19 февраля в России отмечается День орнитолога — профессиональный праздник, посвященный специалистам, занимающимся изучением птиц, их поведения, распространения и экологии. Праздник тех людей, которые изучают и расшифровывают этот сложный, многоголосый мир живой природы.
И именно к этому дню мне захотелось написать о поэте, которого я всё чаще мысленно называю поэтическим орнитологом.
Речь пойдёт о Павле Александровиче Радимове — поэте, художнике, нашем земляке, рязанце, близком друге Сергея Александровича Есенина, с которым их связывал не просто один край, но также общее чувство природы и крестьянского мира. Есенин называл Радимова "земляком" и "другом", ценил его стихи и включал в важнейшие литературные проекты последних лет своей жизни.
Если у Сергея Есенина птицы становятся выразительными символами и поэтическими спутниками крестьянского мира, то у Павла Радимова они присутствуют зачастую как объекты внимательного, почти натуралистического наблюдения.
Когда я начала в свободное время внимательно читать Радимова — не фрагментарно, а корпусно, — меня по-настоящему поразило, насколько это «птичий» поэт.
Причём не в метафорическом, а почти в энциклопедическом смысле.
Работая с «Избранным» (1988) Павла Радимова, книгой, включающей 650 стихотворений и одну поэму, я обратила внимание на повторяемость орнитологических образов — и решила просто посчитать. Взяла карандаш в руки, открыла свой блокнот для исследований и...
Результат оказался впечатляющим. На 651 произведение мне встретились:
- 447 упоминаний названий птиц;
- 34 стихотворения, в заголовках которых прямо названа птица («Журавли», «Стук дятла», «Сороки» и др.).
И это — лишь по одному сборнику! У меня есть ощущение (пока именно ощущение, требующее дальнейшей проверки), что при обращении к полному корпусу радимовских текстов эти цифры могли бы быть ещё выше.
Ключом ко всему «птичьему» миру Радимова для меня стало стихотворение «Лесной староста» (1962). Привожу его полностью, потому что здесь важно каждое слово.
ЛЕСНОЙ СТАРОСТА
Снегирь и баба-снегириха
Ко мне на корм слетелись тихо.
Кругом на ветках белый иней,
Зима еще не скоро минет,
И подорожная пурга
До прясел замела стога.
Ко мне и просится народ
Перистой шустрою гурьбой.
У птиц я староста лесной,
Зерну, пшену веду учет.
Я их согреть всегда готов,
Лишь не найду я нужных слов,
Чтоб сердцу набаюкать сон,
Но рад одним: со всех сторон
Пернатый класс ко мне летит,
Поет, шумит и говорит:
Забудь ты, дед, свои дела,
Жизнь не вернется, раз ушла,
И на нее ты не ворчи,
Сиди подольше у печи.
Тебе не надо помирать,
Тебя не будет — что клевать?
17 марта 1962 г.
Здесь птицы — часть повседневной жизни, к которой лирический герой относится внимательно и бережно. Он называет себя «лесным старостой» не в высоком смысле, а почти по-домашнему: знает, чем и когда кормить, считает зерно и пшено, готов согреть в холод. Это не образ для рифмы, а привычка заботиться — спокойная, будничная, выработанная годами.
Важно и то, что забота оказывается взаимной. Дальнейшие строки звучат уже как ответ птиц человеку: они будто бы удерживают его, уговаривают поберечь себя, не торопиться, посидеть у печи подольше: ты о нас заботишься, значит тебе ещё рано уходить.
Поэтому обилие птичьих образов у Радимова не случайно и не декоративно. Он наблюдает, различает, кормит, живёт рядом — и именно из этого опыта рождается поэзия, где птицы не украшают текст, а разговаривают с человеком на равных.
Особенно важно, что Радимов почти не тянется к экзотике.
В его поэзии доминируют самые привычные птицы средней полосы (согласно "Избранному" 1988 г.):
- вороны — упоминаются 49 раз;
- грачи — 47;
- журавли — 40;
- сороки — 27;
- петухи — 20;
- синицы — 18;
- галки — 17;
- кукушки и кулики — 16;
- соловей — 15;
- чибис и дятел — 14.
Это птицы повседневного пейзажа, знакомые с детства, глубоко укоренённые в народной культуре. Радимов не разрушает их фольклорные смыслы, но делает их частью личного, интимного диалога человека с миром.
Особого внимания заслуживает присутствие в книге трёх мифологических образов: Жар-птицы, Феникса и Гамаюна. Их появление на фоне «реальных» птиц расширяет символический горизонт лирики.
Жар-птица в русской традиции связана с мотивами чуда, света и недостижимого идеала. Феникс — общеевропейский и восточный символ возрождения и бессмертия. Гамаюн — славянская вещая птица, посредник между миром людей и высшим знанием. Включение этих образов позволяет Радимову вывести тему птиц за пределы природного и фольклорного, придавая ей метафизическое измерение.
Чем дольше я читаю Радимова, тем яснее понимаю:
он действительно мог бы быть официальным поэтом какого-нибудь общества любителей птиц.
Он знает птиц по голосам, по повадкам, по сезонам.
Он видит в них не символ «вообще», а живых участников мира, которые говорят человеку о времени, жизни и уходе яснее любых абстрактных рассуждений.
Орнитологическая символика у Павла Радимова — это не случайный мотив и не декоративный приём.
Это устойчивый, системный, мировоззренческий слой его поэзии, выросший из биографии, земли, многолетнего наблюдения за природой и глубокого уважения к живому миру.
И, возможно, именно сегодня — в День орнитолога — самое время познакомиться с этим удивительным поэтом или перечитать его строки заново.
Медленно. Вслушиваясь. Как слушают птиц. И поучиться у него заботиться о наших пернатых спутниках в это холодное и голодное для них время.