Жара в городе стояла такая, что асфальт под ногами становился мягким, как пластилин. Воздух дрожал над крышами машин, пахло раскаленным металлом, пылью и безысходностью.
Артем стоял на балконе их съемной «двушки» на девятом этаже, курил и смотрел на бесконечную пробку внизу. Гул моторов не стихал даже ночью. Снизу, с детской площадки, доносились пьяные крики местных маргиналов, а соседи за стеной, кажется, снова решили выяснить отношения с помощью метания посуды.
— Тём, иди ужинать, — позвала с кухни Лена. Голос у неё был усталый, тусклый.
Он затушил сигарету, вошел в душную кухню. Лена сидела над тарелкой с макаронами и бездумно крутила вилку. Под глазами тени, плечи опущены. Ей было всего двадцать восемь, а выглядела она так, будто тащит на себе груз прожитых лет сорока.
— Я больше не могу, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Я так не могу, Тём. Этот шум, эта вонь… Я сегодня опять полчаса парковку искала. А на работе шеф орал…
Артем подошел, обнял её за плечи. Он знал, о чем она молчит. Они пытались завести ребенка уже три года. Врачи говорили: «Здоровы». А потом добавляли: «Стресс. Вам бы отдохнуть, голову разгрузить». Но как её разгрузишь, когда ипотека на эту бетонную коробку еще маячит в перспективе, а цены растут быстрее, чем грибы после дождя?
— Давай уедем, — вдруг сказал он.
Лена подняла голову:
— В отпуск?
— Нет. Насовсем. Продадим машину, возьмем накопления… Купим дом. В деревне. Чтоб лес, речка и никого вокруг. Я на удаленке, ты… ты цветы будешь выращивать. Отдыхать, набираться сил.
В её глазах впервые за долгое время мелькнул живой огонек. Не надежда даже, а просто интерес.
— А мы потянем?
— Если не искать коттедж с бассейном, а просто дом… Потянем.
Они искали месяц. То развалюхи по цене дворца, то дворцы без документов, то глушь, где даже электричество — по праздникам.
Объявление попалось случайно, поздно вечером. «Срочно! Продается дом в деревне Сосновка. Брус, баня, участок 20 соток, крайний к лесу. Цена — подарок». И цена действительно была ниже рынка процентов на тридцать.
— В чем подвох? — нахмурился Артем, разглядывая мутноватые фотографии. — Либо фундамент поплыл, либо с документами беда.
— Давай просто посмотрим? — попросила Лена разглядывая фото. — Смотри, там яблони старые… И лес прямо за забором.
Звонили утром. Трубку взял мужчина, представился Валерием. Говорил быстро, сбивчиво, словно куда-то бежал:
— Да, дом мой. Отцовский, точнее. Отец… в пансионат переехал, здоровье уже не то, уход нужен. А мне деньги срочно, кредит горит, бизнес спасать надо. Приезжайте хоть сейчас, у меня уже двое смотреть хотят, но кто первый задаток даст — того и тапки.
В Сосновку они приехали к обеду. Место и правда оказалось сказочным. Деревня была жилая, крепкая, но этот дом стоял на отшибе, в тупике улицы. За старым, посеревшим от времени штакетником бушевал заросший сад, а сразу за огородом стеной стоял вековой ельник. Воздух здесь был такой чистый и вкусный, что с непривычки кружилась голова.
У ворот их встретил Валерка — мужичок лет пятидесяти, в дорогой, но мятой рубашке и с бегающими глазками. Он постоянно теребил ключи в руках и оглядывался, будто боялся погони.
— Вот, владения! — широким жестом обвел он двор. — Дом — крепость! Отец, Захар Петрович, на совесть строил, для себя. Брус — во! Звенит! Печь русская, переложена пять лет назад. Водопровод даже есть. Газ проведен по границе участка, но мы не заводили, дровами душевнее.
Артем ходил, стучал по стенам, спускался в подпол. Дом был запущенный, пыльный, пахло внутри старыми вещами и мышами, но сруб действительно был крепким. Ни гнили, ни сырости.
