— Чай будешь? С бергамотом, как ты любишь.
Мама подвинула ко мне чашку. Этот сервиз стоял у нас в серванте лет двадцать, доставали его только по праздникам, а теперь вот — обычное воскресенье, а на столе парадная чашка. Я сразу напряглась. В нашей семье торжественность всегда означала одно: сейчас будут просить денег. Или, что хуже, требовать «по-родственному» войти в положение.
— Спасибо, — я взяла чашку. — А где Алина?
— Сейчас придёт, — мама отвела глаза и начала кропотливо разглаживать скатерть. — У неё, знаешь ли, сейчас непростой период. С Вадиком они… ну, ты понимаешь. Тесно им в той однушке. Ребёнка планируют, а куда там кроватку ставить?
Я кивнула, откусывая печенье. Историю про «тесноту» младшей сестры я слышала последние три года. Сначала им было тесно вдвоём, потом тесно с котом, теперь вот мифический ребёнок, которого ещё нет даже в проекте, уже страдает от клаустрофобии.
— И что решили? Ипотеку брать? — спросила я, стараясь говорить нейтрально.
Мама вздохнула так тяжело, будто на её плечи рухнул весь груз мировой скорби.
— Какая ипотека, Лен? Вадик сейчас работу меняет, там нестабильно всё. А у Алиночки зарплата сама знаешь — слёзы. Банки им сейчас ничего не дадут, проценты дикие. Мы с отцом тут подумали…
В кухню вошёл папа. Он молча сел на табурет у окна, сцепил пальцы в замок и уставился на свои тапочки. Вид у него был виноватый, но решительный.
— В общем, дочка, — папа кашлянул. — Дело такое. Ты у нас одна живёшь. Квартира у тебя двухкомнатная, просторная. Ремонт хороший сделала, молодец. А Алинке с мужем ютиться негде.
Я замерла с печеньем в руке. Холодок пробежал по спине. Я знала, к чему они клонят, но мозг отказывался верить.
— И? — только и смогла выдавить я.
— Мы предлагаем обмен, — выпалила мама скороговоркой, словно боялась, что я её перебью. — Ты переезжаешь в Алинушкину квартиру. Там район хороший, зелёный, хоть и от метро далековато. Зато тишина! А они — к тебе. Им сейчас нужнее. Поживёшь там годик-другой, пока они на ноги встанут, а потом видно будет. Или, может, так и оставим? Тебе же одной много места не надо, а коммуналка за двушку нынче кусается. Мы тебе помогать будем с оплатой, если что.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые часы над холодильником.
Моя квартира. Моя «двушка», которую я выплачивала семь лет, отказывая себе в отпуске, в нормальной одежде, в лишней чашке кофе. Я брала подработки, ночами сидела над переводами, сама клеила обои, потому что на мастеров денег не осталось. Я выбирала каждый плинтус, каждую розетку. Это была моя крепость.
Алина свою «однушку» получила от бабушки. Просто так. В наследство. Ремонт там делали родители, мебель покупали они же. Вадик, муж сестры, за три года брака в той квартире даже полку не прибил — «не моё, не жалко».
— Мам, пап, вы серьёзно? — я поставила чашку на стол. — Вы предлагаете мне отдать свою квартиру, в которую я вложила всё, и переехать в «бабушкин вариант» на окраине?
— Зачем ты так грубо? — мама поджала губы. — Не «отдать», а поменяться. Временно! Или навсегда, как пойдёт. Мы же одна семья. Не чужие люди.
— Хорошо, — я постаралась сохранить спокойствие. — Давайте посчитаем. Моя квартира сейчас стоит минимум двенадцать миллионов. Алинина — дай бог, семь. Разница в пять миллионов. Плюс мой ремонт, техника, встроенные шкафы. Если меняться, то с доплатой. Вадик с Алиной готовы мне выплатить разницу?
Папа крякнул, а мама всплеснула руками.
— Какая доплата, Лена?! У них денег нет даже на первоначальный взнос, а ты про миллионы! Ты же сестра! Как у тебя язык поворачивается с родной сестрички деньги трясти?
