Курьер не доставил пакет императору: кто стоял за пропажей важной депеши
Письмо пришло в тот день, когда снег валил так густо, что фонари на Невском едва пробивались сквозь белую пелену. Я, Егор Петрович Сытин, сидел в своём кабинете в губернской канцелярии — окно дребезжало от порывов ветра, а свеча на столе то и дело мерцала, будто собиралась погаснуть.
В дверь постучали. Вошёл курьер, весь в снегу, словно только что вылез из сугроба.
— Егор Петрович, — проговорил он, отряхиваясь, — пакет для императора. Должен был доставить ещё вчера, да… не вышло.
Я поднял взгляд от бумаг. В комнате пахло воском, чернилами и промозглым холодом, пробиравшимся сквозь щели в оконных рамах.
— Что значит «не вышло»? — спросил я, чувствуя, как внутри шевельнулось недоброе предчувствие.
Курьер протянул мне конверт — плотный, с гербовой печатью, но… угол был надломлен, а на бумаге виднелось тёмное пятно, будто кто‑то пытался стереть следы.
— На подъезде к Зимнему, — пробормотал курьер, — меня остановили. Двое в плащах, без знаков. Сказали: «Это не для тебя». И… вот.
Я повертел конверт в руках. Печать цела, но ощущение было такое, будто в ней уже нет прежней силы.
— Ты их видел? — спросил я. — Лица, приметы?
— Нет, — покачал головой курьер. — Плащи до пят, капюшоны. Один только и сказал: «Не твоё дело, парень».
Я вздохнул. В воздухе витал запах талого снега и чего‑то ещё — будто жжёной бумаги.
— Ладно, — сказал я. — Ступай. Но если вспомнишь что‑то ещё — сразу ко мне.
Он кивнул и исчез за дверью, оставив после себя мокрый след на полу.
Я остался один. Свеча дрогнула, и тень на стене качнулась, словно живая.
Что‑то здесь было не так. Печать цела, но пятно на бумаге… и почему курьер не сопротивлялся?
А главное — кто знал, что он везёт пакет именно в этот час?
На следующий день я отправился к начальнику почтового ведомства — старику с седыми усами и вечно усталыми глазами. Он сидел за столом, заваленным пачками писем, и перебирал их с таким видом, будто уже тысячу лет этим занимается.
— Егор Петрович, — проскрипел он, едва увидев меня, — Вы по поводу того пакета?
Я кивнул.
— Да. Хочу понять, кто мог знать о маршруте курьера.
Старик вздохнул, потёр переносицу.
— Все знали, — сказал он. — Курьер выезжал в одно и то же время, по одному и тому же пути. Это не тайна.
Я нахмурился.
— Но тогда почему именно вчера? Почему именно этот пакет?
Он пожал плечами.
— Может, случайность. А может, кто‑то ждал.
Я оглядел комнату. На стене висела карта Петербурга с пометками — красными нитками, соединявшими почтовые станции. В углу тикали часы, отсчитывая секунды с монотонной настойчивостью.
— А кто ещё имел доступ к расписанию? — спросил я.
— Ну… — старик замялся. — Все, кто работает здесь. Да и гости заходят — чиновники, купцы. Никто не следит за каждым шагом.
Я задумался. Значит, круг подозреваемых — весь почтовый департамент.
Вышел я на улицу, и ветер тут же швырнул в лицо пригоршню снега. Вдалеке слышался звон колокольчиков — где‑то проезжала карета.
Первым делом я решил проверить, не было ли других странных происшествий в тот же день. Зашёл в полицейский участок — там, за столом, сидел молодой поручик, щёлкал счётами и что‑то бормотал себе под нос.
— Господин Сытин? — поднял он глаза. — Чем могу помочь?
— Интересует вчерашний день, — сказал я. — Были ли жалобы на подозрительных лиц у Зимнего?
Поручик нахмурился, полез в стопку бумаг.
— Так… — пробормотал он. — Вот. Двое прохожих заметили двоих в плащах. Говорили, стояли у арки, наблюдали за проездом.
— Лица запомнили?
— Нет. Но один из свидетелей сказал — у одного из них на плаще была брошь. Вроде бы серебряная, с камнем.
Я замер. Брошь. Это уже что‑то.
— Где свидетель?
— В трактире «У трёх мостов». Он там каждый вечер сидит.
