Субботнее утро началось с запаха кофе и детского шампуня. В ванной плескался мой сын, пускал мыльные пузыри и орал какую‑то песню из мультика, фальшиво, но так счастливо, что у меня внутри тоже становилось светло. Лена хлопотала на кухне, сковородка шипела, в окне лениво тянулся серый двор нашего спального района: одинаковые дома, редкие машины, редкая тишина.
Я сидел за столом, глотал горячий кофе и уже в который раз прокручивал одну и ту же картинку. Море. Теплый вечер. Лена в легком платье, у сына ведерко с ракушками, а я лежу на шезлонге и ничего не делаю. Совсем. Ни отчетов, ни звонков, ни дедлайнов, как это модно говорить, — только шум волн и соленый воздух. Мы с Леной целый год спорили, куда ехать, как лучше, где дешевле, где спокойнее. Ломали голову над той самой заграничной бумагой, без которой у моря нас никто не ждал, считали каждую копейку. Я по‑мужски пообещал: этим летом мы отдохнем по‑настоящему. Как люди.
И вот, когда я уже начал верить в собственные слова, телефон дернулся в руке. На экране — «Мама».
Я вздохнул. Внутри привычно что‑то сжалось, как перед экзаменом.
— Сережа, — с первых секунд голос такой, будто случилось несчастье, — у меня телефон совсем умер. Всё. Чёрный экран. Я с утра даже до поликлиники не дозвонилась. Ты понимаешь, в моем возрасте это просто опасно.
Я автоматически встал и вышел в коридор, чтобы сын не слышал, хотя он и так ничего бы не понял. Лена бросила на меня быстрый взгляд из кухни — настороженный, но молчаливый.
— Разберемся, мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Может, просто зарядка…
— Да при чем тут зарядка, — перебила она. — Я тебе говорю: всё, помер. И у Светки уже ерунда, а не телефон. Она мне вчера показала — стыд и срам. В школе над ней смеются: у всех у детей современные, а у нее этот, допотопный. Ты ж брат, ты ж мужчина в семье.
Я прислонился лбом к прохладной стене. Этот приём я знал наизусть.
— Мам, — начал было я, — у нас сейчас с деньгами…
— Ой, началось, — вздохнула она тяжело, с упреком. — Я тебя одна поднимала, ни у кого ни копейки не просила. Тянула, как могла. Помнишь, в девяностые, как мы жили? Я себе ни платья, ни сапог нормальных не покупала, все тебе, все в институт. И вот хоть раз я что‑то попросила? Хоть раз, Сережа? Ты на чужих не жалеешь, у вас там поездки, рестораны, машины, а для родной матери… жаба душит, да?
Слово «жаба» больно щелкнуло по самолюбию. Чужие. Это она про Лену, естественно. И про отпуск.
Со стороны кухни шуршала бумага — Лена раскладывала по столу документы по нашему путешествию. Я знал каждый листок: бронь домика у моря, распечатка билетов, расписанный по дням отпуск. Еще часть денег надо было доплатить в ближайшие недели. И мы до сих пор расплачивались за машину, потихоньку отправляя банку эти ежемесячные суммы, о которых я старался не думать.
Лена заглянула в коридор, кивнула на трубку, шепотом:
— Скажи ей, что сейчас не время. Пожалуйста. У нас отпуск горит.
Я кивнул, хотя мама этого, конечно, не видела.
— Мам, — осторожно сказал я, — ну давай так: я сегодня заеду в торговый центр, посмотрю, что там по ценам. Просто посмотреть. Ладно? А там решим.
— А что решать? — тут же оживилась она. — Мы со Светкой как раз можем туда подъехать. Вместе и выберем. Я ж не прошу там чего‑то золотого. Мне много не надо, но если сын может — грех отказываться.
Я закрыл глаза. Всё. Решение уже будто принято, хотя я еще даже не вышел из дома.
— Ладно, — выдохнул я. — Только смотреть. Я надолго не задержусь.
