— Дочь, тебе надо забыть Максима. Он может вернуться и опять напакостит.
Агата Дмитриевна сказала это спокойно, почти буднично, будто речь шла не о человеке, который еще вчера был центром жизни её дочери, а о старом, ненадёжном знакомом, с которым лучше больше не иметь дел. Она сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то поверх крыш соседних домов. За окном серел вечер, капли дождя лениво стекали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки.
— Мам, но почему ты так говоришь? — Маргарита стояла посреди кухни, так и не сняв пальто. — Разве не бывает исключений?
Она не хотела ссориться. Не хотела защищаться. Просто надеялась, что мать скажет что-то другое. Что обнимет. Скажет: «Ну ничего, доченька, всё наладится». Но вместо этого слышала только холодную уверенность.
Агата Дмитриевна тяжело вздохнула и наконец повернулась к дочери.
— Рит, поверь моему опыту, исключений практически не бывает. — Она говорила медленно, словно подбирая каждое слово. — И ты его готова простить?
Маргарита опустила глаза. Ответ был очевиден, и именно поэтому ей было так трудно его произнести вслух.
— Да, мам, готова.
Мать усмехнулась с усталой иронией, которая появляется у женщин, переживших слишком много разочарований.
— Вот уж не думала, что ты у меня такая. — Она покачала головой. — Но ты всё-таки подумай. Хорошо подумай.
Маргарита кивнула, хотя понимала, что думала об этом уже сотни раз. Думала ночами, когда не могла уснуть. Думала днём, сидя за рабочим столом, механически водя карандашом по бумаге. Думала каждый раз, когда слышала звук телефона.
Она надеялась, что разговор с матерью будет другим. Что та утешит, поддержит, скажет, что иногда мужчины действительно меняются. Что ради любви можно рискнуть. Но Агата Дмитриевна была непреклонна.
— Чай будешь? — спросила она, поднимаясь.
— Нет, мам, не хочу, — ответила Маргарита и сама удивилась, как сухо это прозвучало.
Она присела на край стула, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. Максим был её второй большой любовью. Не первой, ту, первую, юношескую, она уже давно научилась вспоминать спокойно, почти без эмоций. А вот Максим… С ним всё было иначе.
Она до сих пор помнила их первый разговор. Он говорил уверенно, и в каждом слове чувствовался опыт человека, который многое пережил. Он не скрывал, что был женат. Ни раз, ни два, а трижды. И каждый раз семья рушилась, потому что жёны не выдерживали его работы.
— Постоянные командировки, Рит, — говорил он тогда. — Я же не для себя стараюсь. Хочу квартиру, машину, чтобы у семьи всё было. Но не все это понимают.
Маргарита слушала его, затаив дыхание. Эти слова действовали на неё почти гипнотически. Она видела перед собой мужчину, который знает, чего хочет, который не боится ответственности, который думает о будущем.
Он строил планы легко и уверенно. Говорил о том, как они будут жить. Как он будет работать, а она заниматься домом, собой, детьми. Как он не позволит ей тянуть на себе всё сразу.
— Ты можешь вообще бросить работу, — как-то обмолвился он. — Зачем тебе это? Я мужчина, я должен обеспечивать.
Для Маргариты эти слова прозвучали как освобождение. Работа никогда не была для неё отдушиной. Она терпеть её не могла. Архитектурный институт она окончила не по любви, а по настоянию матери. До этого была художка, там она чувствовала себя живой. Но мать считала, что «рисунками сыт не будешь», и настояла на «серьёзной профессии».
Когда Маргарита вышла на работу, реальность ударила больно и быстро. Макеты, бесконечные правки, сухие расчёты, чужие идеи, которые нужно было воплощать, — всё это было не её. Каждый рабочий день казался наказанием. Она жила в ожидании вечера и выходных.
И именно Максим стал для неё надеждой. Тем самым человеком, который избавит её от ненавистной рутины. Который даст возможность жить так, как ей хотелось, спокойно, защищённо, «как за каменной стеной».
