Телефон зазвонил как всегда не вовремя, будто у него отдельный талант находить щель в моём рабочем дне. На экране высветилось: «Игорь». Я автоматически вытерла руки о серую тряпку — только что мыла кружку в маленькой кухоньке нашей конторы, пахло дешёвым моющим средством и остывшим чаем.
— Дорогая, — бодро, даже радостно прорезался его голос, как только я нажала на зелёную кнопку, — перечисли, пожалуйста, ещё семьдесят тысяч рублей, мы тут с мамой выбрали для неё отличный ортопедический матрас, который идеально впишется в твою спальню!
Слово «твою» ударило громче суммы. Я даже не сразу поняла про деньги — перед внутренним взглядом вспыхнуло именно это: «в твою спальню».
— В… мою? — переспросила я, чувствуя, как вода с кружки стекает по пальцам на пол.
— Ну нашу, — Игорь тут же поправился. — Ты же понимаешь. Тут такая скидка, просто сказка. Мы уже оформили, завтра привезут. Надо только доплатить, там вышло чуть дороже, чем планировали.
— Подожди, — я вышла в коридор, где гулко жужжала старая лампа и пахло пылью от ковролина. — Какие «мы уже оформили»? Какой матрас? Куда его привезут?
— К нам, Лён. Ну а куда ещё. У нас же в спальне много места, — он говорил быстро, словно боялся, что я перебью. — Мамина спина не выдерживает её старый диван, врач сказал, что нужен хороший матрас. Мы с ней посчитали, как раз влезает, и она уже шторы в тон выбирает, представляешь?
Шторы. В тон. Я прислонилась плечом к холодной стене и закрыла глаза. Откуда‑то, как обрывок чужой жизни, всплыло: «Я просто посижу у вас пару ночек, пока у меня трубы чинят». Это было почти два года назад. Пара ночей растянулась на две недели, потом на месяц, потому что «у соседей ремонт, там невыносимый шум, я лучше у вас пережду».
Потом были полотенца. «Я купила вам нормальные полотенца, а то эти какие‑то тряпочки». Я тогда только улыбнулась, поблагодарила. Полотенца действительно были мягче. А через месяц Галина Петровна, стоя посреди нашей спальни, сказала своим голосом, в котором забота всегда шла под руку с приказом:
— Эти шторы надо снять, они вам не идут. Вы бледная, а тут зелёный цвет, он делает вас ещё уставшей.
Я тогда отшутилась, но шторы всё равно сменила. Чтобы не спорить. Чтобы «не портить отношения». И всё время повторяла себе, как заклинание: «Спальня — наше маленькое королевство двоих. Я не отдам его». Смешно, да.
— Игорь, — я старалась говорить ровно, — то есть вы с мамой уже всё решили? Купили, заказали доставку, выбрали шторы… А меня зачем тогда сейчас подключили?
Он вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное:
— Лён, ну не начинай. Это святой долг сына — позаботиться о матери. Ей тяжело, возраст, спина. Ты же сама говорила, что здорóвье важнее всего. А ты сейчас из‑за какого‑то матраса…
— Это не «какой‑то матрас», — перебила я неожиданно для самой себя. Голос дрогнул, но я не упала в привычное оправдание. — Это моя спальня. Наши договорённости. Наши границы. Ты помнишь, что мы с тобой говорили в день свадьбы?
На секунду в трубке повисла тишина, только слышно было, как кто‑то там, на его стороне, шуршит пакетами. Я вспомнила жаркий дворец бракосочетаний, его ладонь, липкую от волнения, и как он шептал: «Главное — чтобы у нас всегда был свой угол, куда никто не суётся. Наша крепость, наша спальня».
— Лён, ну что ты приплетаешь свадьбу, — раздражённо выдохнул Игорь. — Это просто матрас! Он никому не мешает, маме станет легче спать, и всё. Ты так говоришь, будто я её к нам насильно переселяю.
«Просто матрас». Я посмотрела на свои пальцы — кожа сморщилась от воды, под ногтями — остатки тёмного чая. Обычный рабочий день, обычные мелочи, и посреди этого — «просто матрас», за которым я уже ясно видела коробки с её одеждой, её баночки на моей тумбочке, её фразы «я тут пока полежу, вы меня не стесняетесь».
— За матрасом всегда приезжает новый порядок, — тихо сказала я. — В котором меня никто не спрашивает.