— А вещи? — спросила Лена, разглядывая старинный буфет с посудой. — Тут же всё… как будто люди живут.
— Вывезу! — поспешно крикнул Валерка. — Всё вывезу! Или вам оставлю, если надо. Отец-то… ну, вы понимаете, в пансионат с чемоданчиком уехал, ему это старье ни к чему. А мне в город тащить — только бензин жечь.
Артем заметил, как дрожат у продавца руки, когда тот закуривал.
— Документы покажите.
— Обижаешь, начальник! — Валерка суетливо достал папку. — Вот выписка ЕГРН, свежая. Собственник — Захар Петрович. Вот доверенность генеральная, нотариальная, всё чин-чинарем. Отец мне всё доверил, говорит: «Продай, сынок, мне деньги на лечение нужны».
Артем внимательно вчитывался в бумаги. Всё чисто. Печати, подписи.
— А с отцом поговорить можно? — спросил он.
Валерка дернулся, сигарета выпала из рта.
— Э… так он это… плохой совсем. Деменция. Не узнает никого, заговаривается. Врачи запретили тревожить. Да вы не бойтесь! Я ж единственный наследник, других нет. Цену сбрасываю, потому что деньги нужны «вчера». У меня… — он понизил голос, — коллекторы на хвосте. Машину вот новую взял в кредит, бизнес прогорел… Короче, берите, ребята. Такого варианта больше не будет.
Лена уже стояла на заднем крыльце и смотрела на лес. Глаза у неё блестели.
— Тём… тут так тихо. Слышишь? Кукушка.
Артем посмотрел на неё, потом на Валерку, который уже вытирал потный лоб платком.
— Ладно. Берем. Но оформляем через нотариуса, сегодня же.
— Хоть через Папу Римского! — обрадовался Валерка. — Погнали в город!
Сделка прошла молниеносно. Валерка, получив деньги, преобразился. Перестал дергаться, повеселел, ключи в руку Артему буквально впихнул.
— Живите! Счастья вам! Отец бы рад был, что дом в хорошие руки попал. А про хлам во флигеле не беспокойтесь, я потом… как-нибудь… хотя нет, сами разберетесь, там мусор один.
И его новенький китайский кроссовер, взвизгнув шинами, растворился в клубах пыли, словно его и не было.
Первая неделя пролетела как в тумане. Эйфория. Они отмывали полы, выносили вековую пыль, косили траву. Вечерами пили чай с мятой на веранде, смотрели, как солнце садится за ели, и не верили, что это теперь их жизнь.
Странности начались на десятый день.
Первым делом Лена заметила пропажу хлеба. Она точно помнила, что оставила половину буханки на столе на летней кухне (это был небольшой флигель во дворе, который они пока использовали как склад). Утром хлеба не было. Ни крошки.
— Тём, ты хлеб доел? — спросила она за завтраком.
— Нет, я вообще к нему не прикасался.
— Странно. Может, мыши? Или птицы залетели?
— Целую буханку? — усмехнулся Артем. — Это должны быть очень крупные мыши. Мутанты-качки.
Они посмеялись и забыли. Но через два дня пропала палка колбасы и пакет молока, оставленный на крыльце остывать после магазина.
— Собаки, наверное, — решил Артем. — Забор-то местами гнилой, пролезают. Надо будет сетку натянуть.
Он прошелся по периметру участка, забил пару досок, где штакетник совсем развалился. Успокоился.
А потом случилась «калитка».
Старая калитка, ведущая в огород, висела на одной петле. Артем всё собирался её починить, но руки не доходили — то воду проводили, то интернет налаживали. Она скрипела противно и волочилась по земле.
В среду утром Артем вышел покурить и замер. Калитка висела ровно. Петля была прикручена — не новыми саморезами, а старым ржавым гвоздем, загнутым хитро, «по-дедовски», но намертво. И доска, которая болталась, была прибита.
— Лен! — крикнул он. — Ты мастера вызывала?
— Какого мастера? — Лена вышла на крыльцо в пижаме, щурясь от солнца.
