Меня зовут Анна Викторовна. Я кардиолог с сорокалетним стажем. Мои руки держали тысячи сердец, в прямом и переносном смысле. Они спасали, утешали, возвращали к жизни. Эти руки никогда не дрожали. Ни на сложнейшей операции, ни в момент смертельного диагноза, ни в час глубокой личной скорби. Они были моим инструментом, моей опорой, продолжением разума. А теперь они предали меня первыми.
Все началось с мелкой, едва заметной дрожи в кончиках пальцев правой руки. Я заметила это за завтраком, когда пыталась аккуратно намазать масло на хлеб. Лезвие ножа мелко-мелко застучало по фарфоровой тарелке. «Устала, — подумала я тогда. — Вчерашний сложный консилиум, ночные мысли. Нужно выспаться». Я отмахнулась, как от назойливой мухи. Врачи — самые плохие пациенты, это прописная истина.
Но дрожь не ушла. Она поселилась во мне, тихий, настойчивый спутник. Через неделю я уронила чашку с дорогим, старинным фарфором, который мне подарила мама. Чашка разбилась с душераздирающим звоном, разлетевшись на острые, белые осколки, похожие на льдинки. Я смотрела на них, стоя посреди кухни, и впервые почувствовала не раздражение, а холодный, тонкий, как лезвие скальпеля, страх.
— Мам, что случилось? — из гостиной донесся голос Марины, моей дочери. В ее тоне не было тревоги. Было… любопытство. Нет, не так. Была какая-то приглушенная, плоская интонация.
— Ничего, милая. Неловко двинулась, — ответила я, начиная собирать осколки. Пальцы плохо слушались, я укололась, и алая капля упала на белизну.
Марина появилась в дверях. Высокая, стройная, с моими, как все говорили, глазами. Но мои глаза за сорок лет практики научились видеть не только болезнь органа, но и отблески боли, страха, надежды в глазах пациентов. В глазах Марины я давно уже видела только ровную, непроницаемую гладь. Как у озера в безветренный день. Красиво, но ничего не отражало, кроме собственного совершенства.
— Давай я, — сказала она, забирая у меня щетку и совок. Ее движения были точными, быстрыми. — Иди, отдохни. Я принесу тебе кофе.
Кофе. Каждое утро вот уже три месяца, с тех пор как Марина после очередного разрыва с мужем «временно» переехала ко мне, она приносила мне в постель чашку крепкого, ароматного кофе. «Пусть мама понежится, — говорила она с милой улыбкой. — Я все сама». Это было так приятно, так трогательно после долгих лет одиночества (муж умер десять лет назад). После жизни, посвященной спасению чужих семей, я наконец-то получала крупицу заботы от своей собственной крови, от плоти от плоти моей.
Я пила этот кофе, чувствуя себя виноватой за свои подозрения. Дочь заботится. Дочь пытается наладить отношения. А я, старая, неблагодарная, ищу подвох.
Но тело не обманешь. Оно кричало. Тихо, но неумолимо. После утреннего кофе дрожь усиливалась. К ней присоединилась тупая головная боль, локализующаяся в висках, и странная слабость в ногах, будто кто-то вытащил стержень. Потом пришла память. Вернее, ее провалы. Я забывала, куда положила очки, которую только что держала в руках. Путала имена коллег. На консультации, глядя на кардиограмму, на секунду теряла нить мысли. Меня бросало в холодный пот. Это было хуже, чем дрожь. Для врача, для меня, память и ясность ума — это все.
Я начала анализировать симптомы, как анализировала бы историю болезни любого пациента. Тремор, когнитивные нарушения, слабость, желудочно-кишечные расстройства (да, была и легкая тошнота), потеря веса. Картина была смазанной, неспецифической. Можно было списать на стресс, на возраст, на болезнь Паркинсона или начало деменции. Но внутренний голос, тот самый, что спасал меня в самых сложных диагностических случаях, шептал другое. Шептал об интоксикации.
