Учитель математики Лев Аркадьевич и библиотекарь Антонина Степановна Морозовы проснулись в ту субботу от необычной тишины. Снегопад, бушевавший всю ночь, прекратился, и мир за окном утонул в густом, ватном безмолвии.
Первый луч зимнего солнца, пробившись сквозь иней на стекле, упал на Антонину Степановну, и она потянулась, чтобы разбудить мужа. Но Лев Аркадьевич уже не спал. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался.
— Тоня, — тихо сказал он.
— Мне послышалось, или…
Он не договорил, встал и подошел к окну, выходящему на крыльцо. Антонина Степановна присоединилась к нему.
На деревянной скамейке у двери, аккуратно завернутый в большое стеганое одеяло с синими звездами, лежал сверток.
Из него виднелось крошечное, спящее личико, припорошенное хлопьями снега, словно сахарной пудрой.
Сердца у обоих замерли. Без слов, накинув на плечи что попало, они выскочили на крыльцо.
Мороз, острый и колючий, ударил в лицо, но они его не чувствовали.
Лев Аркадьевич осторожно, как хрустальную вазу, поднял сверток. Девочка — это была девочка — сквозь сон сморщила носик и чмокнула губами.
Ей было, на вид, месяца два-три.
Антонина Степановна, не в силах сдержать слез, тут же сжала ее в своих объятиях, прижала к груди и зашептала: «Живая, родная, живая…».
Лев Аркадьевич обнаружил в складках одеяла сложенный вчетверо листок бумаги. Рукописный текст был выведен неровно, словно в темноте или отчаянной дрожи:
«Родилась 20 октября. Назвали Светлана. Не крещена, не привита. Маму зовут Вера. Простите. Я люблю ее больше жизни. Не оставляйте».
Подписи не было. Только слеза, растекшаяся синей кляксой от шариковой ручки на слове «жизни».
С того дня в их тихом доме, пропитанном запахом книг и яблочного пирога, поселилось новое солнце.
Девочку назвали Алёной.
Алёна Львовна Морозова. Она росла под присмотром двух бесконечно преданных ей людей, в атмосфере любви, мудрых сказок на ночь и тихой музыки из патефона. Она с детства знала свою историю, знала, что прилетела к ним «зимней пташкой», и эта тайна делала ее в их глазах еще более драгоценной.
Она стала хирургом.
Алёна Львовна Морозова — теперь это имя с уважением произносили в коридорах областной больницы.
Ее руки, сильные и чуткие, спасали жизни. Но однажды в операционную привезли женщину с острым осложнением язвы. В истории болезни значилось: «Вероника Сергеевна Демидова, 44 года».
Алёна Львовна, уже готовая начать операцию, взглянула на лицо пациентки под кислородной маской. Что-то дрогнуло в самой глубине памяти.
Не имя, нет. Что-то неуловимое — линия скулы, разрез глаз. Она отогнала странное чувство, сосредоточившись на деле. Операция была сложной, но успешной. Алёна Львовна сделала все безупречно, как всегда.
Позже, обходя палаты, она задержалась у постели Вероники Сергеевны.
Та пришла в себя, была слаба, но благодарна. Их взгляды встретились.
И в глазах женщины, в этой смеси страха, боли и благодарности, Алёна Львовна вдруг прочла что-то невыразимо знакомое и щемящее. Не логикой, а всем нутром она узнала.
Это была Она. Та самая Вера из записки.
Никакой ярости, никакой обиды в сердце хирурга не поднялось. Лишь огромная, всепоглощающая жалость, похожая на боль. И бесконечные вопросы.
( Продолжение следует)