперёд, протянул руку:
— Мам, ну погоди. Давай поговорим нормально.
— Поговорили уже. Двадцать пять лет поговорили.
Вера села на лавку у подъезда. Руки тряслись. Пакеты стояли рядом, жалкие такие. Она достала телефон, набрала Люську.
— Я выехала.
— Держись, сестра. Чай горячий уже готов.
— Люсь... я правильно сделала?
— Правильней некуда. У меня тут Олька соседка живёт, так у неё то же самое было. Сын тридцать лет дома сидел, пока она не съехала. Знаешь, что он сделал?
— Что?
— Через месяц работу нашёл и женился. Сам! Без мамки!
Вера усмехнулась. За спиной послышались шаги. Серёга. Спустился, встал напротив.
— Мам, ты чё правда? Совсем того?
— Совсем.
— А жрать кто будет готовить?
— Серёж, тебе сорок три года. Научишься.
— Я не умею!
— Интернет в помощь. Там рецептов тьма.
Он помялся, засунул руки в карманы спортивок.
— А если я... ну, попробую? Помогать буду?
— Серёж, поздно. Мне надоело слушать обещания.
— Мам...
— Всё, сынок. Живи.
Она поднялась, взяла пакеты. Не оглянулась.
Люська встретила с распростёртыми объятиями. Комнатка действительно крошечная — двенадцать метров на двоих. Но чистая. И главное — никто не орёт: мам, где носки? Мам, покорми! Мам, деньги дай!
— Устраивайся, — Люська поставила чайник. — Тут тебе полка, тут вешалка. Скромно, но по-человечески.
Вера села на раскладушку, которую сестра притащила с барахолки. Телефон разрывался. Серёга названивал раз двадцать. Потом Катька подключилась. Потом свекровь Катькина.
— Слушай, а может всё-таки вернёшься? — свекровь гундосила в трубку. — Катерина вообще готовить не умеет. Они там с голоду помрут.
— Пусть учатся.
— Ты же мать! Как ты можешь?!
— Легко могу. Двадцать пять лет не могла. Теперь могу.
Сбросила вызов. Люська хмыкнула:
— Давление-то как?
— Нормально давление. Сердце лёгкое такое стало.
Через неделю Серёга примчался сам. Осунувшийся, похудевший.
— Мам, ну вернись! Катька сожгла кастрюлю, я руку порезал, открывая тушёнку, внук твой только роллтон жрёт!
— Роллтон вредный. Научись борщ варить.
— Я не умею, говорю же!
— Ютуб посмотри.
— Мааам!
— Серёж, отстань. Я устала. Мне сорок пять. Хочу пожить для себя.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Месяц спустя Вера устроилась поваром в школьную столовую. Зарплата смешная, зато коллектив душевный. Повариха Зинка сразу прониклась:
— Слушай, а ты молодец. Я тоже от своих съехала в своё время. Знаешь, что потом было?
— Что?
— Приползли через два месяца. Просили вернуться. А я говорю: ребята, я вас люблю, но жить с вами не буду. Приходите в гости по выходным.
— И как?
— Да нормально! Теперь встречаемся, чай пьём, они мне подарки носят. А раньше я им как прислуга была.
Вера задумалась. Серёга названивал всё реже. Потом прислал сообщение: "Мам, я работу нашёл. Грузчиком пока. Катька в магазин устроилась. Хотим тебя к нам на ужин позвать. Я сам приготовлю."
Она не поверила. Приехала в субботу. Открыл Серёга — чистый, побритый, в нормальной рубашке, а не в затёртых треничах.
— Проходи, мам. Я пельмени налепил. По твоему рецепту.
На кухне пахло укропом и чесноком. Катька накрывала на стол. Внук Максимка тёр морковку для салата.
— Баб, привет, — буркнул он, смущённо.
Вера присела за стол. Серёга выложил пельмени на тарелки. Попробовала — вкусно. Тесто чуть толстоватое, но честно старался.
— Ну как? — Серёга смотрел как ребёнок, ждущий оценки.
— Нормально. Годно.
Он расплылся в улыбк
После ужина Серёга проводил мать до остановки.
— Мам, ты... прости. Я даже не понимал, как было херово. Думал, типа, у тебя всё нормально.
— Угу.
— А оказалось, я скотина редкостная.
— Не скотина. Просто избалованный.
— Ты вернёшься?
Вера посмотрела на сына. Он правда изменился. Плечи расправил, взгляд другой. Но она-то знала: стоит вернуться — всё покатится по старой схеме.
— Не вернусь, Серёж. Но буду приходить в гости. По выходным. Если позовёте.
— Будем звать. Обязательно.
Подошла маршрутка. Вера полезла в сумку за мелочью.
— Стой, — Серёга сунул ей в руку пятьсот рублей. — На такси доберись. Нечего в автобусе трястись.
— Серёж...
— Мам, не спорь. Я ж теперь работаю. Могу маме на такси выделить.
Она обняла сына. Крепко так, по-настоящему. Не из жалости. Из гордости.
Ехала домой — к Люське, в их тесную, но свою комнатку — и улыбалась. Телефон пискнул. Серёга прислал фото: Максимка моет посуду. Подпись: "Учим внука быть человеком".
Вера показала Люське.
— Ну что, сестра? Оно того стоило?
— Ещё как, — Вера отпила чаю. — Они без меня выросли. А я без них — задышала.
За окном темнело. Где-то там, в их бывшей квартире, сын впервые в жизни сам укладывал ребёнка спать. А здесь, в двенадцати метрах свободы, Вера наконец-то жила.