Агата Дмитриевна смотрела на дочь и видела, как та закрывается. Она знала этот взгляд. Видела его много лет назад, когда Маргарита была подростком и упрямо делала всё по-своему.
— Я не хочу, чтобы ты потом плакала, — сказала мать мягче. — Я просто хочу тебя уберечь.
— Я понимаю, мам, — тихо ответила Маргарита. — Правда.
Но в глубине души она уже тогда знала: если Максим вернётся, она не устоит. Она простит. Потому что любовь для неё была не про расчёт и осторожность. Она была про веру. Про желание довериться, даже если это опасно.
Она поднялась, накинула сумку на плечо.
— Я пойду, — сказала она. — Мне надо подумать.
— Иди, — ответила Агата Дмитриевна. — И помни: я всегда на твоей стороне. Даже если ты меня не послушаешь.
Маргарита вышла на лестничную площадку, медленно закрыла за собой дверь и на мгновение прислонилась к холодной стене. Внутри было пусто и тревожно.
Рита ушла от матери почти сразу после знакомства с Максимом. Это решение не было спонтанным, но и полностью осознанным его тоже нельзя было назвать. Скорее, это был порыв, желание вырваться, доказать прежде всего себе, что она уже взрослая, самостоятельная, способная строить свою жизнь без постоянного материнского контроля.
Она прекрасно понимала, что Агата Дмитриевна не будет рада такому будущему зятю. Стоило только представить, как мать отреагирует на новость о том, что мужчина, за которого Рита собирается выйти замуж, уже трижды был женат, и разговор можно было не продолжать. Агата Дмитриевна умела быть жёсткой, когда считала, что защищает дочь.
А Рита не хотела защиты. Она хотела веры.
Максим снял для неё небольшую квартиру. Там было минимум мебели, но Рите казалось, что именно так и выглядит начало новой жизни. Она постепенно наполняла пространство собой: купила занавески, выбрала постельное бельё, расставила на полках свои краски и альбомы, хотя почти не прикасалась к ним.
Максим часто уезжал. Его работа действительно была связана с постоянными командировками. Иногда он пропадал на две недели, иногда на месяц. Но Рита знала день его возвращения всегда. Она считала дни, как когда-то в детстве считала дни до Нового года.
В этот раз она готовилась особенно тщательно. Максим должен был вернуться вечером после долгой поездки. Рита с самого утра была на ногах, хотя понимала, что толком готовить она не умеет. Кухарка из неё была, мягко говоря, никудышная. Она могла сварить суп, пожарить яичницу, сделать салат, и на этом её кулинарные способности заканчивались.
Но она верила: всему можно научиться. Главное, чтоб было желание. А желание у неё было. Она представляла, как после свадьбы станет настоящей хозяйкой. Как будет встречать мужа, заботиться о нём, создавать уют. Всё это казалось таким правильным и нужным.
В этот раз она решила не рисковать. Заказала доставку из хорошего ресторана. Потратилась, конечно, немало, но деньги её не пугали. Она была уверена: впереди у них совместное будущее, и такие мелочи не имеют значения.
Она купила свечи, выбрала бутылку вина не слишком дорогого, но и не дешёвого. Хотелось, чтобы вечер был особенным. Она накрыла стол, несколько раз всё переставляла, проверяла, ровно ли стоят приборы. Потом переоделась, поправила волосы, посмотрела на себя в зеркало и вдруг поймала себя на мысли, что волнуется так, будто это их первое свидание.
Телефон зазвонил, когда уже начало темнеть.
— Рит, я задержусь, — голос Максима звучал устало. — Мне сначала надо заехать к матери. У неё что-то со здоровьем.
Рита на мгновение растерялась, но тут же взяла себя в руки.
— Конечно, — сказала она. — Конечно, езжай. Я подожду.
— Я постараюсь побыстрее, — добавил он и отключился.
Она поставила телефон на стол и посмотрела на часы. Время тянулось медленно, почти мучительно. Свечи она зажгла слишком рано и потом потушила, чтобы не перегорели. Вино поставила в холодильник, потом достала, потом снова убрала.