— А как у вас поворачивается язык предлагать мне неравноценный обмен? — голос у меня дрогнул. — Я эту квартиру потом и кровью заработала. Алина палец о палец не ударила.
В этот момент хлопнула входная дверь. В кухню вплыла Алина. В новой шубке (кредит, наверное?), с нарочито усталым видом.
— О, Ленка приехала. Ну что, мам, ты ей сказала?
Она плюхнулась на стул, даже не поздоровавшись.
— Сказала, — буркнула я. — Алина, ты правда думаешь, что я соберу вещи и съеду в твоё Бирюлёво просто потому, что тебе захотелось пожить в центре?
Алина округлила глаза.
— Ну ты же не на улицу пойдёшь! У меня там нормальная квартира. Обои поклеишь, и живи. А нам с Вадиком развиваться надо. У него, может, бизнес пойдёт, если мы переедем. Здесь же центр, люди другие, возможности. Тебе жалко, что ли? Ты всё равно целыми днями на работе, приходишь только ночевать.
Логика была железная. Если я много работаю, то мне не нужен комфорт.
— Ладно, — сказала я, глядя в упор на сестру. — Допустим. Но такие дела на словах не делаются. Если обмен — то официальный. Через договор купли-продажи или мены. С оформлением у нотариуса. Чтобы я была собственницей твоей квартиры, а ты — моей. И с фиксацией разницы в цене, которую вы мне обязуетесь вернуть. Пусть в рассрочку, лет на десять, но официально.
Алина фыркнула.
— Ты сдурела? Какой нотариус? Это же куча денег за оформление! И зачем эти бумажки? Мы же договоримся по-семейному. Просто перепишем собственность друг на друга через МФЦ, да и всё. Зачем усложнять?
— Затем, — отрезала я. — Что «по-семейному» я уже знаю. Сегодня «поживите годик», завтра «мы тут обои переклеили, это теперь наше», а послезавтра я останусь в твоей однушке на птичьих правах, потому что ты решишь, что тебе нужнее. Нет. Только через нотариуса и с оценкой рыночной стоимости.
Мама вдруг встала, уронив чайную ложку на пол. Звон был такой, что я вздрогнула.
— Ты посмотри на неё, отец! — закричала она, и лицо её пошло красными пятнами. — Юристы, нотариусы, оценки! Меркантильная какая стала! Мы тебя не для этого растили! Мы думали, ты человеком вырастешь, опорой. А ты за квадратные метры готова сестру удавить!
— Я не давлю, мам. Я защищаю своё.
— Своё?! — мама задохнулась от возмущения. — Да если бы мы тебя не кормили-поили, пока ты в институте училась, где бы ты была со своей квартирой? Мы тебе старт дали!
«Старт» — это оплата общежития первые два года, пока я не пошла работать официанткой. Алина же жила с родителями до двадцати пяти лет на всём готовом.
— Мам, не начинай, — я тоже встала. — Я вас люблю, но квартиру дарить не буду. И меняться в ущерб себе не буду. Точка.
— Тогда ты нам больше не дочь! — выпалила мама.
Папа молчал, глядя в окно. Алина сидела с открытым ртом, видимо, не ожидала, что я возьму и откажусь. Обычно я уступала. Уступала лучшую комнату на даче, уступала место в машине, уступала последний кусок торта. Но квартира — это не торт.
Я молча взяла сумку и вышла в коридор. Одевалась я быстро, руки тряслись, молния на сапоге заела. Из кухни доносились всхлипывания мамы и бубнёж Алины: «Ну я же говорила, она эгоистка, ей плевать на всех».
Когда я вышла на улицу и села в свою машину, меня накрыло. Я просидела минут десять, просто глядя в одну точку. Было больно. Обидно до слёз. Я ведь действительно много для них делала. Ремонт на даче спонсировала я. Лекарства папе покупала я. Подарки племянникам (которых пока нет, но Алина уже намекала на «приданое») тоже ожидались от меня. И вот, один отказ — и я враг народа. «Не дочь».