Однажды вечером, когда Марина ушла встречаться с подругами (как она сказала), я, преодолевая слабость, поднялась с кресла и пошла на кухню. Я открыла мусорное ведро. Сердце бешено колотилось, не из-за аритмии, а от стыда и ужаса перед тем, что я делаю. Среди очистков и оберток я нашла его. Пустую, смятую металлическую тубу из-под пищевой добавки. Незнакомый мне бренд. Я вытащила ее, расправила и сфотографировала на телефон дрожащими руками. Потом, вернув все на место, залезла в интернет.
То, что я прочитала, заставило кровь застыть в жилах. Это была добавка на основе растительных компонентов, рекламируемая как «очищающая». В мелком шрифте, в списке возможных побочных эффектов при передозировке, стояли мои симптомы: неврологические нарушения, тремор, спутанность сознания, поражение почек. Ключевое слово — «при передозировке». В рекомендованной дозе она была безвредна.
Я сидела в темноте гостиной, уставившись в экран телефона. В ушах стоял звон. Мир, который я знала, рухнул без звука. Он не треснул, не взорвался. Он просто рассыпался в мелкую, ядовитую пыль. Моя дочь. Моя Марина. Та, чье сердце билось под моим, чей первый крик я услышала раньше всех на свете. Она каждое утро подмешивала мне в кофе яд. Медленный, изощренный, маскирующийся под симптомы старости и угасания.
Зачем? Ответ пришел сам, как приходит диагноз после сбора всех анализов. Квартира. Большая, светлая, в престижном районе, доставшаяся от моих родителей и выросшая в цене до неприличных размеров. Моя работа, моя пенсия, мои сбережения. И ее жизнь — серия неудач, кредитов, жажды красивой жизни без усилий. Она хотела отправить меня в пансионат. Приличный, дорогой, но все же на свалку. А квартиру — продать, начать все заново. Я была не матерью, а препятствием. Досадной помехой на пути к ее счастью.
Первым порывом была ярость. Дикая, всесокрушающая. Я хотела ворваться в ее комнату (в *мою* комнату для гостей!), трясти ее, кричать, вышвырнуть на улицу. Но я была слишком слаба. И слишком врач. Я знала: нужны доказательства. Неподкупные, железные. Ее слово против моего. Полубезумной старухи с начинающейся деменцией. Кто поверит?
И тогда, в кромешной тьме этой ночи, родился план. Страшный, унизительный, но единственный. Мне нужно было стать идеальной жертвой. Сыграть в ее игру. Притвориться сломленной, окончательно потерявшей волю и разум. Заставить ее поверить в свою победу настолько, чтобы она совершила ошибку.
На следующее утро я не просто выпила кофе. Я сделала вид, что с трудом удерживаю чашку, расплескала немного, извинилась жалким, дрожащим голосом. Я смотрела на Марину сквозь опущенные ресницы. И я увидела это. Мигнутное, мгновенное, но отчетливое выражение в ее глазах. Не жалость. Не грусть. Удовлетворение. Быстрый, как вспышка, огонек торжества. Он горел и гас, сменяясь маской заботливой тревоги.
— Мамочка, ты вся дрожишь. Может, вызвать врача?
— Нет-нет, дочка, просто давление. Пройдет.
С этого дня я начала умирать на ее глазах. Я ходила, шаркая ногами. Говорила медленно, путаясь в словах. «Забывала» выключить газ (конечно, после того как убедилась, что конфорка холодная). Просила ее помочь с банковскими переводами, делая вид, что не понимаю, как работает приложение. Я наблюдала, как в ней растет уверенность. Как маска заботы становится все тоньше, а сквозь нее все чаще проступает нетерпение, раздражение, а потом и холодная, деловая расчетливость.
Но для плана нужен был союзник. Кто-то вне этого отравленного дома. Я думала о коллегах, но стыд был сильнее. Как признаться, что великий кардиолог Анна Викторовна стала жертвой собственной дочери? Нет. Нужен был человек из другого мира. Надежный, умный, беспристрастный.