Она ждала до ночи. Сначала сидела на диване, потом ходила по квартире, потом снова сидела. Максим больше не звонил. И она не стала его тревожить. Не хотела показаться навязчивой, не хотела мешать, если у матери действительно проблемы.
С матерью Максима Маргарита была не знакома. Он говорил о ней мало и как-то вскользь. Знала только, что женщина пожилая, живёт одна и часто жалуется на здоровье.
Правда, адрес Рита знала. Однажды, почти машинально, она заглянула в его паспорт. Не из любопытства, скорее из желания обезопасить себя. Убедиться, что он действительно разведен. Что нет никаких сюрпризов.
Прописка врезалась ей в память сразу. Улица, номер дома. Она тогда даже усмехнулась: этот дом находился совсем рядом с офисом, в котором Рита работала. Буквально в нескольких кварталах.
В ту ночь она так и не дождалась Максима. Свечи догорели, еда остыла, к вину она так и не прикоснулась. Уснула под утро, не раздеваясь, с телефоном в руке.
Утром пришло короткое сообщение:
«Прости, было не до звонков. Всё расскажу позже».
Она перечитала его несколько раз. Ответила: «Хорошо». И снова стала ждать.
Прошёл день. Потом второй. Максим не звонил. Иногда писал короткие сообщения, будто отчитывался: «Устал», «Дела», «Потом поговорим».
Рита убеждала себя, что всё в порядке. Что у каждого бывают сложные периоды. Что она должна быть понимающей и терпеливой. Ведь именно за это он её и ценил: за умение ждать.
Она всё чаще вспоминала слова матери. Сначала злилась на себя за это, потом пугалась, потом снова убеждала себя, что мама просто не понимает.
Максим обязательно вернётся. Обязательно всё объяснит. Он же всегда говорил, что она единственная женщина, которая его действительно понимает.
И Рита продолжала ждать.
Максим на третий день написал короткое сообщение:
«Мам болеет, не могу вырваться».
Рита перечитала эти слова несколько раз. Они были сухими, почти чужими, будто их писал не человек, с которым она строила планы, а кто-то далёкий, формальный. Она набрала ответ, потом стёрла. Потом снова набрала. В итоге ограничилась простым:
«Понимаю. Если нужна помощь, скажи».
Ответа не последовало.
Весь день она ходила как в тумане. На работе делала ошибки, путалась в чертежах, забывала простые вещи. Коллеги косились, но вопросов не задавали. Рита была благодарна за это молчание, ей не хотелось ни с кем делиться тем, что происходило внутри.
Мысль о том, чтобы просто сидеть и ждать, постепенно стала невыносимой. Она пыталась убедить себя, что всё делает правильно, что терпение — это проявление любви. Но с каждым часом тревога усиливалась.
К вечеру она приняла решение. Если Максим не может вырваться, значит, она сама может прийти. Она ведь не посторонний человек. Она женщина, которая готова помочь.
Рита почти не думала о том, как это будет выглядеть со стороны. О том, что она всего лишь знакомая, не жена, даже не невеста официально. В её голове всё было просто: они пара, почти семья.
Она решила, что больному человеку нужен не торт и не конфеты. Она поехала на рынок. Долго ходила между рядами, выбирая фрукты. Смотрела, чтобы яблоки были без пятен, апельсины тяжёлые, сочные, виноград свежий, без подпорченных ягод. В итоге вышла с двумя тяжёлыми пакетами и чувством, что делает что-то правильное.
Дом она узнала сразу. Тот самый… номер сорок восемь. Серый подъезд, облупившаяся краска на двери, старый домофон. Она остановилась перед дверью и вдруг почувствовала, как дрожат руки.
Рита долго не решалась нажать на кнопку звонка. В голове мелькали десятки мыслей. А вдруг он рассердится? А вдруг его матери действительно плохо, и она будет не к месту? А вдруг…
Она глубоко вдохнула и нажала.
