Олег положил передо мной листок, вырванный из школьной тетради, с таким видом, будто вручал дарственную на дворец.
— Наденька, матушка утвердила меню. В субботу в двенадцать ноль-ноль высаживается десант. Будет смотрины устраивать.
Я сидела на кухне, опустив ноги в таз с теплой водой. После двенадцатичасовой смены в салоне, где я пилила, шкурила и покрывала чужие ногти, собственное тело казалось чугунным.
— Какой десант, Олежек? — я потерла висок, голова просто раскалывалась. — Мы же договаривались: твои родители, чай, торт. У меня «однушка», тридцать три квадратных метра. Куда я посажу твою сестру с детьми и дядей Борей?
Олег подошел сзади, начал разминать мне плечи. Он знал, как я падка на эту тактильность. Именно она полгода назад заставила меня поверить, что этот тридцатилетний мужчина с мягкой улыбкой и зарплатой кладовщика — моя тихая гавань.
— Ну котенок, ну потерпи. Мама сказала: «Хочу посмотреть, как невестка в быту шуршит». Это же один раз. Сдашь экзамен — и всё, мы в дамках. Она же женщина старой закалки, ей важно.
Я взяла листок. Почерк у Елизаветы Павловны был острый, летящий, бескомпромиссный.
Холодец из трех видов мяса (говядина, свинина, курица — варить 6 часов).
Салат «Царский» с кальмарами и красной икрой.
Жульен в кокотницах (грибы только лесные, никаких шампиньонов).
Утка с антоновкой (маринованная сутки).
Пирог с картошкой (тесто дрожжевое, свое).
Торт «Наполеон» (крем заварной, масла не жалеть).
Внизу жирная приписка: «Хлеб только бородинский, компот варить самой, соки — химия».
— Олег, — тихо сказала я. — Ты цены видел? Красная икра? Лесные грибы в ноябре? У меня платеж по ипотеке через неделю. Если я куплю этот список, мы будем месяц есть пустую гречку.
— Я добавлю, — легко отмахнулся он, целуя меня в макушку. — Тысячи полторы дам. Остальное с тебя, ты же у нас богатая, на себя работаешь. Вкладываешься в репутацию семьи, глупышка.
«Богатая». Я вспомнила, как в прошлом месяце зашивала зимние сапоги, потому что новые не тянула. Олег в это время отдавал большую часть зарплаты маме «на сохранение», потому что «молодым деньги руки жгут».
— Ладно, — выдохнула я, закрывая глаза. — Будет ей утка.
Пятница превратилась в ад. Я отменила «жирных» клиенток перед выходными, потеряв деньги, и поплелась на рынок. Утка смотрела на меня бледным боком, словно издевалась. Банка икры стоила как мой рабочий день.
Готовила я ночью. На кухне было не развернуться. Духовка грела так, что пришлось открыть балкон, и по ногам тянуло промозглым ноябрем. Я чистила овощи, месила тесто, и мне хотелось выть. От запаха готовки и духоты уже кружилась голова.
Олег уехал ночевать к маме — «чтобы не мешать тебе творить и выспаться перед важным днем».
В три часа ночи, раскатывая двенадцатый корж для «Наполеона», я обожгла палец о противень. Сунула руку под ледяную воду и посмотрела на свое отражение в темном окне. Растрепанная, с серым лицом.
«Ради семьи, Надя. Тебе тридцать четыре. Хватит быть одной», — уговаривала я себя, намазывая коржи кремом.
Я упала в постель в пять утра, а в девять уже вскочила — ставить утку.
К двенадцати квартира была вылизана до стерильности. Стол-книжка занял всё пространство, прижав диван к стене. Я надела единственное приличное платье, замазала кремом синяки под глазами и выпила таблетку.
Ровно в полдень раздался звонок.
Первой вошла Елизавета Павловна. Грузная дама в пальто с чернобуркой. Она окинула прихожую взглядом санэпидемстанции. За ней протиснулся отец — тихий мужчина с потухшим взором. Следом ввалилась сестра Олега, Лариса, с мужем и двумя сыновьями-погодками, которые с порога начали орать и пихаться.
— Ох, тесновато, — вместо «здравствуйте» выдала Елизавета Павловна, морща нос. — Воздуха совсем нет. Вытяжка не работает?
