Шесть тридцать вечера. Мария стояла под дверью квартиры своих родителей, держа в руках коробку дорогих конфет и букет хризантем. Всего неделю назад она отмечала здесь свой день рождения, смеялась над глупыми анекдотами отца, помогала матери накрывать на стол. Тогда всё было хорошо. Точнее, ей так казалось.
Она глубоко вздохнула и нажала на звонок.
Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то ждал. На пороге стояла мать, Лидия Петровна. На её лице была не обычная приветливая улыбка, а какое-то напряжённое, слишком яркое выражение.
— Машенька, заходи, заходи! Мы уже заждались! — голос звучал неестественно бойко.
Мария переступила порог. В квартире пахло жареной курицей и пирогами — её любимыми, с капустой. Но в воздухе витало что-то ещё, неосязаемое и тревожное. В гостиной, перед уже накрытым столом, сидел отец, Василий Степанович. Он что-то сосредоточенно листал в телефоне, но, увидев дочь, быстро его убрал.
— Отец, здравствуй.
— Дочка, привет. Садись, проходи.
Из кухни вышла младшая сестра, Катя. Она была в новом, дорогом домашнем костюме, её волосы уложены идеальными локонами, будто она готовилась не к простому ужину в кругу семьи.
— Машка, наконец-то! — Катя обняла её без особой теплоты, быстрым, формальным жестом.
Они сели за стол. Первые десять минут говорили о пустяках: о погоде, о том, что на улице ремонтируют дорогу, о новом начальнике Марии на работе. Мать активно подкладывала ей еду, отец наливал вино. Катя в основном молчала, изредка бросая на сестру быстрые, оценивающие взгляды. Мария чувствовала себя как на допросе, где ещё не задали главный вопрос.
И вот, когда основное блюдо было съедено, Лидия Петровна положила вилку и откашлялась.
— Маш, мы тут с отцом думали… Да и Катя тоже. У неё сейчас, знаешь, тяжёлый период. С Артёмом развод, кредиты одни на ней остались. Жить негде, снимать квартиру — денег нет.
Мария почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев. Она медленно поставила стакан с водой.
— И что же вы придумали? — спросила она тихо, уже догадываясь.
— Твоя квартира, — прямо сказал Василий Степанович, избегая её взгляда. — Та, что тебе бабушка Анна оставила. Она же двухкомнатная, просторная. Ты там одна. А Кате с её положением сейчас самое то.
В комнате повисла гробовая тишина. Мария смотрела то на отца, то на мать, то на Катю. Сестра опустила глаза, якобы смущённо разглядывая узор на скатерти.
— Вы что, предлагаете мне… отдать свою квартиру? — Мария с трудом выдавила из себя слова.
— Не навсегда, доченька! — быстро вмешалась Лидия Петровна, её голос зазвенел фальшивой нотой заботы. — Конечно же, не навсегда! Это будет временно. Пока Катя на ноги не встанет, с долгами не разберётся. А ты могла бы пожить здесь, с нами! Тебе же одной в трёх комнатах скучно. Мы бы тебе и комнату освободили, лучшую.
— Я живу в той квартире десять лет, мама. С тех пор как бабушка умерла. Это мой дом. Там всё мое.
— Вот именно что бабушка оставила! — голос отца стал твёрже. — Семейное имущество. И в семье надо помогать. Ты же старшая сестра. У тебя стабильная работа, ты самостоятельная. А Катя… Катя наша бедовая, ей без поддержки нельзя.
Катя наконец подняла глаза. В них не было ни просьбы, ни смущения. Был холодный, практичный расчёт.
— Маш, я бы не просила, если бы не безвыходная ситуация. Ты же понимаешь. Я даже планировку уже посмотрела — там перегородку между кухней и гостиной можно снести, сделать евроремонт.
Мария откинулась на стуле, ощущая, как стены начинают медленно сдвигаться.
— Вы всё обсудили без меня. Даже планировку.
— Мы думали, ты не против, — сказала мать, и в её тоне прозвучала первая нота раздражения. — В нашей семье всегда делились всем. Или ты забыла?
— Я не забыла, как бабушка мне завещала эту квартиру, — тихо, но чётко произнесла Мария. — И она говорила тогда при всех: «Маше, потому что она единственная, кто приезжал не за помощью, а просто навестить старуху». Вы это тоже забыли?
Лицо Василия Степановича потемнело.
— Бабушка была в возрасте, её решения могли быть… не до конца осознанными. Мы сейчас говорим о реальной помощи здесь и сейчас.
— И что, я должна просто взять и подписать бумаги о переводе квартиры на Катю?
— Ну, вообще-то да, — отец потянулся к папке, лежавшей рядом на тумбе. — Мы, чтобы тебе время не терять, уже кое-что подготовили.
Он положил на стол перед Марией несколько листов бумаги. На верхнем было напечатано: «Договор дарения». В графе «Даритель» было вписано её полное имя. В графе «Одаряемый» — имя Екатерины.
Мария смотрела на эти строки, и буквы расплывались у неё перед глазами. Это был не разговор, не предложение. Это была ловушка, расставленная на её же семейном ужине.
— Вы хотите, чтобы я подарила Кате свою квартиру. Безвозмездно. И называете это «временной помощью».
— Мария, не усложняй! — резко сказала Лидия Петровна. — Мы же семья! Какие могут быть формальности между близкими людьми? Подпишешь сейчас, и все дела. А мы будем знать, что в нашей семье есть взаимовыручка.
Мария медленно подняла голову и обвела взглядом троих родных людей. Мать смотрела на неё с нетерпеливым ожиданием. Отец — с деловой строгостью. Сестра — с плохо скрываемой надеждой в глазах.
В этот момент она поняла всё с абсолютной, леденящей ясностью. Этот ужин, эти пироги, этот разговор — всё было спланированной операцией. Целью операции была её квартира. А она, Мария, была не дочерью и не сестрой, а всего лишь препятствием, которое нужно было мягко устранить.
Она отодвинула стул. Звук громко прозвучал в тишине.
— Нет.
— Что «нет»? — не поняла мать.
— Я не подпишу эти бумаги. Я не отдам свою квартиру.
Наступила пауза, в которой можно было услышать, как тикают настенные часы в прихожей.
Лицо Лидии Петровны начало меняться. Исчезло притворное добродушие, напряжение прорвалось наружу. Её губы сжались в тонкую белую ниточку.
— Мария, подумай хорошенько. Это ведь не только про квартиру. Это про то, какая ты дочь. Какая сестра.
— Я думаю, — сказала Мария, вставая. Её руки дрожали, но голос звучал твёрдо. — Я думаю, что бабушка оставила квартиру мне. Что это моя собственность, заработанная не мной, а заслуженная вниманием и любовью. И я не отдам её только потому, что моей взрослой сестре захотелось облегчить себе жизнь за мой счёт.
— Как ты смеешь так говорить! — вскрикнула Катя, впервые за весь вечер показывая истинные эмоции — злость и обиду. — У тебя всё есть! А у меня всё рухнуло!
— И я должна за это расплачиваться своим домом?
Василий Степанович тяжёлым кулаком ударил по столу. Тарелки звякнули.
— Хватит! Мария, ты ведёшь себя как эгоистичная, жадная девчонка! Мы тебе предлагаем достойный выход — пожить с родителями, помочь сестре! А ты раздуваешь из этого драму! Подписывай документы и не позорься.
Мария взяла свою сумку. Она посмотрела на эти лица, такие знакомые и такие чужие в этот момент.
— Этот дом — всё, что у меня есть по-настоящему своего. И я его не отдам.
Она повернулась и пошла к выходу. Рука уже лежала на ручке двери, когда сзади раздался голос матери. Тонкий, пронзительный, полный неподдельной ненависти.
— Если ты выйдешь за эту дверь сейчас, Мария, то можешь не возвращаться. Ты нам больше не дочь.
Мария замерла. Казалось, сердце остановилось. Эти слова повисли в воздухе, как приговор. Она медленно обернулась. Мать стояла, выпрямившись во весь рост, её глаза блестели от слёз злости. Отец мрачно смотрел в пол. Катя смотрела на неё с каким-то странным, почти торжествующим выражением.
Никто не сделал шаг вперёд. Никто не сказал «остановись». Они просто ждали, что она сделает.
Мария глубоко вдохнула, открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Дверь захлопнулась у неё за спиной с глухим, окончательным звуком.
Она спускалась по лестнице, не чувствуя под собой ног. В ушах гудело. В кармане пальто жужжал телефон — наверное, кто-то из них пытался позвонить, чтобы вернуть её и продолжить давление. Она не стала смотреть.
Только сев в свою машину на холодном ноябрьском паркинге, Мария позволила себе опустить голову на руль. Одна-единственная мысль стучала в висках в такт пульсу: «Всё. Всё кончено».