Дверь открыл сам Максим.
— А ты как меня нашла? — удивление в его голосе было неподдельным.
Рита растерялась, но тут же взяла себя в руки.
— Ты же сам говорил адрес, — сказала она. — Я… решила помочь.
В этот момент из глубины квартиры раздался женский голос, немного раздражённый:
— Макс, кто там?
Рита замерла. Она никогда не слышала голос его матери и потому не сразу поняла, что именно её так насторожило. В этом голосе не было ни слабости, ни усталости.
— Это… знакомая, — быстро сказал Максим и шагнул вперёд, словно заслоняя собой дверной проём.
— Можно я войду? — тихо спросила Рита.
— Нет, не надо, — ответил он слишком поспешно. — У мамы инфекция. Не дай бог заразишься.
— А ты? — Рита посмотрела ему прямо в глаза.
— А я пью антивирусные, — ответил он и отвёл взгляд.
Она протянула ему пакеты.
— Тут фрукты для твоей мамы.
Максим взял их, поблагодарил, даже улыбнулся. Всё выглядело почти обычно. Если бы не это странное ощущение внутри, которое не отпускало.
— Я пойду, — сказала Рита. — Выздоравливайте.
Он кивнул и закрыл дверь.
Рита спустилась вниз как во сне. Вышла из подъезда и присела на лавочку. Нужно было немного прийти в себя. Сердце колотилось, мысли путались.
Она сидела, глядя в одну точку, когда мимо прошли две женщины. Они остановились совсем рядом, не обращая на неё внимания. Говорили громко, по-соседски, не стесняясь.
— Я вообще не понимаю своего сына, — сказала одна из них, женщина лет шестидесяти, в платке. — Любка же сама его бросила. Да ещё облила его грязью, что он никчёмный, что у него на уме одни деньги. Я же тогда сказала, что её даже около моего дома быть не должно.
Рита вздрогнула.
— И что? — спросила вторая.
— А он вчера приехал с ней, — продолжала первая. — Рассказал, что она сама к нему в Минск приехала, попросила прощения. И он её простил.
У Риты потемнело в глазах.
— Да ты не переживай, Ларис, — отозвалась вторая. — Может, правда, Максим найдёт своё счастье с ней.
— Нин, ты о чём? — возмутилась первая. — Она через неделю опять сбежит.
Рита больше не могла это слушать. Она резко встала, пакеты показались ей теперь нелепыми и ненужными, хотя их уже не было в руках. Она почти бегом пошла к остановке, чувствуя, как внутри что-то рушится, ломается, осыпается.
В голове звучал тот самый женский голос из квартиры. Теперь она понимала: это была не мать Максима.
В автобусе она смотрела в окно и не видела ничего. Вспоминала слова Максима, его обещания. Вспоминала, как он говорил, что прошлое осталось позади. Что бывшие жёны — это ошибки. Что с ней всё будет по-другому.
Агата Дмитриевна была права. Эта мысль ударила больнее всего.
Рита приехала домой поздно. Квартира встретила её тишиной. Она сняла пальто, прошла на кухню, открыла бутылку вина, которую так и не раскрыли в тот вечер. Налила бокал. Потом ещё один.
Её подмывало позвонить Максиму, чтоб образумить. Сказать, что он ошибается. Что нельзя снова верить женщине, которая уже однажды его предала.
Она набрала номер.
Он не ответил сразу.
Перезвонил только через полчаса.
— Рит, — произнес он устало.
И она поняла: это конец. Но всё равно начала говорить. Потому что не могла иначе.
— Ты же сам говорил, что я та женщина, которая тебя никогда не предаст…
Он молчал несколько секунд.
— Прости, — наконец сказал он. — Но Люба беременная. И я не могу её бросить. Ты ещё найдёшь своё счастье.
Эти слова прозвучали как приговор.
В тот вечер Маргарита выпила всю бутылку одна. Утром она не смогла выйти на работу. Лежала, глядя в потолок, и думала о матери, о её словах и о своём упрямстве.