— Да кто тебя не спрашивает? — сразу вспыхнул он. — Я вот сейчас спрашиваю: перечислишь деньги или нет? Ты ведёшь себя эгоистично, честное слово. Моя родная мать, а ты всё про «границы» свои…
Я услышала знакомый скрип его зубов — всегда, когда он считал, что на его святую обязанность покушаются. И вдруг устала настолько, что даже ссора показалась лишней роскошью.
— Я подумаю, — сказала я и отключилась, пока он не успел ответить.
Вернувшись в свой стол, я ещё минуту сидела, глядя на ту же самую кружку. Чай остыл, на поверхности затянулась тонкая плёнка. В горле стоял ком. Я достала телефон и набрала Киру.
— Ну, выкладывай, — сказала она вместо приветствия. — Я тебя слышу по дыханию, опять ваша семейная опера.
Я коротко пересказала разговор. Про «идеальный матрас», «святой долг сына» и «шторы в тон». Кира слушала молча, только иногда цокала языком.
— Так, — наконец выдала она. — Поздравляю. Это не матрас. Это ортопедический троянский конь. Завезут — и через пару недель ты обнаружишь у себя не просто Галину Петровну на выходные, а постоянную жительницу. С расписанием обедов и указами насчёт твоих наволочек.
Я невольно хмыкнула, хоть и было не до смеха.
— Что мне делать, по‑твоему? — спросила я. — Поставить жёсткое условие? Скажи ему: «Или я, или твоя мама, без вариантов»?
— Вообще да, — не задумываясь ответила Кира. — Мужчинам иногда нужно говорить простыми словами. Иначе они всё делают по наименьшему сопротивлению. Ты сейчас промолчишь — потом будешь годами выгрызать назад своё место.
Я представила, как говорю Игорю: «Или мама, или я», и как он смотрит на меня теми глазами, в которых сразу поднимается обида: «Как ты можешь сравнивать?». И поняла, что не готова. Не сейчас. Прямая война в нашем доме — это трещина, которая пойдёт не только по стенам.
— Нет, — медленно сказала я. — Так нельзя. Если я сейчас встану в позу, он просто примкнёт к ней. Они вдвоём против меня — и всё. Я проиграла ещё до начала. Нужно по‑другому.
— По‑другому — это как? — подозрительно уточнила Кира.
Я прислушалась к себе. Жужжание принтера, приглушённые голоса за перегородкой, запах пересушенного воздуха — всё это вдруг отодвинулось, а внутри стало странно спокойно. Я ясно почувствовала: матрас я не остановлю. Они всё равно протащат его любой ценой. Но это не значит, что я должна смириться.
— Я приму матрас, — произнесла я вслух, удивляясь собственным словам. — Но вместе с ним въедет и мой новый порядок. Моя маленькая война за спальню. Только не прямая, а… как сказать… тихая осада. Я верну себе крепость, просто другим способом.
— Лена‑стратег, — усмехнулась Кира. — Ну ладно. Только не растворись в их «святом долге», слышишь? Матрас — это знак. Не забудь.
После разговора я ещё сидела с телефоном в руках, пока экран не погас. Потом открыла сообще… нет, не стала читать ничего, просто набрала Игоря.
Он ответил мгновенно, будто ждал.
— Лён?
Я вдохнула поглубже, уняла дрожь в голосе и нарочно бодро сказала:
— Хорошо, берите матрас, приезжайте с мамой — только учти, Игорь, у меня тоже уже всё спланировано.
День доставки начался с запаха мокрой тряпки и старой пыли. Я с раннего утра перетаскивала мебель, шуршала коробками, отдирала от пола давно прилипший скотч. В спальне я только поправила покрывало и развесила свежие занавески — будто ставила печать: сюда — нельзя. А вот бывшую кладовку‑кабинет я выскребла до блеска.
В углу уже стоял невысокий столик, который Игорь когда‑то обещал «выкинуть на дачу». Я расстелила на раскладном диване новое покрывало, поставила рядом торшер с тёплым, мягким светом, прикрутила к стене маленькую полку — на неё легли очки в футляре, пару журналов, пачка её таблеток. На подоконник — цветок в горшке, на стул — аккуратный плед. Получилось узко, но удивительно спокойно. Я вдохнула и впервые за много дней почувствовала: это уже не поле боя. Это — мой ход.