Когда я вернулся на кухню, Лена уже убрала документы в папку. Сын стоял рядом с ней, жевал кусок блина и что‑то лепетал про песок и моряков.
— Ну? — спросила она тихо.
— У мамы телефон сломался, — ответил я, садясь. — Хочет, чтобы я с ней в торговый центр съездил. Просто посмотреть. Я ничего обещал не брать. Честно.
Лена чуть усмехнулась, но в этой усмешке было мало веселья.
— Ты знаешь, как это у тебя бывает, — сказала она. — Пожалуйста, будь осторожен. У нас еще часть за домик не оплачена. И эти ежемесячные выплаты за машину. Если мы сейчас полезем в новые траты…
Она не договорила, только посмотрела так, будто пытается заглянуть мне внутрь и заранее остановить.
— Я просто посмотрю, — повторил я. — Слово даю. Час, не больше.
***
Торговый центр встретил меня влажным теплом и шумом, как аквариум, набитый людьми вместо рыб. Стеклянные стены, блестящий пол, блуждающие отражения. Запахи вперемешку: кофе, выпечка, жирные котлеты где‑то наверху, сладкий аромат духов от промоутеров у входа. Голоса, музыка из разных магазинов, объявления о каких‑то акциях, «только сегодня», «успейте».
Мама с Светкой уже ждали у центрального входа. Мама в своем лучшем пальто, с аккуратно уложенной химией, сжимает в руке старенькую сумку. Светка — в яркой куртке, с накрашенными ресницами, телефон ее, «стыд и срам», болтается на шнурке, вся в трещинах, экран в паутинке.
— Сыночек! — Мама всплеснула руками, будто не виделись мы полгода. — Какой ты худой стал. Всё работа, работа. Вот зря ты отдыха себе не даешь.
Я машинально улыбнулся, поцеловал ее в щеку. От нее пахло знакомыми с детства духами и лекарственными мазями. От Светки — дешевыми сладкими духами и жвачкой.
— Ну что, пойдем? — Светка сразу потянула меня за рукав. — Тут такой магазин техники открылся, ты даже не представляешь.
Внутри магазина все блестело и переливалось. Ряды телефонов на тонких шнурках, планшеты, телевизоры, всё мерцает, на экранах бегут ролики, какие‑то счастливые люди бегают по пляжу, кто‑то снимает восход солнца на новую камеру.
К нам сразу же подошел молодой парень в костюме — не слишком строгом, но и не совсем свободном. Улыбка, как включенный прожектор.
— Добрый день, — сказал он. — Что ищем?
— Сын маме телефон выбирает, — громко произнесла мама, будто объявила о вручении премии. — И сестре заодно. Сам сказал.
Я дернулся.
— Я говорил, что посмотрим, — поправил я, чувствуя, как к ушам приливает кровь.
Продавец сделал понимающее лицо, наклонил голову.
— Конечно, конечно, просто посмотреть, — мягко ответил он. — Давайте покажу несколько вариантов. Для мамы, чтобы крупные цифры, чтобы связь была стабильная. А для сестры — чтобы камера хорошая, правильно? Сейчас без этого никуда.
— Ну да, — тут же встряла Светка. — Чтобы хоть фотографировать было не стыдно. И чтобы видео нормально шли, а то у нас в сети если картинка не та, сразу перестают отмечать, что им нравится. Мне же страничку вести надо, это почти как работа.
Слово «работа» так странно прозвучало в ее устах, что я непроизвольно хмыкнул. Но промолчал.
— Мы ничего лишнего не берем, — вступила мама. — Просто позориться дешевкой нельзя. Мне уже не надо ничего особенного, я женщина пожилая. Но сяду в поликлинике, а у всех телефоны как телевизоры, а у меня кирпич. И что люди подумают? Что сын у меня жадный.