— Калитку кто-то починил.
— Ты шутишь? Ты сам, наверное, вчера вечером, и забыл. Ты же уставший был после работы.
— Лен, я не лунатик. Я к ней не подходил.
Они стояли и смотрели на эту калитку, как на чудо света. Холодок пробежал по спине. Одно дело — пропавшая колбаса, другое — ремонтные работы. Собаки гвозди не забивают.
«Бред», — подумал Артем. Но той ночью спал плохо. Ему казалось, что половицы скрипят не просто от старости, а под чьими-то шагами. Тяжелыми, осторожными шагами.
Лена тоже стала дерганой.
— Тём, мне страшно, — шептала она ночью. — Я слышала, как на летней кухне звякнула крышка от кастрюли. Точно слышала.
— Ветер, Лен. Там сквозняк.
— Нет. Это не ветер. У меня чувство… будто на нас смотрят. Из леса. Или со двора.
Пиком стала история с яблоками. Утром на крыльце, аккуратной горкой, лежали лесные яблоки-дички. Кислые, мелкие, но сложенные пирамидкой. Словно подношение. Или плата за украденный хлеб.
— Всё, хватит, — сказал Артем. — Я не верю в мистику. Я верю в бомжей, алкашей или местных хулиганов. Сегодня ставим камеру.
У него был старый видеорегистратор от машины. Он прикрутил его на окно, направив на двор и летнюю кухню, подключил к пауэрбанку.
— Если это «домовой», то мы его увидим.
Ночь прошла тихо. Ни звука, ни шороха. Утром Артем снял камеру, вынул флешку, вставил в ноутбук. Лена села рядом, кутаясь в плед.
Они проматывали часы темноты. Ветер качал ветки. Пробежала кошка. И вдруг, в 03:14 ночи, движение.
Из-за угла бани появилась тень. Фигура.
Это был человек. Сгорбленный, лохматый, в каких-то немыслимых лохмотьях, больше похожих на кучу тряпья. Он двигался странно — пригибаясь к земле, озираясь, как зверь. Длинная седая борода, спутанные волосы.
Существо подошло к миске, которую Лена выставила для соседского кота. Взяло кусок недоеденной курицы. Потом подошло к дровнице, поправило упавшее полено. Постояло, глядя на темные окна дома. И так же бесшумно растворилось в темноте, уйдя не к воротам, а в сторону старой, полуразвалившейся бани в дальнем углу участка, которой они не пользовались.
Лена вскрикнула, зажав рот рукой.
— Господи… Это что? Леший?
Артем смотрел на стоп-кадр. Глаза существа светились в ИК-подсветке камеры, но это были человеческие глаза.
— Это не леший, Лен. Это человек. И он живет у нас на участке.
— В бане? — прошептала она. — Тём, там же дверь заколочена…
— Значит, расколотил. Или лаз есть. Сиди здесь. Закройся. Я пойду проверю.
— Нет! Не ходи! Вызови полицию! Он может быть бешеный, маньяк какой-то!
— Пока полиция доедет, он уйдет в лес. Я только посмотрю. Возьму шокер.
Артем взял электрошокер, который купил еще в городе, и тяжелый фонарь. Сердце колотилось где-то в горле. Солнце уже встало, двор выглядел мирным и безобидным, но запись с камеры стояла перед глазами.
Он шел к бане медленно, стараясь не хрустеть ветками. Трава здесь была по пояс — они еще не успели выкосить этот угол. Дверь бани действительно выглядела закрытой, подпертой палкой. Но сбоку, где фундамент осел, была дыра, прикрытая листом шифера.
Артем отодвинул шифер. Он включил фонарь и резнул лучом в темноту.
— Выходи! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тебя видел! Выходи, хуже будет!
В углу, на куче старых телогреек, зашевелилась куча тряпья. Из неё поднялась лохматая голова. Старик.
Он был страшен. Худой, как скелет, кожа да кости, лицо черное от грязи и копоти. Борода до груди, в ней застряли сухие листья. Глаза, привыкшие к темноте, щурились от света фонаря.