С трудом, через боль и слёзы, она начала вычёркивать Максима из своей жизни.
Утро было серым и тихим. Таким, в котором звуки словно глохнут ещё до того, как успевают родиться. Маргарита проснулась с тяжёлой головой и странным ощущением пустоты. Будто внутри всё выжгло, и осталось только холодное эхо вчерашних слов.
Телефон лежал рядом, экран был тёмным. Ни пропущенных, ни сообщений. И это почему-то не удивляло.
Она медленно села на кровати, огляделась. Квартира, которую ещё совсем недавно она считала началом новой жизни, теперь казалась чужой. Вещи стояли на своих местах, но не несли в себе ни тепла, ни смысла. Всё было слишком неподвижным, словно застывшим.
На работу она в тот день так и не вышла. Написала короткое сообщение начальнице, сослалась на плохое самочувствие. Это было правдой, хотя речь шла не о теле.
Маргарита сварила себе кофе, но так и не смогла его выпить. Сидела за кухонным столом, обхватив кружку ладонями, и смотрела в окно. Где-то вдалеке шумел город, спешили люди, ехали машины, жизнь продолжалась, будто ничего не произошло.
В голове медленно, почти болезненно, прокручивались события последних месяцев. Слова Максима, его уверенный голос, обещания, планы. Она пыталась понять, в какой момент всё пошло не так. Где именно она перестала видеть очевидное.
В памяти всплывали мелочи, на которые раньше она не обращала внимания. Его уклончивые ответы. То, как он не любил говорить о прошлом подробно. Как будто что-то всегда оставалось за кадром.
Она вдруг ясно осознала: Максим никогда не делал её центром своей жизни. Она была удобной для него. Той, кто ждёт и не задаёт лишних вопросов. Той, к кому можно вернуться, если что-то не сложится.
Эта мысль была неприятной, но в ней было что-то освобождающее.
К обеду Маргарита собралась и поехала к матери. Не потому, что ждала утешения. Скорее потому, что знала: там её примут такой, какая она есть. Без «я же говорила», без упрёков.
Агата Дмитриевна открыла дверь и сразу всё поняла. Ничего не спросила, просто молча обняла дочь.
— Проходи, — сказала она. — Я суп сварила.
Они сидели за столом, ели молча. Потом Маргарита рассказала всё спокойно, без истерик, словно речь шла не о её жизни, а о чьей-то чужой истории. Агата Дмитриевна слушала, не перебивая.
— Мам, — наконец сказала Рита, — ты была права.
Мать вздохнула.
— Я не хотела быть правой, — тихо ответила она. — Я хотела, чтобы ты была счастлива.
— Я тоже, — усмехнулась Маргарита. — Просто слишком сильно хотела.
Вечером она вернулась домой и впервые за долгое время достала свои альбомы и краски. Разложила их на столе. Сначала просто смотрела. Потом взяла карандаш и начала рисовать, не задумываясь, не стараясь сделать красиво. Линии получались неровными, резкими, но в них было что-то живое.
Рисунок за рисунком… словно она выговаривалась без слов.
Прошли дни. Потом недели. Максим не звонил. И это стало лучшим доказательством того, что решение вычеркнуть его было правильным. Иногда, правда, возникала мысль: а вдруг он вернётся? Но теперь она уже знала ответ на этот вопрос.
Да, он может вернуться.
Но она больше не та женщина, которая будет ждать.
Маргарита снова вышла на работу. Сначала было тяжело, но она стала относиться к ней иначе. Не как к приговору, а как к новому этапу. Она записалась на курсы иллюстрации, начала брать небольшие заказы. У неё появилось ощущение, что жизнь принадлежит ей самой.
Однажды вечером она шла домой и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Это удивило её саму.
Она остановилась, подняла голову и посмотрела на небо. Оно было высокое и ясное. И в этот момент Маргарита поняла: счастье — это не когда за тебя всё решают и обещают «каменную стену». Счастье — это когда ты сама стоишь на своих ногах и знаешь, что больше не предашь себя.