Она ещё не знала, что это был только первый акт драмы. Что где-то в той квартире сейчас шло обсуждение плана «Б». И что её отказ отдать свою квартиру станет для семьи не поражением, а объявлением войны, где все средства будут хороши.
Последующие три дня прошли в оглушительной тишине. Мария не звонила родителям, и они не звонили ей. Это молчание было хуже любых криков — тяжёлое, давящее, полное невысказанных обид и ожиданий того, что она первая сломается.
Но на четвертый день, рано утром в субботу, дверной звонок разорвал тишину её квартиры. Мария, ещё в халате, с чашкой холодного кофе в руке, вздрогнула. Она не ждала никого. Сердце невольно ёкнуло: а вдруг это мать? Вдруг она пришла мириться?
Она подошла к глазку и увидела на площадке Катю. Сестра стояла, укутанная в модное пальто цвета капучино, с огромной коробкой конфет в руках. Рядом с ней была Лидия Петровна. На лице матери читалась непростая смесь решимости и показного спокойствия.
Мария замерла. Рука сама потянулась к замку, но разум кричал: «Не открывай!» Однако годы автоматического послушания, желание избежать скандала на весь подъезд взяли верх. Она медленно повернула ключ.
— Маш, привет! — Катя первой ворвалась в прихожую, лёгким движением сбросила сапожки, даже не развязав шнурки, и прошла в гостиную, оглядываясь по сторонам. — Ой, а у тебя тут уютно. Только обои, по-моему, уже выцвели.
— Мария, — кивнула мать, переступая порог более чинно. — Мы к тебе по-хорошему поговорить пришли. Чтобы без эмоций, по-семейному.
Мария закрыла дверь, чувствуя, как ловушка снова захлопнулась. Только теперь враг был на её территории.
— Разговаривали мы уже. Итог ясен, — сказала она, останавливаясь посреди комнаты. Она не предложила им сесть.
— Машенька, не надо так, — вздохнула Лидия Петровна, ставя на тумбу принесённую коробку. — Мы же не враги. Мы твоя семья. Мы переживали эти дни, не спали. Отец тоже весь измучился.
— Где он? — спросила Мария.
— В машине внизу ждёт. Не захотел подниматься, пока ты не одумаешься, — в голосе матери прозвучала знакомая нота упрёка. — Он очень обижен, Мария. Ты поставила нас всех в ужасное положение.
Катя тем временем ходила по гостиной. Она прикоснулась к раме старого бабушкиного серванта, заглянула в спальню.
— Просторная, конечно, но планировка дурацкая. Вот эту стену точно нужно ломать, — громко, как будто для себя, заметила она.
Мария сжала кулаки. Казалось, её квартира уже перестала быть её.
— Катя, не прикасайся к моим вещам. И не делай вид, что ты здесь хозяйка. Ты здесь гость. Незваный.
Катя обернулась, на её лице промелькнула дерзкая усмешка.
— Ой, извини. Забыла, что ты тут царица. Я просто думаю вслух, как лучше обустроить. Для твоего же удобства, когда будешь жить с мамой и папой.
— Я никуда не переезжаю, — холодно сказала Мария.
— Мария, давай не будем начинать снова, — вмешалась мать, садясь на край дивана без приглашения. — Мы пришли с конкретным, очень щедрым предложением. Мы всё обсудили. Квартиру ты, конечно, переоформишь на Катю. Но мы понимаем, что это твоя собственность, и ты вложила в неё силы. Поэтому мы — я и отец — готовы компенсировать тебе твои… ну, как бы это сказать, моральные издержки.
Лидия Петровна вынула из сумки конверт и положила его на журнальный столик.
— Здесь триста тысяч рублей. Это наши с отцом накопления. Практически все. Мы отдаём их тебе. В качестве благодарности за понимание и помощь сестре. Ты сможешь положить их на депозит, сделать ремонт здесь, у нас, в своей новой комнате. Купить себе что-нибудь.
Мария смотрела на конверт, потом на мать, потом на Катю. Её охватило чувство, похожее на тошноту. Они пришли выкупить её дом. Как какую-то вещь на рынке.
— Триста тысяч? За двухкомнатную квартиру в этом районе? — её голос дрогнул. — Вы серьёзно? Вы что, совсем меня за дуру держите?
— Это не цена квартиры! — вспыхнула мать. — Это подарок от нас! Квартиру ты отдаёшь по доброй воле, потому что ты добрая сестра и дочь! А мы тебя за это благодарим! Как ты не понимаешь?
— Я понимаю, что рыночная цена этой квартиры — около восемнадцати миллионов. Я понимаю, что триста тысяч — это даже не стоимость ремонта на кухне. Я понимаю, что вы предлагаете мне символические деньги, чтобы я чувствовала себя не обворованной, а «отблагодаренной». Чтобы формально это выглядело не как грабёж, а как семейная сделка. Так?
В комнате повисла тяжёлая пауза. Маска доброжелательности сползла с лица Лидии Петровны.
— Ты всегда была жадной, Мария. С детства. Помнишь, как не давала Кате свои куклы?
— Помню, как Катя ломала мои куклы, а вы говорили: «Она же младшая, не обижайся». И покупали новые ей, а не мне.
Катя фыркнула и села в бабушкино кресло, развалившись в нём.
— Ой, сколько лет прошло, а ты всё помнишь. Может, ещё про пряники вспомнишь, которые я у тебя из шкафа таскала?
— Хватит! — голос Марии, наконец, сорвался. Она подошла к сестре вплотную. — Встань. Это не твоё кресло. И никогда им не будет. Убирайся из моего дома.
Катя медленно поднялась, её глаза сузились.
— Твой дом? Благодаря кому он твой? Благодаря тому, что ты подлизывалась к старой бабке, пока мы с мамой за ней реально ухаживали? Мы стирали, готовили, в поликлинику возили! А ты лишь изредка приезжала, как важная гостья! И она, глупая, тебе всё отписала!
— Не смей так говорить о бабушке! — Мария сделала шаг вперёд. — Она была в здравом уме и твёрдой памяти. И она видела, кто за ней ухаживает из долга, а кто приезжает из любви. Она всё видела.
— Да что ты понимаешь в любви? — вклинилась мать, вставая. Она была бледна. — Любовь — это когда ты жертвуешь ради семьи! А ты думаешь только о себе! У тебя есть возможность спасти сестру от нищеты, помочь родителям не волноваться за неё, а ты упёрлась, как баран, из-за каких-то квадратных метров!
— Это не квадратные метры, мама! Это мой дом! Последнее, что у меня осталось от бабушки, от детства, от ощущения, что у меня есть своё место в мире! И вы хотите это забрать, чтобы Кате было удобнее! А где мне будет удобно? В углу вашей комнаты, за триста тысяч отступных?
— Так что, ты отказываешься? Отказываешься от нашего предложения, от нашей помощи, от семьи? — голос Лидии Петровны стал ледяным.
— Я отказываюсь отдавать то, что принадлежит мне по праву.
— Тогда… тогда у меня для тебя плохие новости, — мать выпрямилась, и её взгляд стал чужим, деловым. — Если ты не хочешь по-хорошему, придётся по-плохому. Катя уже нашла юриста. Он говорит, что дарственную от бабушки можно оспорить. Бабушка была старой, на неё можно было повлиять. У неё были проблемы с памятью. Мы, родители, можем это подтвердить в суде. А ещё мы можем сказать, что ты угрожала ей, чтобы она переписала квартиру на тебя.
Мария отшатнулась, словно от удара. Она смотрела на родное лицо матери и не узнавала его.
— Вы… вы будете врать в суде? На меня?
— Это не ложь! Это альтернативная точка зрения на события! — горячо воскликнула Катя. — Мы хотим восстановить справедливость! Бабушка хотела, чтобы в семье всё было поровну! Значит, квартира должна быть моей!
Мария молчала. Казалось, воздух в комнате закончился. Она слышала только стук собственного сердца.
— Выходит, что на ужине был ультиматум, а сегодня — шантаж, — наконец, тихо произнесла она. — Сначала «отдай», потом «мы тебе заплатим», а теперь «иначе мы тебя уничтожим в суде». Катя, мама, вы меня слышите? Вы слышите, что говорите?
— Мы говорим то, что необходимо, — безжалостно сказала Лидия Петровна. — Ты оставляешь нам no choice, как говорят англичане. Мы даём тебе последний шанс. Подпиши сегодня договор дарения, получи деньги, сохрани лицо и семью. Или мы идём в суд, и ты останешься и без квартиры, и без репутации. Выбирай.
Они стояли друг против друга — три женщины. Две — объединённые общей алчностью и обидой. Одна — одна против всех, прижатая к стене родными людьми.