В руках он сжимал сучковатую палку, выставив её вперед, как копье.
— Не подходи! — прохрипел он. Голос был скрипучий, нечеловеческий, будто он давно не разговаривал. — Моё! Мой дом! Уйди, ирод!
— Дед, брось палку, — Артем опустил фонарь чуть ниже, чтобы не слепить. — Я тебя не трону. Ты кто такой? Что ты тут делаешь?
— Уйди… — старик закашлялся, тяжело, с присвистом. Палка в его руках дрожала. — Валерка прислал? Скажи ему… живым не дамся. В дурку не пойду. Лучше здесь сдохну.
Артем замер. Имя резануло слух. Валерка. Продавец.
— Какой Валерка?
Старик вдруг обмяк, выронил палку и осел на свои тряпки, закрыв лицо грязными ладонями. Плечи его затряслись.
— Сын… сынок… Пустил кого… квартирантов… Я ж гляжу — люди хорошие, не ломают, чинят… Думал, перезимую тут, а там…
Артем ничего не понимал, но злость ушла. Осталась только жалость и какое-то смутное, страшное подозрение.
— Отец, вставай, — сказал он мягко. — Пойдем в дом. Не бойся. Мы не от Валерки. Мы… мы купили этот дом.
— Купили? — старик поднял голову. В глазах стояли слезы, прокладывая светлые дорожки по грязным щекам. — Как купили? Я же… я же живой. Я сбежал… когда он меня бить начал.
Артема словно током ударило. Пазл сложился мгновенно: бегающие глаза продавца, «срочно», «отец в пансионате», дешевая цена.
— Лен! — заорал он, оборачиваясь к дому. — Лена! Неси воду и аптечку! Быстро!
Они вывели старика на свет. Он щурился, прикрывал глаза рукой, шатался от слабости. От него пахло лесом, землей и застарелым потом. На ногах — одни ошметки от калош, примотанные веревками.
Когда они подвели его к крыльцу, Лена ахнула и прижала руки к груди.
— Господи, дедушка…
Старик остановился перед ступенями. Погладил рукой резные перила. Шершавой, черной ладонью провел по дереву, как по щеке любимого человека.
— Я ж их сам точил… в 85-м… — прошептал он. — Береза…
Он поднял глаза на Артема, и в этом взгляде было столько боли, что Артему стало стыдно за то, что он стоит на этом крыльце как хозяин.
— Захар я, — сказал старик тихо. — Захар Петрович. Хозяин. Был…
Артем сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость, холодная и белая, начала подниматься внутри.
— Был, говоришь? — процедил он сквозь зубы. — Ну это мы еще посмотрим, кто тут хозяин, а кто… тварь дрожащая. Заходи в дом, отец. Теперь это и твой дом тоже. Пока не разберемся.
Он помог старику подняться по ступеням, чувствуя, как дрожит это худое тело под слоями грязной одежды. Лена уже распахивала дверь, на ходу вытирая слезы.
В доме пахло валерьянкой, жареной картошкой и застарелым, въедливым запахом сырости, который исходил от одежды Захара Петровича. Старик сидел на табурете посреди кухни, сгорбившись, и дрожащими руками держал кружку с горячим чаем.
Лена суетилась вокруг него, как наседка. Сначала принесла таз с горячей водой, заставила опустить туда ноги — синие, с узловатыми венами, в чудовищных мозолях. Потом осторожно, стараясь не причинить боли, начала срезать ножницами свалявшуюся бороду.
— Терпите, Захар Петрович, сейчас мы из вас человека сделаем, — приговаривала она, а у самой голос дрожал. — Господи, как же вы там… в лесу-то? Ночи ведь уже холодные.
— Привычный я… — прохрипел старик. — Егерь бывший. Я, дочка, и не такое видал. Землянку себе вырыл, лапником укрыл. Сначала там жил, потом в баню перебрался. Воду из ручья пил. Грибы ел, ягоду, у некторых деревьев и кору можно есть... Думал, пересижу лето, а там…
Он замолчал, и в этом молчании была такая бездна отчаяния, что Артему стало жутко. «А там» означало одно — замерзнуть с первым снегом. Старик готовил себя к смерти, лишь бы не возвращаться к сыну, который его предал.