Продавец, словно по заказу, подхватил:
— Правильно говорите. Тем более сейчас хорошие условия. Можно взять прекрасную модель и платить потихоньку, совсем по чуть‑чуть, даже не заметите. Смешные ежемесячные суммы. И сегодня как раз особая скидка, завтра уже не будет.
Он ловко водил нас вдоль витрин, как экскурсовод по музею будущего. Вот телефон для мамы — экран, как маленький планшет, крупные значки, функция «экстренный вызов». Он нажимал кнопки, показывал, как просто набрать сына одним касанием.
— Это же ваша безопасность, — почти шепотом сказал он, склоняясь к маме. — Вдруг что случится, вы сразу сможете позвонить. Разве на этом экономят?
Мама даже выпрямилась, будто помолодела.
— Слышал? — бросила она мне. — Это же не я придумываю.
Для Светки он выбрал тонкий блестящий телефон с несколькими камерами.
— Здесь великолепные снимки получаются, — он показывал фотографии на экране: закат, котенок, улыбающаяся девушка. — Для ведения странички в сети — просто находка. Сразу другое восприятие, другая аудитория. Это же вложение в ее будущее.
Светка смотрела на телефон, как будто это волшебная палочка, которая одним взмахом превратит ее жизнь в красивую картинку.
— Я просил показать варианты подешевле, — напомнил я наконец, вцепившись пальцами в ремень сумки. — Может, есть что‑то попроще?
— Конечно, — тут же согласился он. — Есть и проще. Вон там. Но, честно скажу, там и память маленькая, и камера так себе. Через полгода начнет тормозить, и вы снова придете. В итоге переплатите. А здесь вы один раз оформляете и получаете вещь на годы. Тем более у нас разбивка платежей на много месяцев, без переплат, как будто просто откладываете мелочь в копилку. Для вашей семьи это даже незаметно будет.
Я начал считать. В голове быстро складывались суммы: столько‑то в месяц за один телефон, столько‑то за второй, плюс страховка, которую он так невзначай вставил в разговор, «чтобы если что, вам сразу заменили, без лишних хлопот». Получалось неприятно, тяжелым комком. Я представлял наш отпускной лист с цифрами, папку с документами, глаза Лены, когда я скажу ей: «Надо чуть подождать с морем».
Но рядом стояла мама, у которой в глазах впервые за долгое время светился азарт, не усталость. И Светка, уже снявшая мой старый куртку на телефон продавца, чтобы посмотреть, как он передает ткань и цвет.
— Сереж, — тихо сказала мама, но так, чтобы продавец тоже слышал, — мне много не надо. Я же не прошу каждый месяц помогать. Раз в жизни попросила. А ты на отпуск деньги не находишь? Море у тебя никуда не убежит. А я не вечная.
Слова «я не вечная» попали точно в цель. В груди что‑то сжалось так, что я почти физически ощутил боль. Во рту стало сухо.
«Море никуда не денется, — мелькнуло в голове. — Можно поехать осенью. Или в следующем году. Сын маленький, ему всё равно, где песок. Мы выкарабкаемся. Работу найду подработку. Переживем».
— Ладно, — услышал я свой голос, будто он принадлежал кому‑то другому. — Оформляйте.
Пока продавец приносил бумаги, где нужно расписаться, я краем уха слышал дома Лену. Наверняка сейчас она раскладывает наши заграничные бумаги на диване, снова проверяет даты, курсы валют на телефоне, уже мысленно пакует чемоданы: купальник, панамка для сына, крем от солнца. Она еще не знает, что в эту же минуту наш общий бюджет дробят на мелкие обязательные платежи улыбки чужого парня в костюме.
Подписи я ставил быстро, не вникая в каждую строчку. Глаза цеплялись только за знакомые слова: «ежемесячный платеж», «сумма», «срок». Сердце неприятно колотилось, но я каждый раз успокаивал себя: «Ну и что. Мы и так живем в постоянных платежах. Еще пара — не конец света. Зато мама довольна. Зато Светка перестанет ныть».