Я поблагодарил поручика и вышел. Снег уже перестал, но воздух был пронизан холодом, от которого ломило кости.
В трактире было тепло, пахло жареным мясом и пивом. У окна сидел мужчина в потрёпанном сюртуке, пил чай и листал газету.
— Вы свидетель? — спросил я, подходя.
Он поднял глаза.
— А, Егор Петрович… Да, я. Видел тех двоих.
— Опишите брошь.
— Ну… — он задумался. — Камень тёмный, вроде аметиста. А вокруг — серебряные завитки. Вроде как цветок.
Я достал из кармана блокнот, записал.
— Спасибо. Это важно.
Он кивнул, вернулся к газете.
Я вышел на улицу. Ветер стих, и в небе проглядывали звёзды.
Брошь с аметистом. Где я мог её видеть?
В голове что‑то щёлкнуло.
Был один человек…
Человек, которого я вспомнил, служил в канцелярии министерства иностранных дел — некто Пётр Андреевич Волков. Он любил щеголять дорогими аксессуарами, и однажды я заметил у него на плаще брошь с тёмным камнем. Тогда я не придал этому значения, но теперь…
Я отправился к нему домой — особняк на Литейном, с резными ставнями и коваными перилами. Дверь открыл слуга — молодой парень с настороженным взглядом.
— Его нет, — сказал он, едва я назвал себя. — Уехал ещё утром.
— Куда?
— Не знаю. Сказал, что по делам.
Я постоял на крыльце, разглядывая дом. В окнах горел свет, но за стёклами не было видно движения.
— А брошь у него есть? — спросил я вдруг.
Слуга вздрогнул.
— Брошь? С аметистом?
— Да.
Он замялся.
— Была. Но вчера он её снял. Сказал, что… что она ему больше не нужна.
Я почувствовал, как внутри что‑то сжалось.
— Спасибо, — сказал я и пошёл прочь.
На улице уже стемнело. Фонари зажглись, и их свет отражался в лужицах на мостовой.
Волков. Почему он?
Вернувшись в канцелярию, я достал архивную папку — там хранились отчёты о его деятельности за последние месяцы. Листал страницы, вчитывался в строки.
И нашёл.
В одном из донесений упоминалось, что Волков вёл тайную переписку с неким «господином из Варшавы». Переписка шла через посредников, но суть была ясна — речь шла о передаче информации, которая могла навредить интересам империи.
Значит, пакет с депешей… он знал о его содержании. И хотел его перехватить.
Но как он узнал о маршруте курьера?
Я снова перечитал документы. И тут заметил мелочь — в одном из писем Волков упоминал «надёжного человека в почтовом ведомстве».
Вот оно.
Я поднялся, надел пальто. Нужно было найти этого «надёжного человека».
В почтовом департаменте я потребовал список всех служащих за последний год. Листал страницы, пока не наткнулся на фамилию — Иван Семёнович Громов.
Громов. Он работал в отделе, отвечавшем за расписание курьеров. И жил неподалёку.
Я отправился к нему.
Дом был скромный, деревянный, с покосившимся крыльцом. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина лет сорока, с бледным лицом и бегающими глазами.
— Вы… Вы Егор Петрович? — пробормотал он.
— Да, — сказал я. — Мне нужно поговорить с Вами о Петре Андреевиче Волкове.
Он побледнел ещё сильнее.
— Я… я ничего не делал… — прошептал он.
— Делали, — сказал я спокойно. — Вы сообщили ему о маршруте курьера. И о времени отправления.
Он опустил голову.
— Он… он угрожал. Сказал, если не помогу, то…
— Что именно Вы сделали?
— Передал записку. В ней было всё — когда и где ждать.
— Я понял, — сказал я, не повышая голоса. — Вы действовали не по своей воле. Но теперь должны рассказать всё, что знаете.
Громов дрожал, словно лист на ветру. В комнате пахло затхлостью и страхом — запах, который ни с чем не спутаешь. На столе стояла недопитая чашка чая, рядом — раскрытая книга, будто он пытался отвлечься, читая.
— Он… он платил, — прошептал Громов, сжимая край стола. — Сначала немного, потом больше. Говорил, это просто сведения, никому не повредит…
Я сел напротив, положил на стол блокнот.
— Когда Вы в последний раз видели Волкова?