Мария медленно подошла к журнальному столику, взяла конверт с деньгами. Он был тяжёлым. Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на мать.
— Это ваши все сбережения? Чтобы откупиться от совести?
— Чтобы обеспечить будущее дочери! — выкрикнула мать.
Мария протянула конверт обратно.
— Заберите. Мне не нужны ваши деньги. И квартиры вы не получите. Ни по-хорошему, ни по-плохому. Теперь можете идти.
Лидия Петровна не взяла конверт. Она смерила дочь долгим, ненавидящим взглядом.
— Хорошо, Мария. Ты сделала свой выбор. Не говори потом, что мы тебя не предупреждали.
Она резко развернулась и пошла к выходу. Катя, перед тем как выйти, обвела комнату последним жадным взглядом.
— До скорого, сестрёнка. Очень скоро это всё будет моим. И я первым делом выброшу этот старый сервант.
Дверь закрылась. Мария стояла неподвижно, слушая, как затихают их шаги на лестнице. Потом она медленно подошла к бабушкиному серванту, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Внутри стояли старые фарфоровые чашки, фотография, где она, маленькая, сидит на коленях у улыбающейся бабушки.
«Что же мне делать?» — прошептала она в тишину квартиры. Тишина не ответила. Но в ней уже не было страха. Был холодный, ясный гнев. И решимость.
Они объявили ей войну. Значит, придётся воевать.
Наступило воскресенье. После визита матери и сестры квартира Марии наполнилась не просто тишиной, а звенящей, враждебной пустотой. Каждый уголок, каждая вещь, которую Катя оценивающим взглядом помечала как будущую свою собственность, теперь казались чужими. Мария пыталась заниматься обычными делами: мыла посуду, протирала пыль с серванта, но руки дрожали, а мысли путались.
Она избегала телефона, лежавшего на диване, как будто это была бомба замедленного действия. Но в половине двенадцатого утра тишину взорвался непрерывный, настойчивый треск сообщений. Десятки их. Они сыпались одно за другим, перекрывая друг друга, заполняя экран ярлыками мессенджера. Это был их общий семейный чат, который раньше назывался «Наша радость», а теперь был просто перечислением имён.
Мария медленно взяла телефон. Палец замер над экраном. Она знала, что не должна смотреть. Но не смотреть было невозможно — это было как не смотреть на открытую рану.
Первое сообщение было от мамы, Лидии Петровны. Длинное, составное.
«Дорогие родственники, вынуждена поделиться горькой новостью. В нашей семье случилось страшное горе — раскол. Наша старшая дочь Мария показала своё истинное лицо. Она оказалась жадной, чёрствой и бессердечной эгоисткой. Её младшая сестра Катя переживает тяжёлый период, осталась без жилья после развода, а Мария, имея в собственности двухкомнатную квартиру, подаренную ей бабушкой, отказалась помочь. Отказалась нагло и цинично, выставив нас, родителей, за дверь. Она предала все семейные ценности. Мы в шоке и в глубокой скорби. Просим вашей молитвенной и моральной поддержки для бедной Катеньки, которая стала жертвой жестокости самого близкого человека».
Сообщение висело в чате, как официальное объявление о смерти. Смерти её репутации в семье.
Потом пошли ответы. Сначала от тёти Люды, сестры отца.
«Лидочка, родная, не могу в это поверить! Какая же неблагодарность! Всю жизнь ей всё лучшее, а она… Василий, ты должен жёстко поговорить с дочерью! Нет, чтобы поддержать сестру в беде! У меня просто нет слов. Катюша, держись, милая. Ты не одна».
Дальше — от двоюродного брата Дмитрия.
«Василий Степанович, это позор. Если нужно, я готов приехать и по-мужски с ней объясниться. Квартира-то семейная, бабушкина! Не для того, чтобы одним пользоваться. Надо срочно собирать семейный совет и заставить её образумиться».
За ним — от дяди Гены, брата матери.
«Машка всегда была себе на уме. Помню, в детстве конфеты прятала от Катьки. Яблоко от яблони, как говорится. Лида, не переживай так. Закон на вашей стороне. Если не хочет по-хорошему, пусть судятся. Мы все встанем на вашу сторону и в суде расскажем, какая она „добрая“ внучка была для Анны Петровны».
Сообщения летели одно за другим. Тётя Света, племянница Алёна, даже дальняя родственница из Твери, которую Мария видела всего раз в жизни. Все осуждали, возмущались, предлагали помощь в «усмирении строптивой». Никто — ни один человек — не спросил: «А что случилось на самом деле?» Никто не написал ей лично. Никто не встал на её защиту. Семья, как стая, дружно набросилась на того, кого решили сделать изгоем.
Мария сидела, уставившись в экран. Слёз не было. Было ощущение ледяного ожога где-то внутри груди. Она прокручивала сообщения вверх, читая эту травлю снова и снова. Фразы отпечатывались в мозгу: «жадная», «эгоистка», «предательница», «яблоко от яблони».
Её пальцы сами потянулись к клавиатуре. Она начала набирать ответ. Длинный, подробный, с объяснениями: что квартира — её законная собственность, что Катя хочет просто отобрать её, что родители требуют подписать дарственную, шантажируя судом. Она писала о бабушке, о своих чувствах, о ловушке на том ужине.
Но когда она перечитала своё сообщение, то поняла всю его бесполезность. Эти люди не хотели правды. Они хотели драмы, они хотели быть частью сплочённого коллектива, который борется с «врагом». Её оправдания они воспримут лишь как слабость, как попытку вывернуться. Они уже всё для себя решили.
Она стёрла длинный текст. Вместо этого она набрала короткую, чёткую фразу и отправила её в общий чат.
«Вы судите меня, не зная всех обстоятельств. Вы выслушали только одну сторону. Я не отдам свою квартиру. Это моё окончательное решение».
Эффект был мгновенным, как удар палкой по осиному гнезду.
Первой ответила мать: «Какие ещё обстоятельства?! Обстоятельство одно — твоя нечеловеческая жадность! Ты опозорила нашу фамилию!»
Потом отец, Василий Степанович, который до этого молчал: «Мария, ты перешла все границы. С этого момента я тебя дочерью не считаю. Будешь решать вопросы с нами через юристов».
Катя добавила смайлик, плачущий от смеха: «Сестрёнка, ну ты даёшь! Ты против всех нас одного чата собралась идти? Смешно».
Дальше — новый шквал. Её короткое сообщение дало им свежий повод для возмущения: «Как она смеет нам указывать!», «Да она совсем оборзевшая!», «Василий, немедленно выгони её из квартиры!» (это от дяди Гены, который, видимо, так и не понял, что квартира принадлежит Марии).
Мария закрыла глаза. Шум в голове стал невыносимым. Она сделала последнее, что могла сделать в этой ситуации, — действие, которое было маленьким, но символическим актом самообороны. Её пальцы нашли в настройках чата пункт «Покинуть беседу». Она нажала на него. На экране возникло предупреждение: «Вы уверены, что хотите покинуть беседу? Все её участтели будут уведомлены».
Она была уверена.
На секунду воцарилась тишина. Теперь её телефон молчал окончательно. Она была изгнана. Или сама изгнала себя. Уже не было разницы.
Она отбросила телефон, встала и подошла к окну. За окном был обычный серый воскресный день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что в одной из квартир этого дома только что разорвались последние нити, связывающие человека с его прошлым.
И тут, в этой гробовой тишине, её осенило. Она вспомнила лицо бабушки, Анны Петровны, в последние месяцы её жизни. Бабушка была слаба, но глаза её были ясными и острыми. Она позвала Марию к себе, крепко сжала её руку своими холодными пальцами и сказала тихо, но очень внятно:
— Машенька, квартиру я оставляю тебе. Только тебе. Не дай никому её отнять. Особенно им. Они как коршуны. Ты у меня одна… настоящая.
Тогда Мария не придала этим словам большого значения. Она думала, что бабушка бредит или просто обижена на кого-то. «Они» — это, наверное, соседи. Или врачи.
Теперь она понимала. «Они» — это её собственная семья. Мать, отец, сестра. Бабушка знала. Она видела их истинную суть ещё тогда и пыталась защитить её, Марию, единственным доступным способом — закрепив за ней крышу над головой.
Но одной бабушкиной воли и правильной дарственной, похоже, было мало. «Они» не остановились. И теперь они собирались прийти с судом.
Мысль о суде вызывала животный, панический страх. Суд — это система, бумаги, свидетельские показания. А против неё будет целая семья, сплочённая ложью. Дядя Гена, тётя Люда… Они ведь действительно готовы были выступить и сказать, что бабушка была «не в себе», что Мария на неё «давила».
Ей нужно было найти свою правду. Свои доказательства. Свою защиту.