Артем сидел за столом, обложенный документами. Ноутбук гудел, вентилятор разгонял душный воздух. Он уже час пробивал информацию, и чем больше узнавал, тем сильнее сжимались кулаки.
— Значит так, — сказал он, захлопывая папку с договором купли-продажи. — Картина маслом. Валерка ваш — игрок. И не просто игрок, а дурак.
Захар Петрович вздрогнул при имени сына, расплескав чай.
— Валерка… Он в детстве добрый был. Кошек домой таскал. Это город его испортил.
— Не город, отец, а жадность, — жестко отрезал Артем. — Я пробил его по базам приставов. Долгов у него — на три миллиона. Исполнительные листы висят уже год. Ему ни один банк даже тостер в кредит не даст, он в черных списках везде.
Лена удивленно подняла брови, отжимая полотенце:
— А машина? Он же на новом «китайце» приезжал, в топе…
— А это самое гнилое, — Артем развернул ноутбук экраном к ним. — Я его соцсети нашел. Он там «красивую жизнь» изображает. И везде с ним дама, молодая совсем, лет двадцати пяти. Зашел к ней на страницу — а там месяц назад фото с ключами: «Спасибо любимому за подарок!». Я пробил машину — она в залоге у банка. Только кредит оформлен на неё. Валерка твой, отец, не просто вор. Он сам банкрот, так он на девчонку кредит в три миллиона повесил, чтобы пыль в глаза пустить. А платить нечем. Вот он и решил тебя «продать», чтобы первый взнос внести или проценты погасить, пока у неё машину не отобрали.
Захар Петрович закрыл лицо руками. Плечи его затряслись еще сильнее. Одно дело — сын-неудачник, другое — подлец, который живет за счет женщин и отца.
Лена замерла с полотенцем в руках.
— Тём, и что теперь? Мы… мы бомжи? Дом не наш? Деньги он потратил?
Артем потер виски. Голова гудела.
— Юридически ситуация — ад. Сделка ничтожна. Доверенность, скорее всего, липа, и подпись подделана. Если мы сейчас пойдем в суд, сделку аннулируют. Дом вернут Захару Петровичу. А нам присудят возврат денег от Валерки.
— Так это же хорошо! — воскликнула Лена.
— Плохо, Лен. Очень плохо. Потому что у Валерки на счетах — ноль. Имущества, кроме чужой кредитной тачки, — ноль. Он гол как сокол. Мы получим исполнительный лист, который можно повесить в туалете в рамочку. Будет он нам выплачивать по две тысячи рублей в месяц следующие сто лет. Мы останемся и без дома, и без денег.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают ходики на стене — те самые, которые старик когда-то сам вешал.
Захар Петрович медленно поднял голову. Под слоем срезанной щетины проступило лицо — худое, изможденное, но с жестким подбородком и глазами, в которых больше не было страха. Только ледяная решимость.
— Не бывать этому, — сказал он тихо. — Не дам я вас в обиду. Вы меня, старого дурака, обогрели, накормили… А он…
Он попытался встать, но ноги не держали. Лена кинулась его поддерживать.
— Сидите, сидите! Куда вам!
— В полицию пойду, — упрямо сказал дед. — Сдам ирода. Пусть сажают. За мошенничество, за покушение… Он же меня лопатой по хребту огрел, когда я дарственную подписывать отказался. Я очнулся — темно, голова гудит, кровь… Полз до леса на карачках.
Лена закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Артем посмотрел на старика новым взглядом.
— Лопатой, значит… Это уже не просто мошенничество. Это, батя, уголовка тяжелая. Разбой или покушение на убийство. Лет на десять потянет.
В голове у Артема начал складываться план. Рискованный, наглый, но единственно возможный. Он не зря в студенчестве подрабатывал сисадмином в адвокатской конторе и нахватался там всякого.
— Захар Петрович, — Артем наклонился к старику. — Вы сына своего посадить готовы? По-настоящему?