Когда мы вышли из магазина, мама держала в руках аккуратную коробку. Глаза у нее светились так, будто ей подарили не телефон, а вторую молодость. Она сразу попросила продавца помочь перенести в ее старую сим‑карту, и теперь, стоя посреди торгового центра, щелкала по экрану, пробуя камеру.
— Ой, как всё видно! — восхищалась она. — Смотри, Сережа, тут я, тут ты. И морщины все видно, ну и ладно.
Светка уже успела включить свой новый телефон, тут же направила на себя камеру, надула губы.
— Надо снять короткое видео, — пробормотала она. — Типа: «Новая жизнь начинается сегодня». Класс.
Я смотрел на них и чувствовал, как где‑то внутри холодеет. Небольшой ледяной комок в животе. Он не был еще паникой, но уже и не просто сомнением.
Чтобы заглушить этот холодок, я махнул рукой:
— Пойдемте, пообедаем. Раз уж выбрались.
— Сережа, не надо, — для вида запротестовала мама, но глаза уже заискрились. — Мы можем и домой.
— Да брось, — сказал я. — Раз уж маховик закрутился, давайте день до конца доведем.
Мы поднялись на этаж с едой, где пахло жареным мясом, выпечкой и специями. В шуме голосов, детского плача и звона посуды мои свежие подписи на бумагах казались чем‑то далеким и нереальным. Я делал заказ, улыбался маме, слушал Светкины восторги о том, как она теперь «заявит о себе», и старался не думать о моряке, который где‑то там в моем воображении уже вытирает пустой шезлонг, потому что хозяин в этом году так и не приедет.
Вечер пах подъездной пылью и чужими ужинами. Пакеты врезались в пальцы, коробки из шуршащего картона будто громко кричали о себе.
Лена открыла дверь сразу, как только я нажал на звонок. Волосы собраны, футболка со стершимся рисунком, на лице — радостное ожидание.
— Ну что, помог и быстро вернулся? — она шагнула в сторону, пропуская меня в прихожую.
Я поставил пакеты на пол. Полиэтилен зашуршал, одна из коробок блеснула гладкой поверхностью. Лена опустила взгляд, и радость на ее лице осела, как пена в чашке.
— Это что? — голос у нее стал плоским.
— Телефоны… — попытался я улыбнуться. — Маме и Светке. Нормальные такие, хорошие. Они…
— Сергей, — перебила она, не мигая. — Во сколько всё это нам обойдется?
Я вдруг очень отчетливо услышал, как в комнате тикают часы, как в ванной капает кран. Вдох получился коротким.
— Ну… — я дернул молнию на куртке, будто она мешала говорить. — Там… магазин разбил на помесячные платежи. Всего… ну, почти на год. Сверху еще навязали защиту, обслуживание… В общем, сумма нормальная, но тянуть можно. Просто… с отпуском, наверное, придется повременить. Зато у мамы теперь нормальный телефон, она…
Лена медленно присела на обувную тумбочку, как будто у нее подломились ноги. Ладони уперлись в колени.
— То есть, — проговорила она очень спокойно, — наш отпуск ты обменял на чужие коробки?
— Да не на чужие, — вспыхнул я. — Это мама. Это Светка. Ну сколько раз я тебе говорил: мне неудобно, она же меня одна тянула…
Она поднялась.
— Пойдем, — сказала. — Посмотрим, что у нас теперь с деньгами.
На кухне пахло тушеной капустой. На столе уже лежал наш вечный лист — распечатанная таблица. В одной колонке — зарплаты, в другой — обязательные траты. Красным Лена когда‑то отметила все то, что нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах.
Она взяла ручку.
— Смотри. Вот здесь — плата за школу сына, вот здесь — за коммунальные услуги. Здесь — продукты. Здесь — то самое море, по остаточному принципу, по сто, по двести рублей в конверт, каждый месяц. И вот, — она медленно провела линию, — сюда мы добавляем твои новые обязательные платежи магазину. На год.
Я молчал. Чернила ложились холодными отметинами.