Она вспомнила одну-единственную родственницу, которая не написала ни слова в том чате. Двоюродную тётю Иру, сестру её покойного деда. Иру, которая жила в другом конце города и с которой они виделись раз в несколько лет на поминках. Ира была, кажется, юристом. Или нотариусом. Мария не была уверена. Но главное — Ира никогда не была вписанной в их тесный семейный клан. Она всегда держалась особняком, немного свысока наблюдая за их склоками.
Сердце забилось чаще. Это был тонкий луч в полной темноте. Очень тонкий. Возможно, тётя Ира уже получила свою порцию «правды» от матери и тоже теперь считает Марию исчадием ада. Но возможно… просто возможно…
Мария снова взяла телефон. Она нашла в списке контактов номер, подписанный просто «Тётя Ира». Набрала его. Палец замер над кнопкой вызова. Она боялась. Боялась услышать в трубке тот же осуждающий, холодный голос.
Она нажала на вызов.
Трубка зазвонила. Один раз, два, три… Мария уже была готова положить трубку, когда на том конце взяли.
— Алло? — послышался спокойный, немного усталый женский голос. Никакой враждебности. Просто вопрос.
— Тётя Ира, здравствуйте. Это Мария, внучка Василия… Василия Степановича, — запинаясь, проговорила Мария.
На той стороне пауза.
— Маша… Да, конечно, помню. Что случилось? Ты очень взволнованно звучишь.
И этот простой вопрос — «Что случилось?» — а не «Что ты ещё натворила?», заставил комок подкатить к горлу Марии. Слёзы, которые не текли, когда её травили в чате, теперь навернулись на глаза.
— Тётя Ира… У меня большая беда. Со мной… со мной моя семья. Они хотят отобрать у меня квартиру. Бабушкину квартиру. И объявили на меня войну. Я не знаю, что делать… — голос её сорвался.
Пауза на другом конце провода затянулась. Мария уже ждала, что услышит: «Наверное, ты сама виновата».
Но вместо этого тётя Ира сказала медленно и очень чётко:
— Успокойся, Маша. Глубоко вдохни. Я всё слушаю. Рассказывай всё с самого начала. И ничего не скрывай. Особенно про «войну». У меня для тебя, возможно, найдётся пара советов.
И Мария, прижав телефон к уху и глядя в серое небо за окном, начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Про ужин, про договор дарения, про ультиматум, про визит с деньгами, про угрозы судом, про чат, где её разорвала на части вся родня.
Она говорила, а в груди, на месте ледяного ожога, понемногу начинало теплеть. Потому что её наконец-то слушали. Не осуждали. Слушали. И, возможно, впервые за долгое время, она была не одна.
Встреча была назначена на следующий день, в понедельник, в полдень. Тётя Ира предложила приехать к ней в офис в центре города. Мария почти не спала всю ночь, ворочаясь и прокручивая в голове возможные сценарии. Что, если тётя Ира передумает? Что, если это ловушка, и она уже на стороне родителей? Но в голосе тёти Иры в трубке звучала не осуждающая ярость, а спокойная, аналитическая серьёзность. Это вселяло слабую надежду.
Офис оказался не в стеклянной высотке, как ожидала Мария, а в старом, солидном здании с высокими потолками и дубовыми дверями. Табличка на двери гласила: «Ирина Витальевна Соколова. Юридические услуги. Недвижимость. Наследство».
Марию встретила сама тётя Ира. Она почти не изменилась за последние годы: строгая стрижка, тёмный деловой костюм, внимательный, проницательный взгляд из-под очков.
— Проходи, Маша. Садись, — она указала на кресло перед массивным письменным столом, заваленным папками. — Я слушала твой вчерашний рассказ. Сейчас мне нужно увидеть документы. Всё, что есть на квартиру.
Мария молча вынула из сумки и разложила на столе заранее подготовленную папку: свидетельство о государственной регистрации права, договор дарения от бабушки, выписку из ЕГРН. Руки её слегка дрожали.
Ирина Витальевна надела очки и начала внимательно изучать каждый листок. Минуты тянулись мучительно долго. Она что-то сравнивала, иногда что-то отмечала карандашом на чистом листе. Наконец она отложила очки и откинулась в кресле.
— С документами всё в порядке, Маша. Договор дарения составлен грамотно, нотариально удостоверен, регистрация перехода права прошла без замечаний. Бабушка Анна была на момент подписания полностью дееспособна, медицинских справок об обратном, уверена, у них нет и быть не может. С юридической точки зрения квартира — твоя бесспорная собственность.
Мария выдохнула, но расслабляться было рано.
— Но они угрожают судом. Говорят, что я влияла на бабушку. Что у неё была плохая память.
Тётя Ира тихо усмехнулась. В её улыбке не было веселья, только горькая ирония.
— Это стандартная тактика в таких случаях. Когда нет законных оснований, пытаются давить психологически, запугать. Но суд требует доказательств. Свидетельских показаний, медицинских заключений. Думаешь, твои родители или сестра найдут врача, который засвидетельствует, что Анна Петровна восемь лет назад была недееспособна? Или честных свидетелей, которые подтвердят твоё «давление»? Это сложно, дорого и, главное, почти бесперспективно.
— Но они сказали… что сами выступят свидетелями. И другие родственники.
— Родственники, заинтересованные в исходе дела, — кивнула Ирина Витальевна. — Их показания суд будет рассматривать критически. А есть ли у тебя… нейтральные свидетели? Те, кто мог видеть ваши с бабушкой отношения? Кто знал о её настоящем отношении к квартире?
Мария задумалась. Соседи? Бабушка жила одна в этой квартире, соседи менялись, были малообщительные. И вдруг она вспомнила.
— Была одна женщина… Нина Семёновна. Она жила этажом ниже, дружила с бабушкой много лет. Они вместе чай пили. Бабушка мне про неё говорила. Но я не знаю, жива ли она, где она сейчас…
— Это направление, — тётя Ира сделала пометку. — Попробуем найти. Но я хочу сказать тебе кое-что более важное, Маша. Твой случай для меня не нов. Точнее, твоя семья.
Мария насторожилась.
— Что вы имеете в виду?
Ирина Витальевна помедлила, как бы выбирая слова.
— Твоя бабушка, Анна Петровна, приходилась мне двоюродной сестрой. Мы были не очень близки, но общались. Она была женщиной с характером, умной и проницательной. И она мне кое-что рассказывала. Ещё лет за пять до своей смерти. Она говорила, что твои родители, а особенно твоя мать Лидия, уже тогда начали «обрабатывать» её на предмет квартиры. Мол, «старенькая уже, пора подумать о детях, о внуках, нужно всё правильно оформить». Они прочили квартиру, естественно, Кате. Как младшей, «беззащитной». Бабушка отшучивалась. А потом, когда давление усилилось, она рассердилась. Она мне прямо сказала: «Лида ведёт себя как коршун. Ждёт, когда я умру, чтобы делить шкуру. Но я их перехитрю. Оформлю всё на Машку. Она у меня одна без фальши».
Мария сидела, не двигаясь. Слова тёти Иры подтверждали то самое смутное воспоминание о последнем разговоре с бабушкой.
— Почему… почему вы мне раньше ничего не сказали? — тихо спросила она.
— А с чего бы? Ты не обращалась. Всё было спокойно. Я думала, бабушка всё уладила своим решением. И, честно говоря, не хотела лезть в ваши семейные отношения. У меня с твоей матерью, скажем так, свои давние счёты. Мы никогда не ладили. Она считает меня «высокомерной стервой». Я же считаю её… ну, да ладно. Важно, что теперь их план, сорванный бабушкой, они пытаются привести в действие через тебя. Сначала мягко — уговорами и ультиматумами. Теперь жёстко — через травлю и угрозы судом. Их цель — не справедливость, а квартира. И они не остановятся.
Мария почувствовала, как внутри всё сжимается от холода.
— Что же мне делать?
— Тебе нужно перестать быть жертвой и начать действовать как хозяйка, — тётя Ира говорила чётко, как отдавая инструкции. — Во-первых, ты не должна больше вступать с ними в любые переговоры лично. Все общение — только в письменном виде, через меня. Во-вторых, я помогу тебе составить официальный ответ на их угрозы. Не эмоциональный, а сухой, юридически грамотный отказ, с ссылками на статьи Гражданского кодекса. Пусть они знают, что ты не боишься и вооружена. В-третьих, мы начнём собирать нашу доказательную базу. Поищем ту самую Нину Семёновну. Я сделаю официальные запросы в поликлинику, где наблюдалась бабушка, о её дееспособности. Если они подадут иск — а я думаю, они подадут, чтобы додавить тебя, — мы будем готовы.
— А если они не остановятся и после этого? Если они будут… травить меня дальше?
