О русском нигилизме
У нас в гимназиях каждую субботу всех заставляли петь перед портретом Государя "Боже, Царя храни", да и теперь, при поводе и без повода, везде и всякая толпа поёт "Боже, Царя храни"...
Как поёт? Конечно, бездушно!
Нельзя каждую субботу испытывать патриотические чувства. Мы, гимназисты, знали, что это нужно, чтобы выслужиться перед губернатором, и мы сделаны орудиями этого низменного выслуживания.
И конечно, мы пели, но каждую субботу что-то улетало с зелёного дерева народного чувства в каждом гимназисте. Пели - а в душонках, маленьких и детских, рос этот жёлтый, меланхолический и разъярённый нигилизм.
Чувство Родины должно быть строго, сдержанно в словах, не речисто, не болтливо, не "размахивая руками" и не выбегая вперёд (чтобы показаться).
Чувство Родины должно быть великим горячим молчанием.
***
Посмотрите названия наших журналов "Тарантул", "Оса". Целое издательство - "Скорпион". "Шиповник".
И все "жалят" Россию. "Как бы и куда ей запустить яда".
Дивиться ли, что она взбесилась?
Жалит её немец. Жалит её еврей. Жалит армянин, литовец. Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой хохол.
И в середине всех, распоясавшись, "сам русский" ступил сапожищем на лицо бабушки-Родины.
О противоречиях нашей жизни
«Антиномиями» Кант назвал коренные и идущие от самого начала противоречия нашего разума, есть такие же «противоречия» в нашей цивилизации. Остановимся на некоторых.
Евангелие есть книга целомудрия, возведённого к абсолюту; и между тем цивилизация, казалось бы, на нём основанная, есть первая в истории, где проституция регистрируется, регламентируется и имеет своё законодательство, как есть законодательство фабричное.
«Истинно говорю вам: верблюду легче войти в игольные уши, чем богатому в Царство Небесное», — и вот мы видим, что именно «стяжелюбивый юноша» есть господствующий в нашей жизни тип. «Богатый и Лазарь» — какая вековечная притча; но где ещё была более роскошная, более блистательная, «блистающая в одеждах» и всяческой «неге» цивилизация, как наша?
"Не заботьтесь о завтрашнем дне..." - но не было ещё мира, который тревогу свою простирал бы так далеко, как наш: мы боимся и кометы, и пересыхания вод на земном шаре, и исчезновения на нём воздуха, и охлаждения Солнца, и падения Земли на Солнце... Трусость и «попечение», которые решительно не имеют себе примеров в истории.
«Религия любви и милосердия»… Странник в Аравии, подходя к шалашу бедуина, находит не только кров себе; ему не только «омоют ноги» холодною водой, но за его жизнь и безопасность, если даже он вошёл в палатку кровного врага, этим врагом будет положена жизнь. Пусть «кровный враг» зарежет вас, как только вы выйдете из-под его крова. Да, потом зарежет — Восток не претендует, как Запад, на «прощение» всяческих «обид»: он мстит, волнуется, негодует и не знает нашего «непротивления злу». Но пока вы в палатке врага — вы не в берлоге зверя, а в священном убежище: над вами простерт религиозный закон, не переступаемый ни для какой ярости, ни для какого омрачения рассудка.
Теперь возьмите наш западный мир: куда вы пойдёте, в какой дом осмелитесь войти, где на вас не посмотрели бы с величайшим удивлением и не затворили бы перед вами дверь?
О живом Евангелии
Что будет с Герценом через 1900 лет? С Вольтером и Руссо, с родителями Революции? Вы скажете: через 1900 лет, может быть, и Франции не будет, и Европа превратится в то, чем была "Атлантида", и вообще на такой срок нечего загадывать... Всё переменится - и самое имя "революция" станет смешно…
Между тем священник, поднимая Евангелие над народом, истово говорит возгласы, с чувством необыкновенной реальности, "как бы живое ещё". А диакон громогласно речет: "Вонмем!" Речет с такой силой, что стекла в окнах дрожат.
И я, пыльный писатель, с пылью и мелочью в душе и на душе, стоя в уголку церкви и улыбаясь и утирая слезы, скажу и весело и грустно:
- Ори, батюшка, сколько утробушки хватит. И "без сумления" кушай, придя домой, гречневую кашу и щи, и всё что полагается, со своей матушкой дьяконицей, и с детушками, и с внуками. Вы на прочном месте стоите и строите в жизни вечную правду.
1915 год