Лена открыла ящик и положила на стол мятый конверт. Расклеившийся угол, внутри — несколько аккуратно сложенных купюр и мелочь.
— Я откладывала, — сказала она так же ровно. — По чуть‑чуть. Ты смеялся, говорил, что это смешно, что на море так не накопить. А я верила, что хотя бы раз мы поедем без оглядки на чьи‑то проблемы. А теперь это — просто мелочь на фоне твоих новых платежей.
Телефон на подоконнике зазвенел. На экране — «Мама».
— Ну возьми, — Лена даже не обернулась. — Семейный совет же без нее не обходится.
Я провел пальцем по экрану.
— Сынок, — сразу послышался возмущенный голос Валентины Петровны, — ты дома? Лена рядом? Я вот только что с новым телефоном разбиралась. А она что, уже настраивает тебя против меня? Мать попросила один раз в жизни, а она про море ноет? Если бы у тебя была другая жена, она бы поняла, что мать — это святое.
Лена слушала, сжав губы. Я почувствовал, как кровь стукнула в виски.
— Мама, хватит, — попытался я оборвать.
— Ничего не хватит! — продолжала она. — Я всю жизнь тебе отдала, а теперь чужая баба будет решать, можно ли мне нормальный телефон?
Я нажал на сброс, положил телефон на стол. Тишина звенела.
Лена посмотрела на меня так, будто видела впервые.
— Скажи честно, — сказала она тихо. — Для тебя кто главная семья? Мы с сыном или твоя мама со Светкой?
— Не ставь так вопрос, — устало выдохнул я. — Это всё едино. Надо и там, и тут…
Она покачала головой.
— Нет, Сережа. Так не бывает. Если твоя мама — твоя главная семья, тогда, может, ты и жить будешь с ней, а не со мной.
Воздух в кухне стал густой, как кисель. Я встал так резко, что стул заскрипел.
— Прекрати, — только и смог выдавить. Куртка сама нашлась в руках. Дверь, коридор, холодный подъезд. Я вышел и, не оглядываясь, хлопнул дверью.
Я шел по ночной улице и не понимал, как из покупки пары телефонов выросло ощущение, что у меня под ногами треснула земля.
Следующие недели размазались серой полосой. Ночи — то дома на диване, то у мамы на старом раскладном кресле, то в кабинете на работе, под предлогом задержек. Лена говорила со мной только про сына и мусорное ведро, сухо, как с соседом по лестничной клетке.
Сын ловил нас глазами.
— Пап, — однажды спросил он, когда мы собирали его ранец, — а почему ты чаще у бабушки ночуешь, чем со мной? Ты ее больше любишь?
Я не нашел, что ответить, только шуршал тетрадями.
Письма из банка становились всё толще. Напоминания о платежах, подчеркнутые строки о просрочках по другим оплатам. Однажды я увидел, как Лена читает сообщение от туристической фирмы, губы дрожат. Потом она медленно разорвала лист на мелкие кусочки и смела в мусорное ведро.
— Что это было? — спросил я.
— Ничего, — ответила она. — Море.
Тем временем мама счастливо звонила мне с изображением, показывала кошку крупным планом, жаловалась на погоду, радовалась, что «теперь у нас всё как в кино». Светка выкладывала в своей странице в сети снимки с надписью: «Спасибо брату за новую жизнь». Я смотрел на это с экрана служебного компьютера и чувствовал, как в груди с каждым днем растет тугой ком.
По ночам вспоминалось детство: мамины руки в муке, ее спина у плиты, мой шепот: «Я вырасту и всегда буду о тебе заботиться». Тогда в этих словах не было страха потерять свою семью.
Однажды вечером я вернулся домой особенно выжатый. В кармане шуршало очередное извещение из банка. В комнате было полутемно, только голубоватый свет от экрана. Лена и сын сидели на диване, прижавшись плечами, смотрели запись о путешествиях. На экране было море, песок, дети бегали по кромке волны. Лена поставила запись на паузу именно на том месте, где солнце садится в воду.