Старик молчал минуту. Смотрел на свои руки, изуродованные работой и жизнью в лесу. Потом выдохнул:
— Нет у меня сына. Умер Валерка. Тогда умер, когда лопату поднял. Делай, что нужно, парень.
Подготовка заняла два дня. Захар Петрович отъедался и отсыпался. Лена привела его одежду в порядок, постригла уже по-человечески. В чистой рубашке и брюках. Артем отдал свои, подвернув штанины. Он оказался статным, хоть и исхудавшим мужчиной с благородной сединой.
Артем тем временем нашел в райцентре старого знакомого — участкового Семеныча. Мужик он был тертый, до пенсии год оставался, и «глухари» ему были не нужны. Но когда Артем показал ему живого «покойника» и рассказал расклад, Семеныч крякнул и достал из сейфа табельный.
— Такое дело прощать нельзя. Отцеубийца — это, брат, последний грех. Помогу. Но только в рамках закона!
В пятницу вечером Артем набрал номер Валерки.
— Алло, Валерий Захарович? Беда!
— Чё надо? — голос в трубке был пьяный и веселый. Фоном играла музыка, слышался женский смех. — Я занят, у меня пятница!
— Трубу прорвало! — заорал Артем в трубку, стараясь паниковать убедительно. — В подвале! Там фонтан бьет! Мы перекрыть не можем, кран сорвало! Заливает всё к чертям, фундамент подмоет! Вы же говорили, всё исправно! Приезжайте срочно, показывайте, где общий вентиль, или я вас засужу за скрытые дефекты! Я сделку расторгну!
Слово «расторгну» подействовало на Валерку как нашатырь.
— Ты чё, офонарел? Какое расторгну? Ладно, щас приеду, истеричка. Час-два дай.
Артем положил трубку и подмигнул Лене.
— Клюнул. Лена, накрывай на стол. У нас гости.
Валерка прилетел через сорок минут. Его новенький черный кроссовер влетел во двор, обдав крыльцо грязью. Он выскочил из машины — в белых штанах, расстегнутой рубахе, красный, злой.
— Где?! Где течет?! — заорал он с порога, врываясь в дом. — Руки у тебя из жопы, что ли, кран перекрыть не можешь?
Он влетел в кухню и застыл.
За столом, накрытым белой скатертью, сидели трое. Артем — спокойный, с ледяным взглядом. Участковый Семеныч в форме, неторопливо попивающий чай из блюдечка. И Захар Петрович. Живой. Чистый. Смотрящий на сына тяжелым, немигающим взглядом.
Валерка побледнел так стремительно, что казалось, с лица слезла кожа. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на берегу. Ноги подогнулись, и он буквально рухнул на свободный стул, который Артем предусмотрительно поставил у двери.
— Ба… батя? — просипел он. — Ты ж… ты ж…
— Не дождешься, — голос Захара Петровича был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как удар хлыста. — Я, сынок, живучий. Как сорняк. Ты меня лопатой, а я выжил. Ты меня в лес, а я выжил. Ты меня похоронил, дом продал, деньги пропиваешь — а я вот он. Сижу, чай пью.
Валерка затравленно оглянулся на участкового. Семеныч медленно, со вкусом откусил сушку.
— Здравствуй, Валера. Давно не виделись. Статья 105 через 30-ю, покушение на убийство. Плюс 159-я, мошенничество в особо крупном размере. Плюс подделка документов. Лет пятнадцать тебе светит, не меньше. На зоне таких, кто отцов убивает, очень «любят».
Валерка затрясся. Крупной, жалкой дрожью. С него слетел весь лоск, вся спесь. Перед ними сидел не «бизнесмен», а напуганный, жалкий человечишка.
— Я не хотел… — заскулил он. — Бать, я не хотел! Я думал, ты сам упал! Я испугался! А дом… ну зачем тебе дом? Ты ж старый уже! А мне деньги нужны были, меня б убили!
— Тебя бы убили, а ты решил отца убить? — спросил Артем. Он встал и положил на стол диктофон. — Всё записано, Валера. И признание твое, и как ты сделку провернул.