Ирина Витальевна посмотрела на Марию долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда, Маша, тебе придётся сделать самый трудный выбор. Ты должна будешь решить, что для тебя важнее: призрачное одобрение семьи, которая хочет тебя обобрать, или твоё собственное достоинство, твой дом и твоё спокойствие. Иногда, чтобы сохранить себя, приходится отрезать больную часть жизни. Даже если это называется «семья».
Мария отвернулась к окну. На улице шёл мелкий, противный дождь. Она думала о матери, которая назвала её не дочерью. Об отце, который отрёкся. О сестре, которая смотрела на её дом жадно, как на законную добычу.
— Я не хочу их терять, — прошептала она, и тут же поймала себя на этой мысли. Разве она их ещё не потеряла? Разве они сами её не потеряли, выбрав Катю и её благополучие?
— Ты их уже потеряла, Маша, — мягко, но безжалостно констатировала тётя Ира. — С того момента, как они потребовали у тебя твоё главное имущество в ультимативной форме. Теперь вопрос стоит иначе: позволишь ли ты им ещё и уничтожить тебя? Отобрать твой дом, твоё самоуважение, твою веру в справедливость?
Мария закрыла глаза. Внутри шла борьба. С одной стороны — выученная с детства жалость, долг, страх быть плохой дочерью. С другой — робкий, но набирающий силу гнев и инстинкт самосохранения.
Она открыла глаза.
— Что мне нужно сделать в первую очередь?
На лице Ирины Витальевны мелькнуло что-то вроде уважения.
— Во-первых, подписать у меня договор на оказание юридических услуг. Формальность, но необходимая. Во-вторых, сегодня же мы составляем и отправляем твоим родителям заказное письмо с уведомлением. В нём будет сказано, что все претензии по вопросу квартиры просишь направлять мне, как твоему официальному представителю. И что любые попытки давления или клеветы будешь рассматривать как нарушение твоих прав и оставляешь за собой право обращаться в правоохранительные органы.
— А если они приедут ко мне домой? Как в прошлый раз?
— Тогда ты не открываешь дверь. Ни при каких условиях. Если будут ломиться или угрожать — сразу вызываешь полицию. Не бойся скандала. Скандал теперь — их оружие. Им выгодно, чтобы ты боялась, стыдилась и сдалась. Ты должна лишить их этого преимущества.
Мария кивнула. В голове прояснялось. Появился план. Появился союзник. Появилась не надежда на примирение — она умерла, — а твёрдая почва под ногами для обороны.
— Хорошо. Давайте начнём, — сказала она, и её голос впервые за много дней не дрожал.
Они проработали ещё два часа. Тётя Ира диктовала, Мария делала пометки. Они составили черновик письма, сухого и официального, без единого личного обращения. Слов «мама» и «папа» в нём не было. Были «гражданка Лидия Петровна С.» и «гражданин Василий Степанович С.».
Когда Мария вышла из офиса, дождь уже кончился. На небе появились просветы. Она шла к метро, сжимая в руке копию подписанного договора с тётей Ирой. В сумке лежал конверт с тем письмом, которое завтра утром отправится её родителям.
Она чувствовала не радость, а странную пустоту и тяжесть. Она только что официально начала войну с самыми близкими людьми. Но другого выхода не было. Идти на попятную — значило предать бабушку, предать себя и отдать всё, что у неё есть, наглой алчности сестры и слепому попустительству родителей.
В метро она получила смс от неизвестного номера: «Мария, это твой дядя Гена. Ты что, совсем совесть потеряла? Немедленно перезвони матери и извинись, пока не поздно. Семья тебя ещё может простить».
Мария посмотрела на сообщение, потом аккуратно набрала ответ: «Уважаемый Геннадий Иванович. Все вопросы, касающиеся данного дела, просьба направлять моему официальному представителю, юристу Ирине Витальевне Соколовой. Её контакты приложу в следующем сообщении. Самостоятельно на провокации и обсуждения отвечать не буду».
Она отправила сначала этот текст, а потом номер телефона тёти Иры. Затем заблокировала номер дяди Гены.
Сердце билось часто, но в нём уже не было паники. Был холодный, решительный ритм. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле вагона. В глазах женщины в отражении, помимо усталости и боли, появилось что-то новое — твёрдость.
Война была объявлена. Теперь нужно было её выиграть.
Заказное письмо ушло к родителям. На следующий день пришло уведомление о вручении. Мария, сидя на кухне с чашкой чая, представила, как мать или отец распечатывают конверт, видят сухой юридический текст и подпись Ирины Витальевны. Она ждала взрыва. Но телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Эта тишина была хуже криков — она означала, что противник перегруппировывается, затаивается.
Через три дня, вечером в четверг, раздался звонок в дверь. Резкий, длинный, настойчивый. Мария вздрогнула. Она подошла к глазку и увидела мать. Одна. Без Кати, без отца. В руках Лидия Петровна держала не коробку конфет, а простой полиэтиленовый пакет из магазина у дома. Лицо её казалось уставшим и даже скорбным.
Сердце Марии сжалось. В голове звучал голос тёти Иры: «Не открывай. Ни при каких условиях». Но вид одинокой, постаревшей за эти дни матери вызвал старую, детскую жалость. «А вдруг?.. Вдруг она поняла? Пришла мириться?» — пронеслось в голове.
Звонок повторился. Мария закусила губу. Рука потянулась к замку, разум протестовал. Она сделала шаг назад и, не открывая, спросила через дверь:
— Что вам нужно?
— Маша, открой. Пожалуйста. Мне нужно поговорить с тобой. По-человечески, — голос матери звучал приглушённо, без прежней агрессии. В нём слышалась усталость.
— У нас всё сказано. Все вопросы — к моему юристу.
— Я не по вопросам! Я как мать! Дочь, открой, я умоляю. Я одна. Посмотри на меня.
Мария закрыла глаза. Это было слабое место — её невыкорчеванная потребность в материнской любви. Она снова посмотрела в глазок. Мать стояла, опустив голову, и выглядела беспомощной. Рискнув, Мария медленно открыла дверь, оставив цепочку.
— Говорите отсюда.
Лидия Петровна посмотрела на неё сквозь щель. Её глаза были красными, как от слёз.
— Машенька… Ты не представляешь, как мне тяжело. Эта вся история… Я не сплю ночами. Мы получили твоё письмо. Это как нож в сердце. «Гражданка С.»… Я твоя мать.
— Мать не шантажирует дочь судом и не травит её в чате перед всей роднёй, — холодно ответила Мария, держась за дверь.
— Я ошалела! Я не понимала, что делаю! — голос матери задрожал. — Я была в отчаянии за Катю. Ты должна понять. Она на краю. Но я теперь всё вижу. Вижу, как мы тебя обидели.
Мария молчала, пытаясь отличить искренность от игры.
— Я пришла не просить за неё. Я пришла просить прощения. У меня для тебя… вот. — Мать протянула в щель полиэтиленовый пакет. — Твои любимые сырники. Сама только что сделала. Помнишь, как ты в детстве их обожала?
Этот нелепый, бытовой жест — пакет с сырниками — подействовал сильнее любой драмы. Мария почувствовала, как в горле встаёт ком. Она медленно закрыла дверь, сняла цепочку и отступила, позволяя матери войти.
Лидия Петровна робко переступила порог, как провинившийся ребёнок. Она поставила пакет на тумбу в прихожей, но дальше не пошла.
— Я ненадолго. Только сказать хотела, что я… я на твоей стороне. Я поняла, что была неправа. Квартира твоя, и бабушка была права. Катя должна сама решать свои проблемы.
Мария не верила своим ушам. Она смотрела на мать, ища в её глазах подвох, но видела лишь слёзы и раскаяние.
— Почему… почему вы все тогда… — начала она, но голос сорвался.
— Стадное чувство, дочка. Все кричат — и я закричала. Отец тоже уже охладел. Он сказал: «Бросьте вы эту затею». Но Катя… Катя не унимается. Она нашла какого-то юриста, платного, агрессивного. Он её настраивает, что можно выиграть. Она нас не слушает.
В этом прозвучала правда. Катя, одержимая идеей заполучить квартиру, была способна действовать наперекор всем. И это было опасно.
— Что она планирует? — спросила Мария, уже больше из осторожности, чем из доверия.
— Не знаю точно. Говорит что-то про новые свидетельства, про то, что найдёт соседей, которые подтвердят, что бабушка была не в себе. Но я думаю, она блефует. Я… я хочу помочь тебе, Маша. Чтобы прекратить этот кошмар. Чтобы семья не рухнула окончательно.
Мария почувствовала слабость в ногах. Она указала матери на стул в прихожей.
— Присаживайтесь.
— Нет, нет, я постою. — Мать осталась на месте, нервно теребя ручку сумки. — Я просто хотела попросить… Не доводи до суда, Маша. Если она подаст иск, это будет конец. Нас все будут тыкать пальцами. Давай попробуем решить мирно. Есть вариант… компромиссный.