— Мам, — спросил сын, не отводя взгляда от экрана, — а если не в этом году, то хотя бы в следующем поедем? Обещаешь?
Лена перевела взгляд на меня. И не ответила. Эта пауза ударила сильнее любых слов.
Внутри наконец щелкнуло. Я вдруг ясно увидел: вопрос не в море, не в телефонах и даже не в деньгах. Вопрос — с кем я иду дальше по жизни, кому даю право определять мой завтрашний день.
На следующий день я пошел в тот самый магазин техники. Сердце колотилось, ладони вспотели, когда я слушал сумму, которую можно погасить заранее. Я продал свой старый портативный компьютер, отказался от привычных лишних трат, сжал зубы и внес крупный платеж, чтобы хотя бы одну покупку закрыть досрочно.
Потом поехал к маме. В квартире пахло жареной картошкой. Она радостно повернулась ко мне с телефоном в руках:
— Сынок, смотри, я научилась приближать картинку!
Я сел напротив.
— Мам, нам нужно поговорить, — сказал я и сам удивился, какой незнакомый у меня голос. Не мальчика, оправдывающегося, а взрослого человека.
Я долго подбирал слова. Объяснял, что помогать я не перестану, но отныне моя первая очередь — жена и ребенок. Что я больше не буду принимать решения, исходя только из страха тебя обидеть. Что твои фразы про «я не вечная» больше не будут командой ко мне бросать всё.
Мама плакала, говорила, что я стал чужим, что Лена меня от нее уводит. Я сидел и держал ее за руку, сам еле сдерживаясь, но не отступал. Где‑то среди этих слез и упреков я увидел в ее взгляде не только обиду, но и растерянное признание: сын вырос.
В тот вечер, вернувшись домой, я не стал размахивать героизмом.
— Я сегодня погасил часть тех платежей, — просто сказал я Лене на кухне. — Продал свой портативный компьютер, урезал свои траты. С мамой поговорил. Это не все, я знаю. Но я хочу, чтобы мы вместе сели и пересчитали всё. Не залезая никуда, не набирая лишних обязательств. За год спокойно собрать на отпуск. И решить, как и сколько мы помогаем родителям, чтобы не разрушать себя.
Лена долго молчала, глядя на кружку с остывшим чаем.
— Я не могу вот так сразу всё забыть, — наконец сказала она. — Мне все еще больно. Но… если ты правда готов считать уже не «там и тут», а «мы», давай попробуем составить общий план. Не только денег. Границ тоже.
Мы достали тот самый мятый конверт, новый чистый лист, ручку. Лист больше не был полем битвы, а стал похож на карту.
Прошел год. Мы стоим на южном берегу, у нас простые чемоданы, в гостевом доме скрипят деревянные кровати, пахнет кондиционером и морской солью. Море не похоже на открытки из реклам, но оно настоящее, теплое, соленое. Сын визжит, когда волна накрывает его по пояс.
Лена достает из сумки тот самый старый конверт — уже потрепанный, но теперь мы наполняли его вместе. Я улыбаюсь: внутри — не только деньги, но и наш общий путь к этому берегу.
Звонит телефон. На экране — мама. Я включаю звонок с изображением, и ее лицо появляется на фоне знакомых кухонных занавесок.
— Ну что, морские, как там? — вздыхает она. — У меня давление опять, жара, но ничего. Вы отдыхайте. Если сможете, заедете потом, конечно… если нет — тоже пойму.
В ее голосе впервые нет приказа, только просьба. Лена берет трубку, говорит с ней спокойно, без колючек. Я смотрю на них обеих и понимаю: настоящий отпуск — это не побег от своих обязанностей. Это когда внутри наконец можно выдохнуть, потому что ты живешь по своим осмысленным правилам. Не из страха, не из вины, а из ответственности за тех, с кем делишь не только расходы, но и судьбу.