— Проходите, — я растянула губы в улыбке. — Тапочки вот.
— Мы не будем разуваться, — заявила Лариса, даже не глянув на меня. — У нас обувь чистая, мы на машине. А полы у тебя, небось, ледяные. На ламинате сэкономила?
— У меня ковер светлый, ворсистый, — процедила я.
— Ничего с твоим ковром не сделается, — отмахнулась свекровь и прошла в комнату прямо в сапогах, оставляя влажные следы.
Я промолчала. Глотнула воздуха. Досчитала до трех.
Гости расселись. Олег занял место во главе стола, разливая домашнюю настойку, которую привез папа. Он был весел, шутил, накладывал себе салаты с горкой. На меня он не смотрел. Я бегала между кухней и комнатой, меняя тарелки. Места за столом мне не хватило — я примостилась на краю тумбочки под телевизором.
— Икра пересолена, — громко объявила Елизавета Павловна, пробуя салат. — И кальмар резиновый. Надо было дальневосточный брать, а не эту дешевку.
— А холодец жидковат, — поддакнул муж Ларисы, чавкая. — Желатина добавила? Настоящий должен сам застывать.
— Я варила шесть часов, без желатина, — тихо сказала я.
— Значит, ножки плохие выбрала. У хорошей хозяйки холодец как стекло, — отрезала свекровь. — Олежек, передай хлеб. Бородинский? Ну хоть это угадала.
Обед тянулся бесконечно. Дети, быстро наевшись, начали носиться вокруг стола, вытирая жирные руки о мой бежевый диван. Я дернулась было сделать замечание, но Олег перехватил мой взгляд и отрицательно мотнул головой: «Не вздумай».
Когда я вынесла утку — румяную, исходящую паром, — в комнате повисла тишина. Я ждала. Хотя бы «спасибо».
Елизавета Павловна ткнула вилкой в грудку.
—Утка пересушена, — вынесла она вердикт. — Я же писала: мариновать сутки. А тут... Сухая подошва. Эх, молодежь. Продукты только переводите. Сколько утка стоила? Тысячи две? Деньги на ветер.
Внутри меня что-то тихо звякнуло. Как лопнувшая струна.
— Мам, ну нормально же, — вяло промямлил Олег с набитым ртом.
— Нормально — это в столовой. А дома должно быть идеально, — наставительно сказала мать. — Кстати, Наденька, раз уж мы все собрались. Есть разговор.
Она отложила вилку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на меня в упор.
— Что у нас с жильем?
— В смысле? — не поняла я.
— Ну, Олежек сказал, ты ипотеку платишь исправно. Квартирка маленькая, конечно, но ликвидная. Район хороший. Мы тут на семейном совете решили... Эту студию надо продать. Деньги пойдут как первый взнос за трешку в новостройке. Но оформим новую квартиру на Олега.
— Почему? — голос мой звучал чужим, плоским.
— Ну как почему? — искренне удивилась Лариса, накладывая себе третий кусок пирога. — Ты сегодня жена, а завтра — хвостом вильнула и нет тебя. А Олег — мужчина, основа рода. Да и маме так спокойнее будет, она у нас финансы контролирует. Ты же не против? В семье всё должно быть надежно.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как старший племянник стучит ложкой по зубам.
Я посмотрела на Олега. Моя «каменная стена» сидел, уткнувшись в тарелку, и старательно ковырял вилкой яблоко. Уши у него горели пунцовым.
— Олег? — позвала я. — Ты тоже так считаешь?
Он поднял на меня взгляд — бегающий, трусливый.
— Надь, ну а что? Мама дело говорит. Она жизнь прожила. Мы же семья будем. Что ты, не доверяешь мне? Я же буду платить... Ну, с нашей общей кассы.
— То есть, — медленно проговорила я, вставая с тумбочки. — Я должна продать свое единственное жилье, в которое вложила пять лет каторжного труда, отдать деньги вам, а сама остаться на птичьих правах в квартире твоей мамы? И при этом я должна готовить вам банкеты на последние деньги, терпеть грязь и слушать, что у меня холодец жидкий?