Звонок в домофон взрезал тишину резким треском.
— Лена, мы подъехали, — бодрый голос Игоря, — спускайся, тут грузчики…
В подъезде пахло сыростью, мокрой шерстью и чем‑то кислым, от подъездных ковриков. Двое грузчиков в синих куртках мучились на повороте пролёта с гигантским свёртком, закутанным в серую плёнку.
— Он у вас что, царских кровей? — проворчал один, упираясь плечом. — Как будто гроб тащим…
Я невольно представила: новый, глухой властитель, которого мы сейчас впустим в дом, и он займёт не только место, но и власть. Свёрток стукнулся о стену, лестница жалобно загудела. Сверху послышался знакомый голос.
— Осторожнее там! — командовала Галина Петровна. — Это же дорогое, ортопедическое, не дай бог повредите!
Она спускалась степенно, как полководец к своим войскам, в своём неизменном строгом костюме, с блеском в глазах: вот она, почти хозяйка положения. За её спиной мялся Игорь, виновато улыбаясь мне.
Когда свёрток, пыхтя и ругаясь под нос, дотащили до нашей двери, квартира словно уменьшилась. Огромный матрас занял собой коридор, как белый кит, застрявший в мелкой бухте.
— Так, — деловито огляделась Галина Петровна. — Значит, вот сюда, в спальню. Лён, ты там место освободила?
Я поймала её уверенный взгляд и почувствовала, как внутри поднимается старая, знакомая дрожь. Но поверх неё — странная твёрдость.
— Пойдёмте, я вам покажу, — спокойно сказала я.
Она шагнула к двери спальни — я встала чуть сбоку, пропуская, но не отступая. Спальня выглядела по‑домашнему: наша кровать, наши подушки, на тумбочке моя книга, на Игоревой — его зарядка для телефона и измятый носовой платок. Никаких лишних подушек «для мамы».
— И где тут матрас? — прищурилась она.
— А матрас, — я развернулась к коридору, — поедет в вашу комнату.
Я открыла дверь кабинета. Туда сразу хлынул свет из окна, подсвечивая свежие занавески в мелкий цветочек.
— Галина Петровна, — я нарочно говорила неторопливо, чтобы самой не сорваться на крик, — мы с Игорем решили, что наша спальня — это наша общая, неприкосновенная территория. А для вас мы сделали отдельную комнату. Личный угол. Ваш стол, ваша кровать, ваши вещи. Матрас будет стоять здесь, как символ того, что мы заботимся о вашем здоровье. Но не как способ переселиться в нашу кровать.
Она застыла на пороге, вдыхая запах свежего моющего средства и дешёвой, но новой мебели. Её взгляд скользнул по дивану, покрывалу, пледу, торшеру. Лицо вытянулось.
— В келью меня, значит, определили, — тихо, с нажимом сказала она. — Я матери твоего мужа, между прочим. А мне обещали лучшую комнату.
Я почувствовала, как сзади шевельнулся Игорь.
— Мам, ну… тут удобно, правда. Лена постаралась…
— Лена постаралась для себя, — отрезала она. — Чтобы меня от вас подальше загнать. Я прекрасно понимаю.
Я сделала шаг ближе, так, чтобы она видела только меня, а не его за моим плечом.
— Нет, Галина Петровна, — сказала я. — Я постаралась для нас всех. Потому что, когда вы живёте у нас неделями и ночуете в нашей спальне, у нас с Игорем не остаётся своего угла. И ещё потому, что за этот матрас я заплачу своими деньгами. Это мои отложенные на отпуск накопления. И я имею право решить, где будет стоять вещь, за которую расплачиваюсь.
Она вскинула брови.
— Опять деньги. Современные женщины всё меряют деньгами. Карьера, накопления, отпуск… А семья? А долг? Я вот свою жизнь положила…
— Мам, — начал Игорь, — давай не сейчас…
— А когда, Игорь? — повернулась я к нему. Голос мой неожиданно задребезжал, но я не замолчала. — Когда ещё? Когда я в очередной раз буду спать на краю своей кровати, потому что твоя мама «устала в дороге»? Или когда ты, не посоветовавшись, будешь принимать решения за двоих, потому что «это же мама»?