Валерка упал на колени. Прямо там, на кухне, в своих белых штанах. Пополз к отцу, хватая его за руки.
— Батя, прости! Прости, дурака! Бес попутал! Не губи! Я всё верну! Я отработаю! Не сажай!
Захар Петрович отдернул руки, будто коснулся слизняка. Он смотрел на сына с брезгливостью и огромной, вселенской усталостью.
— Нечего тебе возвращать, — сказал он. — Души у тебя нет. А деньги…
Он посмотрел на Артема. Тот кивнул и выступил вперед.
— Расклад такой, Валера. Прямо сейчас, при свидетелях, мы оформляем возврат средств. Полную сумму. Ты возвращаешь мне всё, что я тебе перевел. До копейки.
— У меня нет! — взвыл Валерка. — Я… я не могу! Счета арестованы!
— Деньги где? — жестко спросил Семеныч, расстегивая кобуру (для вида, но подействовало безотказно). — Ты дом продал за наличку или переводом?
— Наличкой… Чтоб приставы не списали… — Валерка трясся, размазывая пот по лицу.
— И где кэш? Пропил? Проиграл?
— Нет! У Ирки! У Ирки в сейфе лежат! Я спрятал!
Артем глянул на часы.
— Звони Ирке. Пусть везет. У тебя час. Если через час денег на столе не будет — Семеныч оформляет задержание. И поедешь ты в «обезьянник» к уголовникам, там тебе быстро объяснят, как стариков обижать.
Валерка дрожащими пальцами набрал номер.
— Ира! Ира, срочно! Бери пакет из сейфа! Да, тот самый, желтый! И вези сюда, в Сосновку! Быстро! Такси бери, или сама… Да плевать мне, что ты в халате! Вопрос жизни и смерти! Вези или меня убьют!
Через пятьдесят минут приехало такси. Из него выскочила перепуганная девица с накачанными губами, в плюшевом костюме, прижимая к груди пухлый пакет.
Она вбежала в дом, увидела участкового, рыдающего Валерку и живого деда. Глаза у неё стали круглыми, как блюдца.
— Валера? Что происходит? — пискнула она.
Валерка вырвал у неё пакет, вытряхнул содержимое на стол. Пачки пятитысячных, перетянутые резинками.
— Вот! Считайте! Всё тут! Почти всё… я тысяч десять только потратил…
Артем пересчитал. Сумма сходилась. Он сгреб деньги.
— Сделка расторгнута. Претензий не имею. Дясятку можешь засунуть себе в...
Валерка, всхлипывая, поднялся с колен, отряхивая брюки. К нему вернулась капля наглости.
— Всё? Я свободен? Поехали, Ир.
Он потянулся к рукаву девушки, но Артем его остановил.
— Подожди, Валера. Девушка должна знать.
Он повернулся к Ире.
— Девушка, бегите от него. Этот человек — банкрот. У него долгов на три миллиона, он хотел отца родного в могилу свести, чтобы долги закрыть. А машина эта, — он кивнул в окно, — она ведь на вас оформлена? Кредит на вас?
Ира побледнела.
— Да… Валера сказал, у него просто паспорт меняется…
— Валера вам наврал. Он не может взять кредит, он в черных списках. Платить за машину будете вы. А он сейчас, без денег и жилья, сядет вам на шею. Если вы его сейчас не бросите — останетесь и без машины, и без квартиры.
Ира посмотрела на Валерку. Тот стоял, жалкий, потный, с бегающими глазками.
— Ирочка, не слушай их! Это подстава! Мы прорвемся!
В глазах у девушки щелкнул калькулятор. Она молча выдернула рукав из его пальцев.
— Пошел ты, Валера, — сказала она звонко. — Ключи от моей квартиры верни.
— Ира!
— Ключи! — визгнула она.
Валерка, сжавшись, достал связку ключей. Она выхватила их, развернулась и вышла. Через минуту взревел мотор, и черный кроссовер унесся в темноту, обдав Валерку выхлопными газами.