И тут в голосе Лидии Петровны снова, едва уловимо, прозвучала знакомая нота. Не просящая, а предлагающая. Мария насторожилась.
— Какой компромисс?
— Ну… например, ты остаёшься собственником. Но прописываешь Катю к себе. Временно! Чтобы у неё была прописка, чтобы она могла встать на очередь или получить какую-то помощь. Она будет просто прописана, жить с тобой не станет, я ей запрещу! Это же не страшно? Прописка — это не право на жильё. Просто формальность, которая поможет ей решить её проблемы. А ты сохранишь квартиру и покажешь добрую волю. И суда не будет. И скандал утихнет.
Мария слушала, и холодная волна разочарования накрыла её с головой. Всё стало на свои места. Сырники, слёзы, раскаяние — всё это была подготовка. Новый план. Не забрать квартиру целиком, а вклиниться в неё через прописку. Получить законный предлог для присутствия, для давления, а там, глядишь, и «временно» превратится в «навсегда». Это было даже умнее, чем требовать дарственную.
— Прописка, — медленно проговорила Мария. — Вы хотите, чтобы я прописала в своей единственной квартире человека, который открыто хочет её у меня отнять. И который немедленно использует эту прописку, чтобы утверждать свои права на часть жилплощади. Это ваш мирный вариант?
— Маша, что ты такое говоришь! Какая часть жилплощади? Я же тебе объясняю — это просто бумажка для соцзащиты!
— Нет, мама, — Мария встала, и её голос окреп. — Это не бумажка. Это рычаг. И вы это прекрасно понимаете. Или Катя вас так хорошо проинструктировала? Кончилось ваше «раскаяние» очень быстро. Спасибо за сырники. Вы можете их забрать обратно.
Лицо Лидии Петровны изменилось. Скорбь и покорность испарились, уступив место злобной досаде.
— Вот всегда так! Тебе всегда подавай всё в чёрном свете! Я тянусь к тебе, предлагаю выход, а ты снова всё ломаешь! Упрямая, чёрствая эгоистка!
— Выход? — Мария засмеялась, и смех этот прозвучал горько и дико. — Вы предлагаете мне добровольно впустить волка в дом и называете это выходом? Игра в раскаявшуюся мать не сработала, вот вы и перешли к плану «Б»: прощупать, можно ли меня разжалобить и заставить согласиться на хоть что-то. Нет. Нельзя. Уходите.
— Если я выйду за эту дверь сейчас, Мария, то ты потеряешь меня навсегда! Окончательно! — закричала мать, и в её крике слышался уже не演戏, а настоящая ярость.
— Я вас уже потеряла, — тихо сказала Мария. — Ещё тогда, за ужином. Просто теперь я это окончательно поняла. До свидания, Лидия Петровна.
Она открыла дверь. Мать постояла секунду, глядя на неё ненавидящим взглядом, затем резко вышла на площадку, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.
Мария прислонилась к косяку, трясясь. Ей снова было больно, но на этот раз боль была чистой, без примеси сомнений. Маска сорвана окончательно.
Через полчаса, когда она уже собиралась лечь спать, раздался стук в дверь. Не звонок, а именно стук — кулаком, грубо и громко. Мария подошла к глазку. На площадке стоял её отец, Василий Степанович. Его лицо было мрачным.
— Мария, открывай. Срочно.
— У нас не о чем говорить, — ответила она через дверь, уже доставая телефон, чтобы пригрозить вызовом полиции.
— Открывай, я говорю! Сейчас же! — он ударил кулаком по двери. — Ты что, мать свою доводить вздумала? Она на улице в истерике, рыдает! Из-за тебя! Ты совсем сердца не имеешь?
— Она пришла ко мне с новой манипуляцией. А теперь вы пришли с угрозами. Это классика. Уходите, или я вызову полицию и зафиксирую попытку вторжения и угрозы.
— Что?! — отец, кажется, не ожидал такого жёсткого ответа. — Ты отца полицией пугаешь? Да я тебя…
— Вы не отец, — чётко перебила его Мария. — Отец защищает свою дочь, а не пытается отобрать у неё дом. У вас есть три минуты, чтобы уйти. Я начинаю запись на диктофон и набираю 102.
За дверью наступила тишина. Потом послышался тяжёлый, хриплый вздох и неразборчивое ругательство. Шаги затихли вниз по лестнице.
Мария не стала звонить в полицию. Она и так достигла цели — отстояла границу. Она подошла к окну и увидела, как внизу, у подъезда, стоят все трое. Мать что-то яростно жестикулировала, отец пытался её успокоить, Катя смотрела наверх, на окна её квартиры, со скрещёнными на груди руками. Даже с этого расстояния на её лице читалось непреклонное, хищное упрямство.
Мария отвернулась от окна. Война продолжалась. Но теперь она знала, что в этой войне у неё нет семьи. Есть только противники. И с противниками не ведут душевных разговоров. Им противостоят.
Она подошла к бабушкиному серванту, взяла в руки старую фотографию, где они вдвоем смеются. «Прости, бабуля, что не смогла сохранить мир, — мысленно прошептала она. — Но дом твой я сберегу. Обещаю».
И впервые за многие дни это обещание прозвучало не как мольба, а как клятва.
Тишина, установившаяся после ухода родителей, продлилась чуть больше недели. Мария почти начала надеяться, что её твёрдая позиция подействовала. Возможно, они наконец отступили, поняв, что игра не стоит свеч, и что Кате придётся искать другие пути решения своих проблем. Она даже позволила себе выйти из состояния постоянной боевой готовности: вернулась к привычному ритму работы, перестала вздрагивать от каждого звука в подъезде.
Всё изменилось в один миг, в среду после обеда.
В дверь позвонили. Коротко, официально. Мария, думая, что это курьер с её интернет-заказом, открыла не глядя в глазок. На пороге стояла незнакомая женщина в униформе почтальона, с толстой папкой в руках.
— Мария Сергеевна С.?
— Да, я.
— Вам заказное письмо с уведомлением о вручении. Подпишитесь, пожалуйста, в получении.
Мария машинально расписалась в бланке. Почтальон протянула ей толстый конверт из плотной коричневой бумаги. В левом верхнем углу был штамп с реквизитами районного суда. В центре конверта — её имя и адрес, напечатанные на принтере ровным, безличным шрифтом.
Она закрыла дверь, держа конверт как что-то раскалённое. Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она прошла на кухню, села за стол и долго просто смотрела на него. Затем, глубоко вздохнув, вскрыла.
Из конверта выпало несколько листов. На первом, с гербовой печатью в углу, значилось: «ОПРЕДЕЛЕНИЕ о принятии искового заявления к производству». Ниже — номера статей, названия сторон. В графе «Ответчик» было её полное имя. В графе «Истец» — имя Екатерины. В строчке «Предмет иска» сухо было написано: «Признание договора дарения от Анны Петровны С. в пользу ответчика недействительным».
Следом шло само исковое заявление. Мария пробежала по нему глазами, и мир вокруг поплыл. Катя, через своего адвоката, утверждала, что их бабушка Анна Петровна на момент подписания дарственной страдала «старческим слабоумием и не могла в полной мере осознавать последствия своих действий». Что на неё оказывалось «неправомерное давление со стороны внучки Марии, которая, пользуясь доверчивостью и болезненным состоянием пожилой женщины, склонила её к совершению односторонней сделки в ущерб интересам других наследников». В качестве доказательств истец ссылался на «свидетельские показания родственников, подтверждающих неадекватное поведение Анны Петровны в последние годы жизни», и на «отсутствие у ответчика моральных и этических оснований для единоличного владения имуществом, которое по справедливости должно принадлежать всем членам семьи».
Последний лист был повесткой. Её вызывали в суд на предварительное заседание через две с половиной недели. Внизу мелким шрифтом перечислялись её права: представить возражения, предоставить доказательства, явиться с представителем.
Бумаги выпали из её ослабевших пальцев на стол. Неделя ложного спокойствия разбилась вдребезги. Они не отступили. Они атаковали. И атаковали именно так, как угрожали — через суд, с обвинениями в самом подлом: в том, что она обманула и обобрала собственную немощную бабушку.
Её охватила волна паники, острой и физической. В висках застучало, в ушах зашумело, ладони стали ледяными и влажными. Она представила себе зал суда. Судью. Родителей, сидящих рядом с Катей, с серьёзными, скорбными лицами. Их родственников на задних скамьях. Все они будут согласно кивать, подтверждая ложь о «слабоумии» бабушки. А она одна будет сидеть напротив, и на неё будут смотреть как на хищницу, мошенницу, отравившую последние годы старушке ради квартиры.