Мы сели за стол почти молча. Я ставила тарелки, слыша, как звенит стекло о дерево. В нос бил запах супа и жареной курицы, но есть не хотелось. Ложки скребли по тарелкам громче обычного, как будто кто‑то нарочно усилил звук.
— Я устала чувствовать себя лишней в собственном доме, — сказала я, глядя в край скатерти. — Устала от того, что каждое ваше решение принимается как будто меня не существует. От постоянных ночёвок, советов, замечаний про мои шторы, про мою работу. И теперь ещё матрас за мои деньги, который должен стоять в нашей спальне, чтобы вы могли окончательно поселиться.
— А я устала приезжать и чувствовать, что меня тут терпят, — быстро ответила Галина Петровна. — Что я, видите ли, лезу. Я мать, Игорь мой единственный сын. А ты всё какая‑то холодная, занятая. Всегда с телефоном, в своих отчётах. Карьера у неё. Семья для тебя — приложение к твоей самореализации.
Игорь схватился за голову.
— Да вы обе… Можно хоть раз посидеть спокойно? Мама, ты знаешь, что Лена много работает. Лён, ты знаешь, что мама одна… Я между вами, как…
Он запнулся, посмотрел на нас по очереди, и я впервые увидела в его глазах не просто усталость, а какую‑то пустоту, как после долгого бега.
— Я всё время пытаюсь всем угодить, — выдохнул он. — Вам обеим. И в итоге вы обе недовольны. Мама обижена, что её не пускают в нашу кровать. Лена обижена, что я там всех подряд размещаю. А я… я сам не понимаю, где я живу: с женой или у мамы.
Наступила тишина. Только часы на стене мерно щёлкали, отмеряя секунды, как удары молотка.
И вдруг он поднял голову и посмотрел на мать прямо.
— Мам, — сказал он неожиданно твёрдо, — в нашей спальне никто жить не будет. Ни ты, ни кто‑то ещё. Это наша комната. Матрас останется в твоей комнате. И большие покупки в этом доме мы будем решать с Леной вместе. Я правда виноват, что даже не спросил её. Как будто она не часть семьи. Так больше не будет.
Сердце у меня ухнуло куда‑то вниз. Не от восторга — оттого, насколько непривычно было слышать это от него. Разом и честно.
Галина Петровна побледнела.
— Понятно, — сказала она глухо. — Мать теперь у нас… на втором плане.
— Нет, мама, — устало ответил он. — Мать — это мать. Но жена — это не чужой человек. И наш брак — не продолжение твоей квартиры. Мне нужно своё место. Нам нужно.
После ужина мы втроём долго говорили уже спокойнее. Бумаг не составляли, но как будто подписали невидимый договор. Матрас остался в её комнате. Мы договорились, что её приезды будут заранее обсуждаться: на сколько дней, с какой целью. Не «я уже подъезжаю», а «можно ли приехать тогда‑то». Я получила право решающего слова в любых крупных тратах и переменах в квартире. Игорь пообещал сначала говорить со мной, а уже потом — с мамой.
Было больно и неловко, все трое будто потеряли что‑то привычное. Но внутри, под этой болью, шевелилось облегчение.
Прошло несколько месяцев. Теперь, когда звонил телефон и на экране появлялось «Галина Петровна», я уже не вздрагивала. Она начинала разговор почти одинаково:
— Леночка, здравствуй. Хотела спросить: как вы на выходных? Можно я приеду на пару дней?
Её комната превратилась в тихий уголок: на полке стояли аккуратными стопками её журналы, на стуле висел тот самый плед, откуда‑то появился мешочек с лавандой, и в крошечной «материнской келье» вдруг стало по‑настоящему уютно. Она стала приводить туда своих подруг «на чай», гордо показывая «свой кабинет».
А наша спальня наконец стала тем, чем должна быть: маленьким королевством двоих. Вечерами мы с Игорем лежали на нашем, пусть не самом идеальном, но общем матрасе и обсуждали, куда поехать в отпуск на те самые деньги, которые я когда‑то собиралась отдать без слова. Иногда он, усмехаясь, вспоминал тот гигантский «ортопедический трон», который застрял в подъезде, как мифический зверь, чуть не разваливший наш дом изнутри.
И тогда я особенно ясно понимала простую, но для нас почти героическую истину: никакой матрас, даже за семьдесят тысяч, не может стоить дороже права на свою территорию и союза, в котором двое выбирают, кто и куда впишется, вместе.