Он остался стоять посреди комнаты. Один. Без денег. Без машины. Без женщины. И без отца.
Захар Петрович встал. Он был выше сына на голову, несмотря на возраст.
— Вон, — сказал он.
— Бать… мне идти некуда… Автобусы не ходят…
— Пешком пойдешь. Как я шел, когда ты меня ударил. Вон из моего дома. И фамилию мою забудь. Нет у меня сына.
Валерка вылетел из дома, как ошпаренный. Слышно было, как он топает по дороге пешком, проклиная всё на свете. Участковый Семеныч крякнул, допил чай и встал.
— Ну, бывайте. Если этот упырь еще появится — звоните. Но думаю, не появится. Труслив больно.
Когда за участковым закрылась дверь, в доме повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не гнетущая, а опустошенная, как после грозы.
Артем сгреб деньги обратно в пакет.
— Ну вот, — сказал он, стараясь улыбнуться, хотя на душе скребли кошки. — Справедливость восторжествовала. Дом ваш, Захар Петрович. Деньги наши. Мы… мы завтра с утра съедем. Вещи соберем и поедем. В город. Квартиру искать будем.
Лена сидела у окна и гладила занавеску. Ей не хотелось уезжать. Она уже полюбила этот скрип половиц, этот запах печи, этот вид на ельник. За месяц этот дом стал ей роднее, чем все съемные квартиры за десять лет.
Захар Петрович стоял у печки и смотрел на огонь. Потом повернулся.
— Съедете, значит… — протянул он. — И бросите меня одного?
Артем растерялся.
— Ну… это же ваш дом. Мы не имеем права… Юридически сделка расторгнута. Мы тут никто.
— Юридически… — передразнил дед. — А по-человечески?
Он подошел к столу, сел, положил тяжелые ладони на скатерть.
— Послушайте меня, дети. Мне семьдесят восемь лет. Я этот дом строил для семьи. Чтоб внуки бегали, чтоб смех звучал. А вышло вон как… Один я. Жена померла, сын… сами видели. Если вы уедете, я тут волком взвою. Или помру через месяц от тоски. Дом без хозяина мертв, а я… я уже не хозяин. Сил нет. Крышу латать надо, огород копать… Куда мне одному?
Лена подняла на него заплаканные глаза.
— Захар Петрович, вы нас…
— Я вас зову! — гаркнул дед, да так, что посуда звякнула. — Оставайтесь! Живите! Дом большой, места всем хватит. Я во флигель переберусь, мне много не надо, только печку там поправить. А вы тут хозяйствуйте. Родите мне внуков… ну, не мне, себе, конечно, но чтоб я нянчил!
Лена посмотрела на Артема. В её глазах зажегся тот самый огонек, который он видел месяц назад, когда они только нашли объявление.
— Тём… а ведь мы калитку так и не докрасили.
Артем улыбнулся. Широко, искренне.
— И крыльцо скрипит. И баню восстанавливать надо… Работы непочатый край.
Прошел год.
Сосновка изменилась. Точнее, изменился крайний дом у леса. Забор выровнялся и засиял свежей краской. Сад был вычищен, яблони побелены. На крыльце стояла коляска.
Захар Петрович сидел на лавочке, которую сам смастерил неделю назад, и качал коляску. Он что-то тихо напевал себе под нос — старую, полузабытую песню. В коляске спал маленький Мишка.
Артем вышел из дома с ноутбуком, сел рядом на ступеньки.
— Спит?
— Спит, боец, — шепотом ответил дед, сияя, как начищенный самовар.
Лена возилась на грядках. Она расцвела. Деревенский воздух, свои продукты и спокойствие сотворили чудо, которое не могли сделать врачи. Беременность прошла легко, роды тоже.
Валерка больше не появлялся. Говорили, что он спился окончательно где-то в городе, потеряв всё. Но в этом доме о нем не вспоминали. Здесь теперь жила другая семья.
Семья, которую связала не кровь, а совесть. И старый дом, который наконец-то обрел то, ради чего был построен, — жизнь.