Идея была чудовищно гнусной. Они не просто хотели отобрать квартиру. Они хотели облить её грязью, переписать историю, превратить её в глазах закона и окружающих в чудовище. После такого даже в случае победы в суде её репутация была бы запятнана.
Паника начала перерастать в отчаяние. «Они всё продумали, — пронеслось в голове. — У них есть план, свидетели, адвокат. А у меня что? Доводы о справедливости? Судью это не интересует».
Она схватила телефон. Руки тряслись так, что она с трудом набрала номер тёти Иры. Тот ответил почти сразу.
— Ирина Витальевна, — голос Марии сорвался на шёпот. — Они… они подали. Повестка. Иск.
— Спокойно, Маша. Дыши, — немедленно отозвался на другом конце спокойный, ровный голос. — Ты сейчас дома?
— Да.
— И пакет документов из суда при тебе?
— Да.
— Хорошо. Сиди там. Никуда не ходи. Ни с кем не говори. Я выезжаю к тебе через двадцать минут. Мы всё разберём.
Приезд тёти Иры стал якорем в бушующем море хаоса. Она вошла, деловым взглядом окинула Марию, сидевшую за кухонным столом с разбросанными бумагами, кивнула и, не раздеваясь, села напротив.
— Показывай.
Мария молча передала ей папку. Ирина Витальевна надела очки и начала читать. Она не комментировала, лишь изредка делала короткие, почти неразличимые звуки: «хм», «ага». Прочитав, она аккуратно сложила листы.
— Ну что ж. Начали. Как и ожидалось.
— Это же ужасно! — вырвалось у Марии. — Они говорят, что бабушка была слабоумной! Что я на неё давила!
— Маша, это стандартные формулировки в таких исках. Обвинить оппонента в давлении на пожилого родственника — это первое, что приходит в голову нечистоплотным адвокатам. Доказывать это — совсем другое дело.
— Но у них же есть свидетели! Родственники!
— Заинтересованные лица. Их показания будут иметь минимальный вес. Но это не главное. Посмотри внимательно на основание иска, — Ирина Витальевна положила перед Марией исковое заявление и ткнула пальцем в абзац. — Они ссылаются на статью 177 Гражданского кодекса. «Недействительность сделки, совершённой гражданином, не способным понимать значение своих действий или руководить ими». Для этого им необходимо предоставить суду не мнение твоей тёти Люды, что «бабушка впадала в детство», а официальное медицинское заключение, экспертизу, подтверждающую, что Анна Петровна на конкретную дату подписания дарственной была признана недееспособной. Такого заключения нет и быть не может, потому что она была абсолютно здорова. Их адвокат это понимает. Он играет на запугивании и надеется, что ты не явишься или сдашься под давлением.
Мария слушала, и паника понемногу начала отступать, уступая место холодному, ясному пониманию. Это была не столько юридическая атака, сколько психологическая.
— Что нам делать?
— Мы действуем строго по процедуре. Во-первых, ты ни в коем случае не игнорируешь повестку. Неявка будет расценена как неуважение к суду и может сыграть против тебя. Во-вторых, мы готовим письменные возражения на иск. Подробные, с разбором каждого их пункта. Мы прикладываем все документы, подтверждающие дееспособность бабушки: её медицинскую карту, которую я уже запросила, возможно, показания её лечащего врача. В-третьих, мы активизируем поиск наших свидетелей. Я уже кое-что узнала по твоей Нине Семёновне.
Мария подняла глаза.
— Нашла?
— Она жива. Переехала к дочери в другой район, но жива. Я связалась с её дочерью, объяснила ситуацию в общих чертах. Они готовы с нами поговорить. Завтра мы к ним поедем.
В груди у Марии что-то дрогнуло. Первый луч света в этой кромешной тьме.
— И самое главное, Маша, — тётя Ира сняла очки и посмотрела на неё прямо, — тебе нужно внутренне настроиться. Суд — это не драматургический спектакль, где решают, кто хороший, а кто плохой. Это процессуальная машина, которая работает с фактами и доказательствами. Их доказательства — сплетни и заинтересованные показания. Наши — документы и, надеюсь, показания нейтрального человека, который знал бабушку лучше многих. Твоя задача — не плакать и не оправдываться. Твоя задача — держаться с достоинством, чётко отвечать на вопросы и показывать суду, что перед ним не жадная мошенница, а законная владелица, которую пытаются ограбить под видом «восстановления справедливости». Ты поняла?
Мария глубоко вдохнула и выдохла. Страх ещё клокотал где-то внутри, но поверх него уже нарастала новая волна — решимость.
— Поняла. Я не сдамся.
— Вот и хорошо. Теперь давай работать. Берём блокнот. Диктуй мне всё, что ты помнишь о последних годах жизни бабушки. Каждую мелочь: как она вела хозяйство, как ходила в магазин, как разговаривала с соседями, как обсуждала свои планы на квартиру. Всё это будет не просто воспоминаниями. Это будут детали, которые рисуют портрет здравомыслящего человека. Детали, которые разрушат их миф о «слабоумии».
Они просидели за столом несколько часов. Мария вспоминала, тётя Ира записывала, задавала уточняющие вопросы. Вспоминая, Мария снова переживала те моменты: как бабушка сама пересчитывала сдачу в магазине, как интересовалась политикой по телевизору и комментировала новости, как точно помнила все семейные даты. Каждая такая деталь была маленьким кирпичиком в стене защиты.
Когда тётя Ира уехала, пообещав на следующий день прислать черновик возражений и забрать Марию для визита к Нине Семёновне, в квартире снова воцарилась тишина. Но теперь это была не тишина отчаяния, а тишина сосредоточенности.
Мария подошла к окну. На улице темнело. Где-то там, в другом конце города, её семья, вероятно, праздновала первый этап своей «победы», считая, что запугали её до смерти. Они не знали, что их подлый ход не сломал её, а закалил. Что из испуганной жертвы она превращалась в бойца.
Она посмотрела на бабушкину фотографию.
— Они сказали про тебя неправду, бабуля. Самую страшную неправду. Но я не дам этой лжи победить. Обещаю.
И в этот раз это обещание звучало не как клятва ветру, а как военная присяга. Битва переместилась на новое поле — в зал суда. И она должна была её выиграть.
День суда наступил с неестественной, почти театральной пунктуальностью. Утро было холодным и туманным, точно природа подыгрывала мрачному событию. Мария, одетая в строгий тёмно-синий костюм, купленный специально для этого дня, стояла перед зеркалом в прихожей. Она пыталась придать своему лицу выражение спокойной уверенности, но в глазах всё ещё читался страх. Не столько перед законом, сколько перед встречей с теми, кто когда-то был её семьёй.
Тётя Ира, приехавшая за ней, оценила её взглядом и одобрительно кивнула.
— Идеально. Никакой лишней эмоциональности. Ты готова?
— Нет, — честно ответила Мария. — Но я иду.
Здание районного суда представляло собой типовую бетонную коробку с облупленной штукатуркой. Внутри пахло пылью, старыми документами и дешёвым освежителем воздуха. Мария, следуя за тётей Ирой, чувствовала, как каждый шаг отдаётся гулким эхом в пустом коридоре. Они нашли нужную дверь с номером кабинета. Перед ней, на скамейке, уже сидели трое.
Катя, в новой, яркой кофте, с вызывающим выражением лица. Рядом — мать, Лидия Петровна, в тёмном платье, с плотно сжатыми губами. И отец, Василий Степанович, который сидел, сгорбившись, уставившись в пол, и не поднял головы при их появлении. Рядом с ними стоял невысокий, лысоватый мужчина в дорогом, но безвкусном костюме — адвокат Кати.
Воздух между ними стал густым и колючим. Никто не поздоровался. Только Катя бросила на Марию быстрый, оценивающий взгляд, полный ненависти и уверенности в победе.
В судью вызвали. Это была женщина лет пятидесяти, с усталым, не терпящим возражений лицом. Она бегло взглянула на стороны, уточнила данные и объявила о начале предварительного судебного заседания. Всё было сухо, бюрократично и лишено какого-либо намёка на человеческие эмоции. Это немного успокоило Марию.
— Суд заслушивает гражданское дело по иску Екатерины Сергеевны С. к Марии Сергеевне С. о признании недействительным договора дарения, — монотонно начала судья. — Истец, изложите суть требований.
Адвокат Кати встал. Его голос был громким, напористым, рассчитанным на эффект.
— Уважаемый суд! Моя доверительница, Екатерина Сергеевна, обращается к вам за восстановлением попранной справедливости. Речь идёт о квартире, которая по всем моральным и семейным законам должна была стать общим достоянием, но была коварно и умело отчуждована ответчиком у своей престарелой, больной бабушки, Анны Петровны С. Мы имеем все основания полагать, что на момент подписания дарственной Анна Петровна в силу старческого возраста и прогрессирующих проблем с памятью не могла в полной мере осознавать значение своих действий. Ответчица, будучи единственной внучкой, проживающей рядом, воспользовалась этим состоянием…
Мария слушала, и ей становилось физически плохо. Каждая фраза была отравленной стрелой. Он говорил так, будто видел всё своими глазами. Родители сидели не шелохнувшись, словно два каменных изваяния, подтверждающих эту ложь своим молчанием.