Прошла неделя. Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений в семейном чате. Я тоже не звонила. Мне нужно было время, чтобы переварить этот ультиматум.
А потом новости принесла тётка, мамина сестра. Она позвонила мне вечером, якобы узнать рецепт пирога, но быстро перешла к делу.
— Ленка, ты слышала, что твои учудили? — зашептала она в трубку. — Алинка-то квартиру продала!
— В смысле? — я чуть телефон не выронила. — Свою однушку?
— Ну да! Родители согласились. Говорят, раз старшая сестра такая жадная, будем сами выкручиваться. Продали её квартиру, хотели взять ипотеку на двушку, но там что-то с кредитной историей у Вадика не срослось, да и цены скакнули, пока они думали. И знаешь, что сделали?
— Что?
— Купили студию! В твоём доме!
Я подошла к окну. Мой дом — огромный новый комплекс на двадцать подъездов.
— Зачем? — тупо спросила я.
— Ну как… Алина сказала, что хочет жить в приличном месте, раз уж на большее денег не хватило. Говорит, район перспективный. Квартира крошечная, двадцать два метра, зато ремонт от застройщика. И деньги ещё остались, Вадик машину обновил.
Я рассмеялась. Нервно, громко. Продать полноценную, пусть и старую, однушку в сорок метров, чтобы купить пенал в двадцать квадратов и машину, которая через три года потеряет половину стоимости? Гениальная стратегия.
— И знаешь, что самое смешное? — продолжала тётка. — Мать теперь всем рассказывает, что это ты их вынудила. Мол, если бы Лена согласилась на обмен, Алинка жила бы в хоромах, а так — ютятся в конуре, бедные. Ты уж прости, я ей сказала, что она глупая, но ты же знаешь свою мать.
Через пару дней я увидела их. Я выходила из подъезда, а Алина с Вадиком разгружали «Газель» у соседнего корпуса. Вадик тащил какой-то матрас, Алина командовала, держа в руках коробку с чайником.
Она заметила меня. На секунду замерла. Я думала, отвернётся, сделает вид, что не знает. Но она вдруг расправила плечи, вздёрнула подбородок и крикнула через весь двор:
— Что, смотришь? Радуешься? Живи теперь со своими метрами! А мы и тут счастливы будем, без твоих подачек!
Прохожие обернулись. Мне стало неловко за неё. Не злость, не обида, а какая-то брезгливая жалость. Двадцать два метра на двоих, без перспектив расширения, зато «в престижном доме» и с новой машиной под окном. И виновата во всём, конечно, я.
Я молча села в машину и уехала.
С того дня прошло полгода. Мы живём в одном жилом комплексе, но почти не пересекаемся. Пару раз я видела маму — она приезжала к Алине с сумками еды. Она прошла мимо моей машины, глядя сквозь меня, будто я стеклянная. Я не стала окликать.
Я знаю через тётку, что в студии им тесно. Что Вадик так и не нашёл нормальную работу, и они проедают остатки денег от продажи квартиры. Что Алина беременна, и они в ужасе думают, куда ставить кроватку в комнате, где едва помещается диван. Что родители теперь винят не только меня, но и риелтора, и банк, и правительство.
Но я больше не чувствую вины. Я прихожу домой, в свою просторную, светлую квартиру. Сажусь в кресло с чашкой чая (не с бергамотом, я его терпеть не могу, просто пила из вежливости). Смотрю на стены, которые я выкрасила в тот цвет, который нравится мне. И понимаю одну простую вещь.
«Мы тебя не для этого растили» — сказала мама. Наверное, она растила меня, чтобы я была удобной. Чтобы я была ресурсом для семьи, страховкой для непутёвой сестры, вечным донором.
А я выросла для другого. Я выросла, чтобы быть собой. И чтобы мой дом был моей крепостью, а не разменной монетой в чужих играх.
Дверь заперта на два оборота. На счету есть подушка безопасности. А с родителями… Может, когда-нибудь мы и помиримся. Когда они поймут, что любовь — это не когда ты отдаёшь последнее по первому требованию, а когда тебя уважают, даже если ты говоришь «нет».
А пока я просто живу.