— Вчера утром. Он ждал меня у почтового двора. Сказал: «Дело сделано, больше не нужны твои услуги». И… и дал вот это.
Он достал из кармана маленький кожаный кошелёк, протянул мне. Внутри лежали золотые монеты — не меньше десятка.
— Это плата за молчание, — сказал я. — Он знал, что Вы можете заговорить.
Громов кивнул, не поднимая глаз.
— А брошь? — спросил я. — Вы видели её у него вчера?
— Да… — он запнулся. — Но он снял её перед уходом. Сказал, что «она больше не понадобится».
Я закрыл блокнот. Всё складывалось. Волков получил пакет, устранил посредника (то есть курьера, пусть и без крови), а теперь пытался замести следы. Брошь — улика, которую он решил убрать.
— Вы поедете со мной, — сказал я твёрдо. — Дадите официальное заявление. Иначе… сами понимаете.
Он вздохнул, кивнул.
На улице уже светало. Снег, выпавший ночью, лежал ровным слоем, отражая бледный рассвет. Мы сели в сани, и лошади тронулись, скрипя полозьями по насту.
Мы приехали в канцелярию. Громов, дрожа, подписал показания. Я велел отправить копию в Тайную канцелярию — дело выходило за рамки обычной пропажи.
А сам отправился к дому Волкова.
Дверь была не заперта. Внутри — тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. В кабинете на столе лежал открытый портфель, а рядом — тот самый пакет. Печать была сломана, содержимое извлечено.
Я осмотрел комнату. На полу — едва заметный след от сапога, будто кто‑то торопливо уходил. На подоконнике — крошки табака, не того, что курил Волков. Значит, был гость.
В шкафу я нашёл то, что искал: брошь с аметистом. Она лежала в маленьком футляре, завёрнутая в шёлковую тряпицу. Волков не успел её спрятать или уничтожить.
Я достал часы. Время поджимало.
Через час я уже стоял у дома, где, по слухам, скрывался Волков. Это была съёмная квартира на окраине — мрачное здание с узкими окнами и скрипучими ступенями.
Поднялся на второй этаж, постучал.
Тишина.
Потом — шорох, звук отодвигаемого стула. Дверь приоткрылась.
— Егор Петрович… — прошептал Волков, бледный, с лихорадочным блеском в глазах. — Я знал, что Вы придёте.
— Знали, — согласился я. — Потому и не уехали. Ждали.
Он усмехнулся, но улыбка вышла жалкой.
— Что теперь? Арестуете?
— Уже.
Я шагнул вперёд, и он отступил. В комнате было пусто — только чемодан у стены и на столе бутылка вина, наполовину опустошённая.
— Зачем? — спросил я, глядя ему в глаза. — Зачем Вы это сделали?
Он сел, провёл рукой по лицу.
— Потому что мог. Потому что… — он замолчал, потом выдохнул. — Потому что за это платили. Много. Больше, чем я когда‑либо видел.
— Кто?
— Не знаю. Посредник. Он передавал письма, деньги. Говорил, что это «для блага империи», но… — Волков усмехнулся. — Я понимал, что врут. Но деньги… они пёрли изо всех щелей.
Я кивнул. Всё ясно.
— Пакет? — спросил я.
— Сжёг. Ещё вчера. Там были планы передислокации войск. Ничего особенного, но… для кого‑то важно.
Я достал из кармана брошь.
— Это тоже Ваше?
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Да. Но я её снял. Думал, никто не свяжет.
— Связали.
Я подал знак двум стражникам, ждавшим внизу. Они вошли, взяли его под руки.
— Прощайте, Пётр Андреевич, — сказал я, когда его уводили. — Вы знали, чем это закончится.
Он не ответил. Только взгляд его, брошенный через плечо, сказал всё.
Дело было закрыто. Пакет уничтожен, но его содержание успели скопировать — курьер, оказывается, сделал это на всякий случай. Волков отправлен в крепость, Громов — под надзор. Брошь с аметистом легла в архив как улика.
Я сидел в своём кабинете, листал бумаги. За окном падал снег, укрывая город белым покрывалом. В камине тихо потрескивали дрова, и их тепло согревало пальцы, озябшие от утреннего мороза.
Всё закончилось. Никаких триумфов, только усталость и ощущение, что ещё один камень снят с плеч.