— Не утрируй, милочка, — поморщилась Елизавета Павловна. — Тебе добра желают. Ты вообще кто? Педикюрша. Обслуживающий персонал. Скажи спасибо, что в интеллигентную семью берем. Олегу нужна ровня, а не...
Договорить она не успела. Младший ребенок, решив дотянуться до вазы с конфетами, зацепил рукой высокий графин с вишневым компотом.
Темно-бордовая лавина хлынула на стол, водопадом стекла на пол и начала жадно впитываться в мой светлый, пушистый ковер. Тот самый, который я купила с первой большой премии, о котором мечтала.
— Ой! — равнодушно бросила Лариса. — Ну что ты ставишь на край! Сама виновата. Тряпку дай быстрее, пока не впиталось.
Я смотрела на расплывающееся пятно. Оно было похоже на огромную темную кляксу. И вдруг поняла: мне не жалко ковер. Мне жалко себя. Ту Надю, которая двое суток не спала, чтобы угодить этим людям.
— Не дам, — сказала я спокойно. Голос звучал твердо, как сталь маникюрных кусачек.
— Что? — Елизавета Павловна поперхнулась.
— Тряпку не дам. И торт вы есть не будете.
Я подошла к входной двери и распахнула ее настежь. С лестничной клетки потянуло спасительным холодом.
— Обед окончен. Пошли вон.
— Ты что себе позволяешь? — взвизгнула свекровь, вскакивая. Стул с грохотом упал. — Олег, ты слышишь? Эта... хамка нас выгоняет! Сделай что-нибудь! Утка пересушена, а она еще и рот открывает!
Олег растерянно моргал, переводя взгляд с разъяренной матери на меня.
— Надь, ты чего? Перегрелась? Мама же просто советует. Ну пятно, ну выведем... Извинись перед мамой, не позорь меня.
Эти слова стали последней каплей.
— Я сказала: встали и вышли. Все. Сейчас же. Или я вызываю полицию. У вас ровно минута.
— Психическая! — рявкнул муж Ларисы, хватая детей за шиворот. — Пошли отсюда, делать тут нечего. Кормят помоями, еще и истерики закатывают.
Они выходили тяжело, с возмущением, толкаясь в узком коридоре. Елизавета Павловна у двери обернулась, лицо ее пошло красными пятнами:
— Ноги Олега здесь больше не будет! Ты упустила свой единственный шанс, милочка. Сгниешь одна со своими ногтями!
— Забирайте, — я сняла с вешалки куртку Олега и швырнула ему в грудь. — И список блюд свой забери. В рамочку поставь.
Олег попытался задержаться, схватить меня за руку, заглянуть в глаза своим фирменным щенячьим взглядом:
— Надь, ну давай потом, остынь, я позвоню...
— Ключи, — я протянула ладонь. — Ключи на тумбочку. И чтобы духу твоего здесь не было.
Он бросил связку на пол и выскочил за дверь.
Я захлопнула дверь. Щелкнул замок. Два оборота.
В квартире стояла тишина. Пахло остывающей уткой и тяжелыми духами свекрови. На столе — руины. На ковре — бордовое пятно.
Я села прямо на пол. Ноги дрожали. Хотелось рыдать, но слез не было. Было только облегчение. Такое огромное, что стало трудно дышать.
Телефон пискнул. Сообщение от Олега: «Ты дура. Маме плохо стало. Если хочешь все исправить, завтра приедешь к нам с извинениями. И деньги за продукты верни, я же вкладывался».
Я усмехнулась. Нажала «Заблокировать». Потом зашла в банковское приложение и перевела ему полторы тысячи рублей. С пометкой: «На лечение совести».
Поднялась, прошла в комнату. Взяла блюдо с почти нетронутой уткой, прихватила бутылку красного сухого, которую гости не успели открыть, и постучала в стену к соседке.
— Светка, ты дома? Выходи. У меня тут банкет, одной не справиться.
Вечер мы провели на славу, макая хлеб в утиный жир и запивая напитком. А пятно на ковре я решила не выводить. Оставила. Вместо напоминания о том, что дешевле один раз потратиться на ужин и увидеть истинное лицо человека, чем потратить жизнь, обслуживая чужие амбиции в чужой квартире.
Спасибо всем за донаты, комменты и лайки ❤️ Поделитесь рассказом с близкими!