И я вспомнила о Петре. Петр Сергеевич. Мы познакомились лет двадцать назад, когда он, тогда еще следователь по особо важным делам, вел дело о халатности в одной частной клинике. Мы пересеклись, он поразил меня своим острым, цепким умом и, как это ни парадоксально, человечностью. Он вышел на пенсию несколько лет назад, но связи и, главное, навыки, остались. Мы изредка перезванивались, поздравляли с праздниками. Он был одинок, как и я.
Я дождалась, когда Марина ушла «по делам» (ее дела, как я понимала, все чаще были связаны с риелторами и юристами). С трудом, превозмогая реальную слабость, вызванную отравлением, я нашла его номер и набрала. Голос дрожал, но не от игры.
— Петр, это Анна Викторовна. Мне нужна помощь. Не медицинская. Криминальная.
Он приехал через час. Увидев меня, он не спросил ни о чем. Его опытный взгляд следователя все оценил мгновенно: дрожь, восковую бледность, тень ужаса в глазах. Я выложила ему все. Без эмоций, как клинический случай. Симптомы, найденную тубу, свои подозрения. Он слушал молча, не перебивая. Его лицо, покрытое сеткой морщин, стало каменным.
— Вы понимаете, во что ввязываетесь, Анна? — спросил он наконец. — Это ад. Хуже любого дела в моей практике.
— Я уже в аду, Петр Сергеевич. Мне нужны доказательства. Видео. Ее признание. Все, что можно.
— Камера, — сказал он просто. — Нужно поставить камеру с видом на кухню и, желательно, на то место, где вы обычно пьете кофе. С записью и трансляцией в облако. У меня есть знакомый, тихий, умный парень. Он все сделает незаметно.
Через два дня, когда Марина отправилась на целый день на «спа-процедуры», этот «тихий парень», молодой человек в форме работника интернета, пришел и за полчаса установил миниатюрную камеру в рамке старой картины на кухне — репродукции «Грачей» Саврасова. Ирония судьбы: весна, возвращение, а в моем доме — мертвая зима и предательство. Вторая камера, еще меньше, была вмонтирована в основание торшера в гостиной.
Петр настроил мне на телефон приложение. Теперь я могла видеть, что происходит дома, из любой точки. Это было одновременно и облегчением, и новой пыткой. Я наблюдала, как Марина, уверенная, что одна, похаживает по моей гостиной, изучая полки с книгами и фарфором, с холодным, оценивающим взглядом аукциониста. Я видела, как она утром готовила два кофе. Один — обычный, из кофемашины, себе. Другой — в мою любимую синюю чашку, куда из маленькой, спрятанной в ладони баночки добавлялась щепотка белого порошка. Она делала это быстро, ловко, с бесстрастным лицом официанта, выполняющего рутинный заказ.
Каждое утро я пила эту отраву, глядя ей в глаза, играя свою роль все убедительнее. Я чувствовала, как яд делает свое дело. Мои почки начали давать сбой, появились отеки. Я тайком сдавала анализы в другой клинике под чужим именем. Картина была очевидной: токсическое поражение. Но я не могла остановиться. Нужно было дождаться кульминации. Петр говорил: «Она не остановится на этом. Медленное отравление — это для неторопливых. Когда она почувствует, что контроль почти полный, она перейдет к финалу. К документам».
Он оказался прав. Через три недели моей «игры» Марина завела разговор за ужином.
— Мама, я очень волнуюсь за тебя. Ты слабеешь на глазах. Одной тебя оставлять страшно. Я слышала о прекрасном пансионате, «Березовая роща». Там и уход, и врачи, и общество. А здесь… — она обвела рукой квартиру, — здесь одни воспоминания. Они тебя гнетут.
Я сделала испуганные глаза, залепетала что-то о доме, о вещах.
— Не бойся, я все улажу. Для оформления нужно только несколько твоих подписей. На всякий случай. Чтобы я могла действовать от твоего имени, если что. И… — она сделала паузу, в ее голосе появились медовые нотки, — я тут подумала. Чтобы не было проблем с наследством потом, со всеми этими налогами… Может, лучше оформить дарственную? Сейчас. Прямо сейчас. Так спокойнее будет. И я смогу продать квартиру, оплатить лучший пансионат, а остальные деньги вложить, чтобы у тебя все было. Ты же мне доверяешь?
Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику. Она перешла к финалу. Не стала ждать, пока я «умру естественной смертью». Она хотела все и сразу. Подпись слабой, больной женщины, которую потом можно списать на невменяемость. А дальше… Дальше, я была уверена, «естественная смерть» наступила бы гораздо быстрее. В пансионате, вдали от глаз.
Я залилась слезами. Настоящими. От горя, предательства, бессилия. Это сошло за слабость.
— Хорошо, дочка… Ты лучше знаешь. Только… не сегодня. Голова болит ужасно. Завтра. Обещаю, завтра все подпишу.
Она сжала губы от разочарования, но кивнула. «Еще один день, старуха, — читалось в ее взгляде. — Потерпи».
Как только она ушла в свою комнату, я, задыхаясь, набрала Петра.
— Завтра. Она принесет документы завтра утром.
— Все готово, — ответил он спокойно. — Запись с камер идет в режиме 24/7. Я буду у подъезда с нарядом. Как только она достанет бумаги и начнет на тебя давить, дай сигнал. Напиши мне смс «Доброе утро». Мы войдем.
Ночь была самой длинной в моей жизни. Я не спала. Лежала и смотрела в потолок, вспоминая маленькую Марину. Как она прижималась ко мне, испугавшись грома. Как я учила ее читать. Как гордилась, когда она поступила в институт. Где я упустила ее? Где та червоточина, через которую в ее душу проник этот холодный, расчетливый монстр? Я не находила ответа. Только пустоту.
Утро наступило серое, дождливое. Я надела теплый халат — меня постоянно знобило — и вышла на кухню. Марина уже была там. На столе стояли две чашки. Моя, синяя. И папка с документами.
— Привет, мама. Как спалось? Выпей кофе, полегчает.
Она улыбалась. Широко, открыто. В этой улыбке не было уже ни капли притворства. Это была улыбка победителя, который видит финишную ленту.
Я взяла чашку. Руки дрожали так, что кофе расплескался на блюдце. Я сделала маленький глоток. Горький. Смертельно горький.
— Ну что, — сказала Марина, придвигая папку. — Давай посмотрим документики. Все просто. Здесь дарственная на квартиру. Здесь доверенность на ведение всех моих дел. И здесь заявление о согласии на переезд в пансионат. Подпишешь здесь, здесь и здесь.
Она положила передо мной дорогую перьевую ручку. Я смотрела на чистые, жадные листы бумаги.
— Марина… — прошептала я. — Это же наш дом. Тут твое детство.
Ее лицо исказила гримаса нетерпения.
— Детство кончилось, мама. Взрослая жизнь требует решений. Ты же сама всегда говорила: нужно быть сильной. Подписывай. Не тяни.
Я медленно потянулась к ручке. Пальцы скользнули по гладкому лаку. Я уронила ее.
— Ой, извини…
Марина резко выдохнула, подняла ручку и сунула мне в пальцы, сжав их своей рукой сверху.
— Хватит, мама! Хватит упрямиться! Подписывай!
Ее голос сорвался на крик. В ее глазах вспыхнуло настоящее, неконтролируемое бешенство. Это был тот самый момент. Момент, когда маска сорвалась окончательно и на свет божий выползла голая, уродливая суть.
Я позволила ей направить мою руку к первой строке. Кончик пера почти коснулся бумаги. Тогда я откинулась на спинку стула, выронила ручку и, глядя прямо в скрытую камеру в «грачах», сказала тихо, но четко, без тени дрожи:
— Нет.
Марина замерла.
— Что?
— Я сказала нет, Марина. Я не подпишу. Ни дарственную, ни доверенность, ни согласие на пансионат. Особенно после того кофе, который ты мне все эти месяцы подмешивала.
Ее лицо побелело, потом покрылось красными пятнами. Она отпрянула, как от гадюки.
— Ты… Ты что несешь? Ты бредишь! Ты больная!
— Больная? Да. Отравленная. Тобой. Пищевой добавкой, которая вызывает тремор, потерю памяти и отказ почек. Туба была в мусоре. Я все знаю, Марина. Все.
Она стояла, тяжело дыша. Страх и ярость боролись в ней. Потом страх отступил, вытесненный животной, инстинктивной злобой.
— Ах так? — прошипела она. — Все знаешь? Ну и что? Кто тебе поверит? Сумасшедшей старухе? Ты уже никому не нужна! Ты должна была тихо уйти, дать мне наконец пожить! Всю жизнь ты только указывала, как надо! Ты душила меня своей «заботой» и «опытом»! Эта квартира, эти деньги — они по праву мои! За все, что я вынесла!
Она кричала, и в ее крике была такая накопленная годами ненависть, что мне стало физически плохо. Я потянулась к телефону в кармане халата и на ощупь, не глядя, отправила заготовленное смс Петру: «Доброе утро».
— Теперь ты никому не нужна, — уже спокойнее, ледяным тоном сказала Марина. — Ты подпишешь эти бумаги. Или я заставлю тебя. Ты же слабая. Слабая и жалкая.
Она снова шагнула ко мне, чтобы схватить за руку. В этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Потом стук. Громкий, официальный.
Марина вздрогнула, ее глаза метнулись к двери.
— Кто это? — выдохнула она.
— Открой, Марина, — сказала я, вставая. Слабость куда-то ушла. Ее вытеснил холодный, хирургический гнев. — Открой и встреть гостей.
Она, остолбенев, не двигалась. Стук повторился, более властный.
— Открывайте! Полиция!
Марина, как во сне, побрела к двери и открыла ее. В проеме стояли Петр Сергеевич в своем неизменном плаще, двое полицейских в форме и один в штатском с серьезным лицом. За их спинами мелькали лица соседей.
— Анна Викторовна? — громко спросил Петр, переступая порог. Его взгляд скользнул по мне, оценивая состояние, и жестко уставился на Марину. — Все в порядке?
— Нет, Петр Сергеевич, не в порядке. Моя дочь только что пыталась заставить меня подписать дарственную на квартиру под угрозой. А до этого, в течение трех месяцев, систематически травила меня, подмешивая в пищу токсичные вещества. Все записано на камеры, установленные в квартире. Доказательства отравления — в моей медицинской карте в клинике «Здоровье» на имя Ивановой. Баночка с порошком, полагаю, до сих пор лежит в верхнем ящике ее туалетного столика, в коробке из-под духов.
Все произошло очень быстро. Марина издала странный, нечеловеческий звук — нечто среднее между визгом и стоном. Она попыталась вырваться, броситься в свою комнату, вероятно, чтобы уничтожить улики, но полицейский в штатском ловко перехватил ее. Второй направился в комнату. Через минуту он вернулся с маленькой пластиковой баночкой в прозрачном пакете.
— Найдено.
— Это не мое! Это она все подстроила! — закричала Марина, вырываясь. Ее красивое лицо исказила гримаса, делая его чужим и страшным. — Она сумасшедшая! У нее деменция! Она ненавидит меня! Не верьте ей!
Но ее крики уже никто не слушал. Полицейский в штатском зачитал ей права. Петр подошел ко мне, тихо спросил:
— Выдержите?
Я кивнула. Я должна была выдержать. До конца.
Дальше был формальный допрос у меня дома, изъятие чашки с остатками кофе для экспертизы, просмотр записей с камер. На видео было все: и как она подмешивает порошок, и как приносит мне чашку, и наша утренняя сцена с документами. Ее слова, ее лицо, ее признание в ненависти — все было там.
Марину увезли. В квартире воцарилась оглушительная тишина. Я стояла посреди гостиной, где только что рушились жизни, и не чувствовала ничего. Ни боли, ни облегчения, ни торжества. Пустота. Петр помог мне сесть, налил воды из фильтра.
— Экспертиза подтвердит отравление. Записи — железное доказательство шантажа и попытки мошенничества. У нее будут проблемы, Анна Викторовна. Серьезные.
Я смотрела на синюю чашку, стоявшую теперь в качестве вещдока в пакете на столе. Мой любимый фарфор. Подарок мужа. В ней был яд моей дочери.
Дело получило огласку, хоть я и просила не разглашать деталей. «Дочь-отравительница» — такие заголовки продают газеты. Суд был быстрым и суровым. Признали покушение на убийство (поскольку отравление могло привести к летальному исходу), мошенничество, принуждение к сделке. Смягчающих обстоятельств не нашли. Ее адвокат пытался строить защиту на «психологическом давлении со стороны матери» и «временном помутнении рассудка», но видеозаписи и заключения судмедэкспертов перевесили. Марина получила восемь лет колонии строгого режима.
Я продала квартиру. Не могла больше там жить. Каждый угол напоминал о предательстве, каждый звук отдавался эхом ее шагов. Купила небольшую, светлую двухкомнатную на окраине, в новом доме, где не было ни одного воспоминания. Прошла курс детоксикации и лечения почек. Организм, к счастью, откликнулся. Дрожь почти ушла. Память вернулась. Я снова стала собой. Только не совсем.
Я вернулась в клинику. Не на полную ставку, как консультант. Мои коллеги встретили меня с тактичным, ненавязчивым участием. Они что-то знали, но не спрашивали. Я снова окунулась в работу. В чужие сердца, в чужие боли. Это лечило. По крайней мере, отвлекало.
Через полгода после приговора я получила письмо. Конверт, штемпель колонии. Почерк был знакомым, но каким-то угловатым, сбившимся.
Я долго сидела с ним в руках у окна своей новой квартиры. За окном шел снег — первый снег той зимы. Чистый, белый, стирающий грязь.
Потом я вскрыла конверт.
«Мама. Или я уже не могу тебя так называть? Ты добилась своего. Ты сломала мне жизнь. Я сижу здесь, среди этих отбросов, и думаю только об одном: как ты могла? Ты, которая всегда учила меня добру и чести? Ты подстроила все. Ты спровоцировала меня. Ты хотела избавиться от меня, как от обузы! Ты всегда считала меня неудачницей! И ты нашла способ, самый чудовищный! Я ненавижу тебя. Я буду ненавидеть до конца своих дней. Ты не мать. Ты монстр в образе святой. Надеюсь, тебя съест твое одиночество. Надеюсь, ты будешь так же дрожать от старости и страха, как дрожала от моего кофе. Это твоя расплата. Твоя дочь, которую ты убила. Марина».
Я дочитала до конца. Потом аккуратно сложила листок, разорвала его пополам, потом еще и еще, пока он не превратился в кучку мелких белых квадратиков. Подошла к мусорному ведру и высыпала их туда. Вымыла руки. Долго и тщательно.
Она так и не поняла. Не поняла самого главного. Я не хотела ее сломать. Я хотела ее остановить. Остановить того монстра, в которого она превратилась. Возможно, где-то глубоко внутри все еще была та девочка, которая боялась грома. Но до нее мне уже не было пути. Его отравила она сама.
Я подошла к окну. Снег все шел, укутывая город в молчание. На столе звонил телефон. Звонил Петр Сергеевич, чтобы пригласить на чай и посмотреть новый документальный фильм о следователях. Звонила моя бывшая ассистентка, теперь уже ведущий кардиолог, чтобы посоветоваться по сложному случаю. Завтра у меня была запись на консультацию к молодой женщине с редкой патологией сердца. Ей нужно было помочь. Ей нужно было жить.
Семья — это не всегда кровь. Иногда кровь — это просто биологическая жидкость, которая может отравить. Семья — это те, кто не подмешивает яд в твою чашку. Кто приходит на помощь без напоминаний. Кто остается, когда рушится все.
Я сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым. Без горького привкуса кофе и предательства.
Моя история — не о мести. Она о выживании. О том, что даже самое близкое предательство не имеет права отнять у тебя жизнь. Ни первую, ни вторую. Я спасла себя. Как когда-то спасала других. И, возможно, в этом и есть мое главное предназначение. Просто жить. Просто дышать. И по утрам пить кофе, который приготовила себе сама.