— У нас имеются свидетельские показания родственников, — продолжал адвокат, — которые подтвердят неадекватное поведение Анны Петровны в последний год жизни. Мы также просим суд назначить посмертную психолого-психиатрическую экспертизу для установления её возможной недееспособности на момент совершения сделки.
Тётя Ира, сидевшая рядом с Марией, не выразила ни малейшего волнения. Она лишь делала короткие пометки в блокноте.
— Спасибо, — сказала судья, когда адвокат закончил. — Ответчик, ваши возражения.
Ирина Витальевна встала. Её голос, в отличие от голоса оппонента, был тихим, ровным и невероятно чётким. Она говорила не для эффекта, а для протокола.
— Уважаемый суд. Ответчик полностью отрицает основания иска, как не соответствующие действительности и ничем не подтверждённые. Договор дарения от Анны Петровны С. в пользу моей доверительницы был составлен юридически грамотно, нотариально удостоверен и зарегистрирован в установленном законом порядке. Сама по себе преклонный возраст дарителя не является основанием для признания его недееспособным. Истец в своих требованиях ссылается на голословные утверждения и домыслы.
Она положила перед судьёй толстую папку.
— Мы представляем суду доказательства полной дееспособности Анны Петровны. Это выписки из её медицинской карты поликлиники №175 за последние пять лет жизни, где отсутствуют любые диагнозы, связанные с психическими расстройствами или деменцией. Это справка от её участкового терапевта, которая подтверждает, что на всех плановых приёмах Анна Петровна сохраняла ясность ума, память и критическое мышление. Мы также готовы представить суду свидетельские показания, но не заинтересованных родственников, а нейтрального лица — давней подруги покойной, Нины Семёновны Л., которая общалась с ней регулярно и может подтвердить её абсолютную адекватность и твёрдое, осознанное желание передать квартиру именно Марии Сергеевне.
Судья внимательно просматривала документы. В зале было тихо. Мария видела, как Катя перешёптывается со своим адвокатом, а лицо матери побелело.
— Суд, — сказала наконец судья, — принимает представленные ответчиком медицинские документы к сведению. Ходатайство истца о назначении посмертной экспертизы отклоняется, так как представленные ответчиком официальные медицинские документы уже опровергают утверждения о возможной недееспособности. Для дачи свидетельских показаний приглашается гражданка Нина Семёновна Л.
Дверь в зал открылась, и в сопровождении секретаря вошла пожилая, но прямая как палочка женщина. Нина Семёновна. Она неловко кивнула судье и, волнуясь, села на место для свидетелей.
— Свидетельница Л., вы подтверждаете, что были знакомы с Анной Петровной С.?
— Да, конечно. Мы сорок лет дружили. Соседями были, потом я переехала, но мы созванивались и виделись.
— Что вы можете сказать о её состоянии в последние годы жизни? О её памяти, способности принимать решения?
— Нина Семёновна посмотрела прямо, её голос дрожал лишь немного от волнения.
— Аня до последнего была в своём уме. Острой, язвительной даже. За новостями следила, книги читала. С памятью проблем не было. Она мне всё про своих внучек рассказывала. Про Машеньку — с теплотой, что та без повода навещает, помогает по хозяйству не потому, что ждёт что-то, а потому что любит. А про Катю и Лиду… — свидетельница запнулась, бросив взгляд на семью Марии. — Про Катю и Лиду говорила с обидой. Что они только тогда приезжают, когда что-то нужно. Что Лида уже который год намекает на квартиру, мол, «оформи всё на Катю, она беззащитная». Аня это злило. Она прямо говорила: «Они как стервятники. Ждут моей смерти. А я им не дамся. Всё оформлю на Машу. Пусть хоть у одной в жизни будет свой угол, не отобранный жадинами».
В зале повисла гробовая тишина. Слова Нины Семёновны, простые и лишённые адвокатской лоска, прозвучали как приговор. Лицо Кати исказила гримаса злобы. Мать, Лидия Петровна, низко опустила голову. Отец сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Адвокат Кати попытался возразить, задавая уточняющие вопросы, пытаясь запутать пожилую женщину, намекнуть на её плохую память. Но Нина Семёновна держалась твёрдо, повторяя суть: бабушка была в ясном уме и сама, без какого-либо давления, приняла решение.
Когда её допрос закончился, судья объявила перерыв для принятия решения. Мария, выйдя в коридор, почувствовала, что ноги её подкашиваются. Она прислонилась к холодной стене. Тётя Ира положила руку ей на плечо.
— Всё, Маша. Самый тяжёлый этап позади. Их позиция разрушена. У них не осталось аргументов.
Из соседней комнаты для свидетелей донеслись приглушённые, но яростные голоса. Мария узнала голос матери:
— Старая дура! Что она тут наговорила! Всё испортила!
Потом голос Кати, срывающийся на визг:
— Я не позволю этому так закончиться! Я подам апелляцию! Я до Верховного дойду!
Через двадцать минут их снова вызвали в зал. Судья, не глядя на стороны, зачитала резолютивную часть решения.
— Исследовав представленные доказательства, заслушав объяснения сторон и показания свидетеля, суд приходит к следующему выводу. Доводы истца о неспособности Анны Петровны С. понимать значение своих действий в день подписания договора дарения подтверждены не были. Представленные ответчиком медицинские документы, а также показания незаинтересованного свидетеля убедительно свидетельствуют об обратном. Оснований для удовлетворения исковых требований не имеется. Руководствуясь статьями 167, 177 Гражданского кодекса РФ, суд РЕШИЛ: в удовлетворении исковых требований Екатерины Сергеевны С. к Марии Сергеевне С. о признании договора дарения недействительным — ОТКАЗАТЬ.
Судья отложила папку. Всё. Процесс длился меньше двух часов.
Мария сидела, не в силах пошевелиться. Она ожидала облегчения, триумфа, но чувствовала лишь опустошающую пустоту и горькую горечь. Она выиграла. Отстояла свой дом. Но цена этой победы была выжжена на её сердце.
Когда они вышли из здания суда, на крыльце их уже ждала семья. Катя, не скрывая ярости, подошла вплотную.
— Довольна? Отобрала у сестры последнюю надежду? Ну смотри у меня. Это ещё не конец.
— Это конец, Катя, — тихо сказала Мария. — Юридический и человеческий. У нас больше нет ничего общего.
Она повернулась, чтобы уйти, но её окликнула мать. Лидия Петровна стояла в двух шагах, и на её лице не было ни злобы, ни раскаяния. Лишь усталое, ледяное равнодушие.
— Ты добилась своего, Мария. Живи теперь с этим. Но помни: у тебя больше нет ни матери, ни отца, ни сестры. Ты одна.
— Я была одна с того самого ужина, мама, — ответила Мария, и её голос впервые не дрогнул. — Вы сами меня в эту одиночку вытолкнули. Прощайте.
Она пошла за тётей Ирой к машине, не оглядываясь. Сзади на неё смотрели три пары глаз, полных ненависти, обиды и беспомощной злобы. Но это уже не имело значения. Они остались в прошлом, в том самом зале суда, где была произнесена окончательная правда.
В машине Мария молча смотрела в окно на проплывающие улицы. Тётя Ира, ведя машину, сказала:
— Ты должна будешь получить решение на руки через месяц. После вступления его в силу оно станет окончательным. Они могут попытаться подать апелляцию, но шансов у них ноль. Дело практически выиграно.
— Спасибо вам, Ирина Витальевна. Без вас я бы не справилась.
— Справилась бы. Просто дольше и больнее. А теперь главный вопрос: что будешь делать дальше?
Мария задумалась. Квартира была её. Семья — потеряна. Жизнь, которая была до того злополучного ужина, рассыпалась в прах. Нужно было строить новую. С нуля. Но впервые за много месяцев у неё было для этого самое главное — безопасное, своё пространство. И свобода.
— Я не знаю точно, — сказала она. — Но первое, что я сделаю, — наведу порядок в той самой квартире. Настоящий порядок. И начну жить. Для себя.
Тётя Ира одобрительно улыбнулась.
— Отличный план, Маша. Самый правильный из всех возможных.
Машина свернула на её улицу. Дом, её дом, ждал её. С тёмными окнами, но больше не несущий в себе угрозы. Она выиграла эту битву. Война была окончена. И теперь, в тишине и опустошении после победы, начиналось самое трудное — учиться жить с её последствиями.