Холодное субботнее утро застало Анну на кухне. Луч осеннего солнца пробивался сквозь тюлевую занавеску, которую она с таким трудом выбирала полгода назад, и ложился на идеально чистую столешницу. Она вдыхала аромат свежесваренного кофе и чувствовала глубочайшее, почти физическое удовольствие от тишины. Их тишины. Их квартиры.
Максим спал. Они договорились выспаться, а потом неспеша пойти в парк. Эти планы, как и это утро, были выстраданы годами съемных квартир, накоплений и двух лет каторжного ремонта, после которого руки не отмывались от краски и штукатурки полгода. Анна взяла свою любимую кружку — белую, с позолотой по краю, последний подарок от мамы перед её отъездом в другой город. Поднесла к губам.
Резкий, неумолимый трезвон домофона разрезал тишину, как нож.
Анна вздрогнула, и горячий кофе обжёг ей пальцы. Сердце неприятно ёкнуло. В десять утра в субботу? Никто не предупреждал о визите. Курьерам они не заказывали.
Она подошла к панели, смутно надеясь, что это ошибка. Нажала кнопку.
— Кто там?
— Открой, родная, это мы! — из динамика полился раскатистый, слишком бодрый для выходного дня голос Светланы, матери Максима.
В животе у Анны всё сжалось в холодный комок. «Мы?» — мелькнула мысль.
За спиной послышались шаги. Максим, сонный, в мятом футбольном трико, вышел в прихожую, потирая глаза.
— Кто?
— Твоя мама, — тихо сказала Анна, не отрывая взгляда от домофона, как будто маленький экран мог показать что-то ещё, что-то объяснить.
— Ну и что? — Максим недоумённо пожал плечами. — Открывай.
Она нажала кнопку разблокировки подъездной двечи. В ушах зазвенело. Ей вдруг стало жарко в лёгком халате. Она инстинктивно потянулась к полотенцу, чтобы вытереть пролитый на столешницу кофе, но замерла, прислушиваясь.
Из лифта на их этаже донёсся грохот колёс, звонкий смех Кати и густой бас Игоря. Им, выходит, даже сумки в руках нести не захотелось. Чемоданы.
Дверной звонок прозвучал как набат.
Максим, не глядя на жену, щёлкнул защёлкой.
На пороге, заполняя собой всё пространство, стояла Светлана Петровна. В ярком, по-летнему цветочном платье, с огромной сумкой через плечо. За её спиной Анна увидела Игоря, который с силой тащил за собой два больших чемодана на колёсиках, и Катю — она держала в одной руке дамскую сумочку, а в другой — пакет из аэропорта с дьюти-фри.
— Ну, вы нас не ждали? — Светлана, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую, широко улыбаясь. — Сюрприз!
Она обняла застывшего Максима, громко чмокнула его в щёку, а затем оценивающим, быстрым взглядом окинула прихожую, будто делала смотр.
Игорь, пыхтя, вкатил чемоданы прямо на паркет, оставив на светлом дереве две влажные полосы от уличной грязи.
— Проходите, — глухо произнёс Максим. В его голосе Анна уловила знакомую ноту растерянности, которая всегда появлялась при общении с матерью.
— Ой, какие у вас тут светлые полы, — сказала Катя, снимая сапоги и не глядя, бросила их прямо на пол, рядом с аккуратной линией домашней обуви. — Сразу видно, недавно ремонт делали. Только цвет, по-моему, холодноватый.
Анна молчала. Она стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, сжимая в руках мокрое полотенце. Она смотрела, как чужое, наглое пространство их жизни медленно расползается по её чистому, выстраданному дому.
— Мам, а что вы… как так? — наконец спросил Максим, помогая Светлане снять пальто.
— Как-как! В отпуск приехали! — рассмеялась та. — Игорь с Катей билеты на юг отменили, там ураган какой-то. Ну, думаем, куда? А зачем куда-то, когда у сына такая большая квартира? Своя кровь лучше! Решили к вам. На недельку. Отдохнём, пообщаемся.
— На неделю? — выдохнула Анна. Слово сорвалось с губ само.
Все взгляды разом устремились на неё. Светлана улыбнулась, но глаза её не улыбались.
— А что, Анечка, не рада? Мы ведь не надолго. Максим, где у вас тут можно разместиться? Мы, конечно, в гостевую. А Игорь с Катей — они на диванчике в гостиной разложатся, им не впервой.
Игорь, уже прошедший в гостиную, громко щёлкнул замком своего чемодана.
— Да, кстати, Аня, — сказал он, не оборачиваясь. — У тебя тут интернет какой? Быстрый? Мне футбол посмотреть надо вечером, без тормозов.
Анна посмотрела на Максима. Он избегал её взгляда, суетливо помогая матери развесить вещи в шкафу в прихожей, куда она тут же аккуратно повесила свои платья, слегка отодвинув в сторону пальто Анны.
— Я… я пойду долью кофе, — тихо сказала Анна и повернулась, уходя на кухню.
За её спиной слышался гул голосов, скрип паркета под тяжёлыми чемоданами, радостное восклицание Кати: «Ой, какой у вас телевизор большой!».
Она подошла к раковине, взялась за холодный край столешницы и закрыла глаза. В ушах пульсировало. Из гостиной донёсся голос Светланы Петровны:
— Макс, а это что у вас за картина такая абстрактная? Ты же в детстве хорошо рисовал, нормальные пейзажи. А это что? Пятна какие-то. Не вписывается в интерьер, мне кажется.
Анна открыла глаза и увидела свою белую кружку, одиноко стоявшую на столе. Она бережно взяла её, сполоснула и поставила в самый дальний угол верхнего шкафа, подальше от края. Потом медленно, очень медленно начала вытирать стол, на котором уже не было ни капли пролитого кофе.
Но чувство, что что-то пролилось, разлилось и уже не убрать, не покидало её всё это долгое утро, пока за стеной звенели голоса, хлопали дверцы шкафов и звучал футбольный комментатор из их нового, слишком большого телевизора. Их тишина кончилась.
Первая ночь стала для Анны пыткой. Гости расположились на своих местах: Светлана Петровна — в гостевой комнате, Игорь с Катей — на раскладном диване в гостиной, который теперь стоял посередине комнаты, загораживая проход к балкону.
Анна ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к непривычным звукам. Сквозь тонкую стену доносился храп Игоря. Из гостевой комнаты — шорох и шаги: Светлана, видимо, тоже не могла уснуть. Максим лежал рядом, отвернувшись к стене, и дышал слишком ровно, чтобы быть спящим.
Под утро Анна наконец провалилась в неглубокий сон, но её разбудил громкий, ничем не приглушённый разговор из гостиной.
— И зачем он эти тумбочки такие угловатые купил? — слышался ворчливый голос Кати. — Я уже второй раз за ногу цепляюсь.
— Ремонт, говоришь, два года делали? — отозвался Игорь. — Ну и наворотили. У меня на работе начальник в ванной джакузи поставил, а тут обычная кабинка. Экономили, видно.
Анна тихо встала, накинула халат и вышла на кухню, стараясь не шуметь. Ей хотелось одной, в тишине, выпить кофе и собраться с мыслями. Она подошла к шкафу, где спрятала вчера свою кружку, и протянула руку.
Кружки на привычном месте не было.
Она на мгновение замерла, потом начала искать глазами по полкам. Белая фарфоровая с позолотой нигде не виднелась. Сердце забилось чаще.
— Ищешь что-то, дорогая?
Анна вздрогнула и обернулась. На пороге кухни стояла Светлана Петровна в новом шелковом халате, который Анна сразу не узнала. Он был из числа тех, что висели теперь в их шкафу.
— Кружку, — коротко ответила Анна. — Белую, с золотым ободком.
— А, эту… — Светлана махнула рукой и небрежно двинулась к электрическому чайнику. — Знаешь, вышла ночью воды попить в темноте и нечаянно задела её. Со стола упала.
Анна почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Она разбилась?
— Ну, не совсем чтобы разбилась, — Светлана налила себе воды, не глядя на невестку. — Трещинка пошла от ручки, и скол небольшой. Я её в мусорку положила, чтобы ты осколками не порезалась. Не расстраивайся, купишь себе новую. У вас же теперь деньги водятся, раз на такую квартиру наскребли.
Слова повисли в воздухе. Анна не двигалась. Она смотрела на плавные движения свекрови, на её ухоженные руки, поправлявшие прядь волос, и не могла вымолвить ни слова. Эта кружка была последним подарком матери перед её отъездом. Они пили из неё утренний кофе в день, когда Анна переезжала в эту квартиру. В ней была память.
— Ты чего встала так рано? — в кухню, потягиваясь, вошёл Максим. Он сразу почуял напряжённую тишину. — Что случилось?
— Светлана Петровна разбила мою кружку, — тихо, но чётко сказала Анна. — Ту, что мама подарила. И выбросила.
Максим перевёл взгляд с жены на мать. Светлана пожала плечами.
— Нечаянность, Макс. Ночью в темноте. Я же не специально. Анечка, не делай из мухи слона. Всего лишь посуда.
— Для неё это не просто посуда, мам, — попытался осторожно вступиться Максим.
— Что, я теперь в твоём доме и чашку взять не могу? — голос Светланы внезапно зазвенел обидой. — Я что, посторонняя? Мы приехали в гости, а нас уже за каждую крошку упрекают?
— Никто не упрекает, — быстро сказал Максим, бросая на Анну умоляющий взгляд. — Просто нужно быть аккуратнее.
— Я и была аккуратна! Она сама на краю стояла! — Светлана поставила стакан со стуком. — Ладно, прости меня, Аня, коль на то пошло. Не знала я, что она такая священная.
Она вышла из кухни с видом оскорблённой невинности. Максим вздохнул и приблизился к Анне.
— Ну, дорогая… Она же действительно не нарочно. Ночью. Не стоит ссориться из-за этого.
Анна посмотрела на него. В её глазах стояла не злость, а что-то худшее — глубочайшее разочарование и усталость.
— Речь не о кружке, Максим. Речь о том, что в этом доме теперь нет ничего святого. Ничего моего. — Она отвернулась к окну. — Иди, оденься. Твои родственники скоро проснутся окончательно и потребуют завтрак.
Предсказание сбылось через полчаса. Когда Анна, собрав волю в кулак, начала готовить яичницу, в кухню один за другим вошли все.
Игорь устроился на стуле, уткнувшись в телефон. Катя, наматывая на палец конец своего халата, критически осматривала содержимое открытых шкафчиков.
— Овсянку не будете? — спросила Анна, пытаясь сохранить нормальный тон.
— Фу, эту диетическую гадость, — поморщилась Катя. — У меня от неё изжога. У вас яйца деревенские есть? А то магазинные сейчас одни антибиотики.
— Какие есть, — сказала Анна.
— Ладно, жарь, — великодушно разрешил Игорь, не отрываясь от экрана. — Только без перца. И без лука. Лук по утрам не могу.
Светлана наблюдала за действиями невестки, стоя у плиты.
— Ты сковородку маслом получше смажь, а то пригорит. И огонь убавь, яйца должны томиться, а не гореть. Ты что, никогда нормальную яичницу не жарила?
Анна молча убавила огонь. Её пальцы сжимали лопатку так, что кости побелели.
За завтраком, за тесным столом, который теперь казался крошечным, Светлана объявила планы на день.
— Мы тут с Катей решили, что нужно город посмотреть. Вы, наверное, по музеям нас поводите, по хорошим кафешкам. Катя хочет в тот новый бутик на улице Горького — она отзывы читала.
Максим перевёл взгляд на жену. Анна упорно ковыряла вилкой яичницу на своей тарелке.
— Мам, у нас сегодня планы были… свои, — осторожно начал он.
— Какие планы? — Светлана удивлённо подняла брови. — У меня сын в городе, где я три года не была, и у него «свои планы»? Мы приехали на неделю, Максим. Хотим провести время с семьёй. Или мы вам мешаем?
— Нет, что ты… — Максим замялся.
— Вот и хорошо. Значит, после завтрака и поедем. Аня, ты, конечно, с нами. Тебе же интересно будет.
Анна подняла глаза. Она встретилась взглядом со Светланой, потом с Максимом, который смотрел на неё с тихой мольбой: «Уступи, не начинай сейчас».
— Конечно, — тихо сказала Анна. — Как же иначе.
После завтрака, пока гости собирались, она зашла в спальню под предлогом поисков сумки. Подойдя к комоду, она случайно задела ногой небольшой бумажный комок, выкатившийся из-под кровати. Это был чек. Она машинально подняла его и развернула.
Чек был из супермаркета у дома. Время покупки — вчера, 18:30. Именно тогда Анна вернулась с работы и начала готовить ужин. В чеке значились: сырокопчёная колбаса, сыр дорогих сортов, маринованные оливки, бутылка импортного пива и шоколадные конфеты в коробке. Ничего из этого на вчерашнем ужине не было.
Анна медленно сложила чек и положила его в карман халата. Она стояла и смотрела в стену, за которой слышался весёлый смех и голос Кати: «Ирочка, ты только посмотри, какое платье я в инстаграме увидела! Оно просто в тебя просится!».
Она вспомнила скол на краю любимой кружки, который она так и не увидела, потому что его уже вывезла мусоровозка. Вспомнила просьбу «не начинать». И поняла, что это только начало. Начало долгой недели, где каждый день будет откалывать от её дома, от её жизни, от её отношений с мужем ещё один маленький, но такой важный кусочек.
День, начавшийся с разбитой кружки, превратился в бесконечное испытание. Предложенная Анной и Максимом прогулка по парку была Светланой Петровной отвергнута с лёгким презрением.
— Что мы, в деревню приехали? По грязи топтаться? — сказала она, надевая в прихожей свои лучшие ботинки. — Нет, вы уж свозите нас в приличное место. В тот новый торговый центр на набережной. Говорят, там и вид красивый, и выбор хороший.
Поездка в переполненном семейном автомобиле, где сзади приходилось тесниться втроём, была первой каплей. Катя всю дорогу вздыхала, что её укачивает, и просила открыть окно, хотя на улице было не больше десяти градусов тепла. Игорь громко обсуждал с Максимом, какой кроссовер лучше купить, презрительно отзываясь об их скромной иномарке.
Торговый центр встретил их гомоном и ярким светом. Светлана и Катя, словно получив сигнал к началу охоты, оживились.
— Вон, посмотри, это же тот самый бутик! — Катя почти потянула за рукав Светлану. — Пойдём, примерю то самое платье!
Анна и Максим молча последовали за ними, как сопровождающая обоз. В магазине, пока Катя с визгом примеряла одно яркое платье за другим, Светлана Петровна подошла к стойке с аксессуарами. Она взяла в руки шёлковый шарф, оценивающе потрогала ткань и, не поворачивая головы, бросила в пространство:
— Аня, у тебя же сегодня зарплата была? Сбегай, родная, вон в тот киоск, разменяй тысячу. У меня тут мелочи нет, а я хочу шарфик этот взять. Он мне к новому пальто.
Анна замерла. Она чувствовала, как взгляд Максима прилип к её профилю. В горле пересохло.
— У меня… нет с собой тысячи наличными, — честно сказала она. — Я картой рассчитываюсь.
— Картой? — Светлана медленно обернулась, подняв брови. — Ну так сбегай, сними с карты. Банкоматы на каждом углу. Или у Макса есть? Макс, дай матери тысячу рублей.
Максим, покраснев, начал шарить по карманам.
— Мам, я, вроде, не так много…
— Ничего, я потом отдам, — легко отрезала Светлана, уже заворачивая шарф вокруг шеи и любуясь на себя в зеркало. — Родные же люди, чего считать.
Максим, избегая глаз жены, протянул матери несколько смятых купюр. Анна отвернулась. Она увидела своё отражение в большом зеркале — осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, сжатые губы. Рядом веселилась Катя в платье с ценником, который Анна могла бы потратить на оплату половины коммунальных услуг за месяц.
Через час, нагруженные пакетами, которые нёс в основном Максим, они сидели в кафе на фуд-корте. Игорь уплетал двойной бургер, громко чавкая. Катя ковыряла салат, брезгливо отодвигая лук.
— Ну что, хорошо погуляли? — риторически спросила Светлана, с удовольствием потягивая капучино, который за неё оплатил Максим. — Теперь надо подумать о вечернем досуге. Я вот думаю, что надо бы семью собрать, домашний ужин сделать. Аня, ты что на ужин планировала?
Все взгляды устремились на Анну. Она чувствовала себя подопытным кроликом.
— Рыбу запечённую, с овощами, — механически ответила она.
— Рыбу… — Светлана протянула слово, делая многозначительную паузу. — Знаешь, у Игоря на рыбу аллергия высыпает. А у меня от неё тяжесть в желудке. Ты лучше купи хорошего мяса, сделай бефстроганов, как раньше я тебя учила. Только не забудь, его нужно выдерживать в маринаде не меньше трёх часов.
— У нас в холодильнике уже рыба разморожена, — тихо, но настойчиво сказала Анна. Она поймала на себе укоризненный взгляд свекрови.
— Ну и что? Заморозь обратно! — фыркнул Игорь, отодвигая тарелку. — Или сам ешь свою рыбу. А нам нормальную еду сделай. Мы же гости.
Максим под столом дотронулся до руки Анны. Это был жест, который должен был означать «уступи». Но в его прикосновении не было поддержки — только нервное, просящее давление.
— Хорошо, — сказала Анна, глядя не на них, а в окно, на серое небо. — Сделаю бефстроганов.
Возвращение домой было томительным. В автомобиле пахло фастфудом и новыми, дешёвыми духами Кати. Дома Анна, не раздеваясь, прошла на кухню. Она вынула из морозилки тушку рыбы, завернутую в плёнку, и некоторое время просто держала её в руках, чувствуя ледяной холод через полиэтилен. Потом положила обратно. Ей пришлось срочно идти в магазин за мясом, сметаной и маринадом.
Пока она готовила, стараясь механически следовать когда-то полученным указаниям Светланы, гости устроились в гостиной. Включили телевизор на полную громкость. Доносились обрывки ток-шоу, смех закадровой аудитории. Игорь вышел на балкон покурить, хотя Анна просила этого не делать — запах въедался в пластик и шторы.
Максим зашёл на кухню, якобы чтобы помочь.
— Держись, — пробормотал он, моя сельдерей. — Они же всего на неделю.
— На сегодняшний день, — поправила его Анна, не глядя, с силой ударяя ножом по луковице. — Сегодня только третий день. Впереди ещё четыре таких же. А может, и больше. Ты слышал, чтобы они упоминали точные даты отъезда?
Максим промолчал.
Вечером, за ужином, который Анна готовила три часа, её практически не благодарили. Катя заметила, что мясо показалось ей немного жилистым. Светлана одобрительно кивнула, но добавила, что в следующий раз мариновать нужно всё-таки подольше.
Когда разговор зашёл о планах на следующие дни, Игорь неожиданно оживился.
— Кстати, Макс, у меня к тебе дело. Ты же в курсе, я свою ладью старую продаю?
Максим насторожился.
— Нет, не в курсе.
— Ну да, тот катерок. Продаю. Но там покупатель нашёлся с доплатой, хорошая возможность. Мне как раз сорок тысяч не хватает, чтобы взять новую, с мотором помощнее. Одолжишь до конца месяца? Как раз на днях премия у тебя должна быть, я помню.
В кухне воцарилась тишина. Анна перестала есть. Она смотрела на мужа. Максим нервно потер ладонью колено.
— Игорь, у нас сейчас самих… расходы большие, ипотека, — начал он неуверенно.
— Да брось, какие сорок тысяч для вас сейчас? — махнул рукой Игорь. — Квартиру-то купили. Значит, деньги водятся. Родному брату помочь разве жалко? Я же отдам.
— Мы не занимаем деньги даже родным, — тихо, но чётко сказала Анна. — У нас такое правило в семье.
Все взгляды устремились на неё. Игорь усмехнулся.
— Правило… Это ты, наверное, правила устанавливаешь? Макс, ты как, под каблуком, что ли? Брату помочь не можешь?
— Это наше общее решение, — твёрже сказал Максим, но голос его дрогнул.
— Ну и ладно, — Светлана вдруг вступила в разговор, её голос зазвенел фальшивой, примиряющей ноткой. — О чём это вы? Игорь, не приставай к брату. Раз не могут — значит, не могут. Мы же приехали отдыхать и общаться, а не деньги занимать. Забудьте.
Но взгляд, который она бросила на Анну, был не примиряющим. Он был холодным и оценивающим. В нём читалось: «Вот как ты обошлась с моим сыном. Вот до чего ты его довела».
После ужина, когда Анна мыла посуду, а Максим выносил мусор, Светлана прошла мимо кухни и остановилась в дверях.
— Ты, Анечка, не принимай близко к сердцу, — сказала она без всякого выражения. — Игорь — он прямой человек. Говорит, что думает. Он не хотел тебя обидеть. Он просто видит, что у брата хорошо идёт, и рад за него. А родным, знаешь, иногда надо помогать. Иначе какая же это семья?
Она ушла, оставив Анну одну с мыслями, которые крутились, как вода в раковине, уходя в тёмную дыру стока. Фраза «какая же это семья» висела в воздухе. Анна понимала, что для них семья — это единый организм, где всё общее, где старшие имеют право, а младшие — обязанность. Их квартира, их время, их деньги — всё это воспринималось как общий ресурс.
Когда она вышла в гостиную, гости уже разошлись по своим местам. В спальне Максим уже лежал, уставившись в потолок.
— Ты не могла хоть подумать, как ответить помягче? — тихо спросил он, когда она легла рядом.
— Помягче? — Анна не поверила своим ушам. — Он просит сорок тысяч на новую лодку, когда у нас каждый рубль на счету! Какой тут может быть «мягче» ответ?
— Ну, могла бы сказать, что мы подумаем, посмотрим… А не выкладывать сразу это своё «правило».
— Чтобы он потом неделю напоминал и давил? Нет, Максим. Границы должны быть сразу. Иначе их не будет вовсе.
— Границы, границы… — он с раздражением повернулся к стене. — Ты только о границах и думаешь. Они же родные. Мама права — какая же это семья, если мы так…
Он не договорил. Но Анна договорила про себя. «Если мы так себя с ними ведём». Она потушила свет и легла в темноте, глядя в потолок. В ушах стоял гул от сегодняшнего дня — чавканье, крики в торговом центре, громкий телевизор, просьба об огромной сумме денег. И тихий, покорный голос мужа, который просил её «помягче».
Она вспомнила чек из супермаркета у себя в кармане. Эти люди купили себе деликатесов и спрятались, чтобы съесть их без хозяев. А теперь требуют сорок тысяч. И её муж видел в этом лишь проблему её «недостаточно мягкого» ответа.
Чувство одиночества в своей же квартире, в своей же постели, было таким острым, что у неё свело желудок. Она сжалась в комок и закрыла глаза, пытаясь представить, что эта неделя когда-нибудь кончится. Но даже в своих мыслях она не могла увидеть, как они все дружно прощаются и уезжают. Она видела только новые просьбы, новые замечания, новое медленное размывание всего, что она так старательно строила.
Линия фронта окончательно обозначилась на кухне. Это случилось в тот вечер, когда Анна, вернувшись после особенно тяжёлого рабочего дня, застала там Светлану Петровну, Катю и разбросанные повсюду продукты.
Они готовили что-то своё, отдельно. На столе стояли открытые банки с икрой и оливками, лежали ломтики дорогой ветчины. Катя взбивала в блендере соус, брызги которого летели на только что вымытый Анной фартук. В раковине громоздилась гора посуды, которой, судя по всему, пользовались весь день.
Светлана, увидев невестку, улыбнулась своей утомлённо-благодушной улыбкой.
— А, Аня, вернулась. Мы тут решили не ждать твоего ужина, сами приготовили. Ты же устаёшь, мы видим. Иди, отдохни, мы тут сами управляемся.
Анна молча поставила сумку на стул. Её голова раскалывалась от напряжения, а в горле стоял ком. Она посмотрела на мясо, которое с утра вытащила для того самого бефстроганова, которого они требовали. Оно уже подтаяло, и под ним на тарелке образовалась лужица.
— Я приготовлю ужин, как договаривались, — тихо, но твёрдо сказала она, подходя к раковине. — Просто нужно сначала помыть посуду.
— Ой, не заморачивайся, — Катя, не выключая блендер, бросила через плечо. — Сделаем себе бутерброды с икрой, а ты там своё мясо приготовь, если хочешь. Только, знаешь, оно уже второй день лежит, наверное, не первой свежести. Я бы на твоём месте выбросила.
— Мясо я купила сегодня утром, — сквозь зубы процедила Анна, с силой открывая кран. Ледяная вода брызнула ей на руки.
— Не кипятись, — Светлана взяла со стола огурец и начала его чистить, сбривая кожуру толстым слоем прямо в мойку, куда Анна собиралась набрать воду. — Мы же не со зла. Просто у нас, знаешь, желудки деликатные. Не всякое мясо принимают. А своё мы на свой же счёт купили, тебе беспокоиться не о чем.
Анна выключила воду. Она медленно обернулась, держась за край мойки. В ушах отдавался навязчивый гул блендера и собственный учащённый пульс.
— Светлана Петровна, — начала она, и голос её прозвучал странно спокойно. — Я вытащила мясо утром, по вашей же просьбе. Я планировала свой день, чтобы успеть его приготовить. Если бы вы сказали, что будете готовить отдельно, я бы не стала его размораживать. Теперь его либо придётся выбросить, либо срочно готовить. Это не только деньги. Это моё время и мои усилия, которые вы не считаете нужным учитывать.
Кухня затихла. Даже Катя выключила блендер. Светлана медленно положила очищенный огурец на доску и вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки — на том самом месте, где всегда висело полотенце Анны.
— Учитывать? — переспросила она, и её голос потерял всю благодушную мягкость. — Аня, дорогая, да кто ж о таком считает в семье? Мы приехали к своему сыну и брату. Мы не в гостинице. Мы можем себе позволить, что хотим. Или ты нам теперь отчитываться за каждую потраченную копейку заставляешь? