В пять утра город выглядит как декорация к чёрно-белому фильму. Серый асфальт, серые стены панельных домов, серое небо, готовое вот-вот расплакаться дождём или снегом.
В этом сером мире единственным живым звуком было ритмичное шуршание. Вжик-вжик. Вжик-вжик.
Лёша мёл двор.
Ему было двадцать шесть, но со спины, в мешковатой спецовке с надписью «ЖЭУ-4» и надвинутой на глаза шапке, он казался стариком. Он прихрамывал на левую ногу, опираясь на метлу как на посох. Его лицо, обветренное, с ранними морщинами у губ, выражало ту особую степень усталости, которая не лечится сном. Это была усталость от самого факта существования.
Жители дома №14 по улице Гагарина его знали. Ну, как знали… Они знали его функцию.
— Дворник, уберите тут, собака нагадила!
— Эй, парень, помоги диван до помойки дотащить, дам полтинник!
— Лёшенька, сынок, вот пирожков тебе вынесла, горячие ещё, поешь.
Последнее говорила баба Нюра с первого этажа. Она была единственной, кто называл его по имени. Лёша брал пирожок грязной рукой в перчатке, бурчал «спасибо» и быстро уходил в свою каморку под лестницей, где хранился инвентарь. Ему было стыдно. Стыдно брать еду, стыдно хромать, стыдно быть тем, кто он есть.
Он жил в этом же районе, в десяти минутах ходьбы, в квартире, которую гордо именовали «жильём для детей-сирот». На деле это была бетонная коробка на окраине, где из щелей дуло так, что по полу гуляли сквозняки, а обои, поклеенные строителями прямо на бетон, отваливались пластами, как обгоревшая на солнце кожа.
Вечерами Лёша приходил домой, кипятил воду в старом чайнике, заваривал дешёвую лапшу и садился у окна. Он смотрел на огни в окнах дома напротив. Там люди ужинали, ссорились, смотрели телевизор, обнимались.
Там была жизнь. А у Лёши была тишина. Густая, липкая тишина, в которой слышалось только тиканье дешёвых часов на стене и стук его собственного сердца: тук-тук, тук-тук. Зачем стучишь? Для кого?
***
Он не всегда был таким. Память, милосердная и жестокая одновременно, хранила обрывки другой жизни.
Лёше четыре года. У него есть красный грузовик и мама. Мама пахнет ванилью и молоком. Папа большой, он подкидывает Лёшу к потолку, и Лёша визжит от восторга, потому что знает: папа поймает.
Потом картинка меняется.
Запах ванили исчезает. Появляется кислый, удушливый запах перегара. В доме появляются чужие люди. Они громко смеются, курят прямо в комнате. Грузовик сломан — кто-то наступил на него пьяной ногой. Мама больше не улыбается, у неё опухшее лицо и мутные глаза. Папа больше не подкидывает. Папа бьёт.
Лёша прятался под столом. Там был его мир, его крепость.
Но однажды крепость пала. Пришли люди в форме. Женщина в строгом костюме брезгливо морщила нос. Мама спала на полу, папа орал матом. Лёшу вытащили из-под стола, он вцепился в ножку стула, кричал, кусался.
— Тихо, мальчик, тихо. Тебе там будет лучше, — говорила женщина, отцепляя его маленькие пальцы.
«Там» — это детский дом. Казённый дом с зелёными стенами и запахом хлорки и варёной капусты.
Сначала Лёша плакал. Каждую ночь. Он ждал, что мама придёт, заберёт, скажет, что это ошибка. Но мама не приходила.
Потом плакать он перестал. Слёзы в детдоме — это слабость. А слабых бьют.
Старшие ребята, уже озлобленные, сбившиеся в стаи, быстро объяснили новичку правила. Отдай конфету. Помой за меня пол. Стой на шухере.
Лёша не хотел подчиняться. В нём проснулась дикая, звериная злость. Когда семиклассник Витька попытался отобрать у него единственную память о доме — пуговицу, которую Лёша оторвал с маминого халата, — Лёша, первоклассник, кинулся на него с кулаками. Его избили тогда страшно. Но пуговицу не забрали. И прозвали «Волчонком».
Он сбегал. Три раза.
Первый раз — в десять лет. Просто шёл по трассе, надеясь дойти до дома. Его поймали через сутки, голодного, продрогшего.
Второй раз — в двенадцать. Он добрался до своего старого двора. Поднялся на этаж. Дверь была железная, чужая. Соседка сказала, что родителей давно лишили прав, квартиру продали за долги, а сами они сгинули где-то в теплотрассах.
Лёша сидел на ступеньках до ночи, пока его не забрал наряд полиции.
Третий раз он сбежал в пятнадцать. Не домой. Просто на волю. Бродяжничал всё лето. Спал на чердаках, воровал яблоки на дачах, мыл машины на перекрёстках. Это было страшное, но пьянящее время свободы. Осенью его поймали во время облавы на вокзале.
Вернули. Наказали. Но в глазах воспитателей он уже видел приговор: «Конченый. По наклонной пойдёт».
***
В восемнадцать лет ему дали пинок под зад и документы.
— Ты теперь взрослый, Алексей. Государство о тебе позаботилось. Вот ордер на квартиру, вот направление в училище. Учись, работай, живи.
Лёша поступил в колледж на автослесаря. Ему нравились машины. В механизмах была логика, которой не было в людях. Если шестерёнка сломана — её меняют, и механизм снова работает. А если сломан человек — его выбрасывают.
Стипендия была копеечная. Жить на неё было невозможно. Квартира, которую ему дали, была пустой. Ни кровати, ни стола, ни плиты. Спать на полу, на старом матрасе, который он нашёл на помойке, было холодно. Есть хотелось всегда.
Лёша начал пропускать пары. Устроился грузчиком на рынок. Таскал ящики с фруктами, мешки с картошкой. Платили наличкой, сразу. Он покупал еду, купил бэушный диван, плитку.
В колледже терпели полгода. Потом вызвали в деканат.
— Смирнов, у вас пропуски. Неуспеваемость.
— Мне жить не на что, — угрюмо буркнул Лёша. — Я работаю.
— Это ваши проблемы. У нас учебное заведение, а не ночлежка. Отчислен.
Так рухнула надежда на профессию.
Лёша не сломался. Он привык. «Ладно, — думал он. — Руки есть, ноги есть. Прорвёмся».
Он пытался найти хоть кого-то из родни. Ходил в архивы, писал запросы. Узнал, что у отца был брат где-то в Сибири. Нашёл адрес, написал письмо. Длинное, сбивчивое письмо, где не просил денег, а просто хотел узнать: кто он? Откуда? Есть ли у него корни?
Ответ пришёл через месяц. Чужим почерком: «Адресат умер пять лет назад. Родственников не осталось».
Лёша сжёг письмо в раковине. Вместе с надеждой.
***
Ему было двадцать один, когда он встретил Марину.
Он тогда работал курьером, развозил пиццу. Марина была администратором в одной из точек. Светленькая, смешливая, с ямочками на щеках. Она не смотрела на него как на детдомовца. Она смотрела на него как на мужчину.
— Лёш, ты почему такой хмурый всегда? — спрашивала она, протягивая ему коробки с заказом. — Улыбнись, тебе пойдёт.
И он улыбнулся. Впервые за много лет искренне.
У них закрутилось. Кино, прогулки по парку, мороженое на двоих. Лёша летал. Он мыл голову каждое утро, гладил единственную приличную футболку. Он начал копить деньги, чтобы купить ей серебряную цепочку. Ему казалось, что чёрная полоса закончилась. Что вот оно — счастье. Обычное, человеческое.
Месяца через три они сидели в кафе. Марина щебетала о планах на лето, о том, что хочет поехать на море.
— А ты был на море, Лёш?
— Нет.
— Ой, надо обязательно съездить! Мои родители на дачу зовут, познакомиться хотят. Папа у меня строгий, полковник в отставке, но справедливый.
Лёша напрягся. Родители. Полковник.
— Марин, мне надо тебе кое-что сказать.
— Что? — она улыбалась, доедая пирожное.
— Я детдомовский. У меня нет родителей. Они алкаши были, умерли. Квартира у меня от государства, пустая почти. И образования нет, меня отчислили. Я… я никто, Марин.
Улыбка сползла с её лица. Она отложила вилку.
— Детдомовский? — переспросила она, словно он сказал «заразный». — А почему ты раньше молчал?
— Боялся.
— Понятно… — она отвела взгляд. — Знаешь, Лёш, мне пора. Мама звонила, просила пораньше прийти.
Она ушла быстро, даже не допив чай.
Лёша звонил ей вечером. Не брала. На следующий день "абонент недоступен".
Через неделю он подкараулил её у работы.
— Марин, почему ты молчишь?
Она посмотрела на него холодно, чужими глазами.
— Лёш, не преследуй меня. Ты хороший парень, но… ты пойми. Мои родители не поймут. У тебя ни кола, ни двора, ни перспектив. Генетика опять же… Папа сказал, от осинки не родятся апельсинки. Мне нужна нормальная семья, надёжная. А с тобой… какое будущее?
Она села в машину к какому-то парню и уехала.
Лёша стоял на тротуаре, и ему казалось, что его снова, как в четыре года, вытащили из-под стола и бросили в холодный грузовик. Только теперь он был взрослым, и плакать было нельзя.
***
После Марины он закрылся. Стал работать как проклятый, чтобы не думать. Устроился на стройку разнорабочим. Таскал цемент, кирпичи. Платили хорошо, но неофициально.
Беда случилась в ноябре. Шёл дождь со снегом. Леса были скользкими. Лёша нёс поддон с кирпичами на третий этаж. Нога поехала на мокрой доске.
Он не помнил полёта. Помнил только удар и хруст, от которого потемнело в глазах.
Очнулся в больнице. Сложный перелом бедра со смещением, повреждение колена.
Операцию сделали бесплатно, как по скорой, но собрали ногу кое-как. Нужны были дорогие штифты, реабилитация. Денег у Лёши не было. Прораб сунул ему в больнице конверт с жалкой суммой: «На лекарства. И скажи спасибо, что не оформили как нарушение техники безопасности, а то бы вообще ничего не получил. Ты у нас не числишься, сам знаешь».
Лёша вышел из больницы через два месяца. С палочкой. Нога срослась неправильно, стала короче. Каждые шаг отдавался болью. О стройке можно было забыть. О курьерстве тоже.
Он оформил инвалидность. Третья группа. Пенсия — слёзы.
На эти гроши он жил. Покупал макароны, хлеб, самые дешёвые обезболивающие.
Именно тогда он устроился дворником в своём ЖЭУ. Туда брали всех. Работа тяжёлая, но неспешная. Мети себе и мети.
Два года он жил как тень.
Утро. Боль в ноге — первое, что он чувствовал, открывая глаза. Таблетка анальгина. Чай без сахара.
Вжик-вжик.
Чужие взгляды. Жалость, смешанная с брезгливостью.
— Эй, хромой, пошевеливайся!
— Странный парень, такой молодой и дворник.
Вжик-вжик.
Вечер. Ремонт. Он медленно, сантиметр за сантиметром, приводил свою берлогу в порядок. Купил на распродаже обои. Шпаклевал стены. Это было его единственное развлечение — создавать уют там, где его никто не ждал.
Он сделал полку для книг (нашёл стопку детективов у мусорки). Повесил шторы.
Но одиночество… Оно было страшнее боли в ноге. Оно сидело в углах, смотрело из зеркала. Лёша перестал верить людям. Он видел в них только потенциальных предателей.
«Никому я не нужен, — думал он, глядя на своё отражение. — Ущербный. Детдомовский. Хромой. Нищий. Биомусор, как сказал бы папа Марины».
В тот вечер, канун Нового года, было особенно тоскливо. Город гремел салютами. В окнах напротив мигали гирлянды.
Лёша сидел на кухне. На столе стояла банка шпрот и кусок чёрного хлеба.
Он чувствовал себя глубоким стариком. Ему двадцать шесть, а жизнь уже закончилась. Впереди — десятилетия с метлой, боли в ноге, одинокая старость и смерть в пустой квартире, о которой узнают, только когда пойдёт запах.
Он закрыл лицо руками.
— За что? — прошептал он в пустоту. — Почему у других всё, а у меня ничего? Почему я должен платить за грехи родителей? Почему ни одного лучика света?
Он не плакал. Он просто умер внутри. Окончательно смирился с тем, что счастье — это не для него. Это для тех, в окнах напротив. А его удел — мести их мусор и быть благодарным за объедки.
Он погасил свет и лёг спать, мечтая не проснуться.
***
Лёша лежал в темноте и слушал салюты, уверенный, что его жизнь — это черновик, который уже скомкали и выбросили в урну.
Он не знал.
Он не мог знать, что его заявление на квоту по высокотехнологичной медицинской помощи, которое он написал полгода назад просто так, «для галочки», не веря в успех, не потерялось. Что оно лежит на столе у главврача областной клиники.
Он не знал, что через два с половиной года, весной, ему придёт письмо. Толстый конверт с гербовой печатью.
«Вам выделена квота на операцию по эндопротезированию сустава и коррекции длины конечности».
Он не знал, что операция пройдёт блестяще. Что хирург, пожилой профессор, соберёт его ногу заново, как конструктор. Что боль, которая мучила его годами, уйдёт, оставив лишь воспоминание. Он перестанет хромать. Он выбросит трость в мусорный бак у ворот больницы с таким наслаждением, словно выбрасывает своё прошлое.
Но главное — он не знал, что случится в палате №305.
Он не знал, что на ночное дежурство заступит медсестра Лена. Не та, из его снов, а реальная. Тихая, с уставшими глазами и добрыми руками.
Она будет делать ему перевязки, стараясь не причинить боли. Она принесёт ему книгу из дома, когда увидит, что он скучает. Она будет слушать его историю — про детдом, про стройку, про метлу — и не брезгливо морщиться, а плакать.
— Ты очень сильный, Лёша, — скажет она ему однажды, поправляя капельницу. — Другой бы сломался, спился. А ты выстоял. Ты настоящий мужчина.
Он не знал, что влюбится в неё без памяти. И что это будет взаимно. Что у Лены тоже сложная судьба, что она одна воспитывает дочку и тоже давно отчаялась найти опору.
Он не знал, что через год после выписки он станет начальником того самого ЖЭУ — потому что он знает эту работу изнутри, потому что он честный и не пьёт.
Он не знал, что в его квартире, которую он так старательно клеил обоями, зазвучит детский смех Лениной дочки, которая назовёт его папой. Что они купят большую ёлку, и он сам, своими руками, повесит на неё звезду, стоя на крепких, здоровых ногах.
Лёша не знал всего этого.
Он лежал в темноте, сжавшись в комок, и думал, что впереди только мрак.
Но жизнь — удивительный драматург. Она часто пишет самые светлые главы сразу после самых тёмных страниц. Просто иногда, чтобы дочитать до хэппи-энда, нужно набраться мужества перелистнуть ещё пару тяжёлых листов, не закрывая книгу.
За окном грохнул очередной салют, осветив на секунду его бедную комнату разноцветными огнями. Лёша вздохнул и закрыл глаза.
До рассвета оставалось пять часов. А до счастья — два с половиной года.
👍Ставьте лайк, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать увлекательные истории.