На следующий день, принеся Веронике Сергеевне выписку, Алёна Львовна не ушла.
Она села на табурет у койки и молча положила на одеяло тот самый, пожелтевший от времени листок в прозрачном файлике, сохраненный ее родителями.
Вероника Сергеевна взглянула, побледнела, как полотно, и закрыла глаза. Из-под век по щекам покатились беззвучные, тяжелые слезы.
— Откуда… — прошептала она.
— Я — та девочка, — тихо сказала Алёна.
— Светлана. А родители дали имя Алёна.
Тогда Вероника Сергеевна рассказала. Голос ее был тихим, прерывистым, будто она доставала слова со дна глубокого, темного колодца.
Она была не Вера, а Вероника. Молодая, талантливая студентка консерватории, пианистка.
Любила человека, за которого нельзя было любить — своего маститого, женатого профессора. Родители, узнав о беременности, выгнали ее из дома, назвав позором семьи.
Профессор, испугавшись скандала, дал денег и скрылся. Она осталась одна в крошечной комнатке в общежитии, с огромным миром в животе и разбитым сердцем.
А потом родилась Светлана. Ее Светочка. Девочка с глазами, как два бездонных неба.
Вероника забрала документы из консерватории, устроилась уборщицей в музыкальную школу, лишь бы быть рядом с инструментами, с запахом рояльной пыли и дерева.
Она пела дочке колыбельные, обещая ей счастливую жизнь.
Но судьба нанесла новый удар. Веронику начал мучить кашель, слабость, ночные поты.
В районной поликлинике, после флюорографии, врач отвела ее в сторону и сказала страшное: «Милый мой человек, у вас… чахотка. Активная форма. Ребенка нужно немедленно изолировать, иначе заразится. Вам — в стационар, на долгое лечение».
Мир рухнул. Она представляла туберкулезный диспансер — мрачное, безнадежное место.
Она представляла дочь в приюте. Это было хуже смерти.
Однажды, в отчаянии, она понесла Светочку гулять в парк. Девочка улыбалась, ловя ртом снежинки.
На лавочке сидела пара — он с добрыми, умными глазами за очками, она — с мягкой сединой в волосах и лицом, на котором жила тихая печаль.
Они смотрели на Светлану, не скрывая умиления.
Разговорились. Он, Лев Аркадьевич, оказался учителем. Она, Антонина Степановна — хранительницей книг. Говорили о музыке Чайковского, о стихах Ахматовой.
В их словах не было фальши, только тепло и какая-то хрустальная честность.
Они обменялись адресами, сказав: «Если будет трудно — приходите. Всегда рады».
Для Вероники это был знак. Последняя соломинка. План созрел чудовищный и единственно возможный.
Она отдаст дочь им.
На время. Пока сама будет бороться с болезнью. А потом, когда станет здоровой, обязательно вернется и заберет свою Светочку.
Это был не отказ. Это был договор с судьбой, цена которого — ее собственное сердце.
Ту морозную ночь она прожила, как в кошмаре. Завернула дочь в свое единственное теплое одеяло — то самое, с синими звездами, которое связала для нее еще беременной. Написала записку, каждая буква в которой стонала от боли.
До города, где жили Морозовы, ехала на электричке, прижимая к себе спящий сверток и глотая слезы. Она знала адрес наизусть.
Положила дочь на крыльцо, стуча зубами не столько от холода, сколько от ужаса содеянного. Спряталась за сугробом и ждала, пока в доме не зажегся свет. Увидела, как открывается дверь, как Лев Аркадьевич поднимает ее самое дорогое… Только тогда, истекая внутренней кровью, она побежала прочь.
Лечение в диспансере на краю области было долгим, унизительным и страшным.
Но она выжила. Ее держала на свете одна мысль: «Светочка. Я вернусь». Через три года, получив на руки справку о снятии с учета, она первым делом поехала в тот городок.
Но дома с резными наличниками уже не было. Соседи сказали, что учителя Морозовы уехали — куда, не знают. След ее дочери растворился, как тот давний снег на крыльце.
Она пыталась искать, но мир был огромен, а следы — призрачны. Она вышла замуж, родила сына, но в душе всегда жила девочка в одеяле с синими звездами.
А потом — рак. Ирония судьбы была беспощадной. И вот теперь, на операционном столе, ее жизнь оказалась в руках той самой девочки.
Девочки, которая выросла без нее, но все равно спасла ее.
Продолжение следует)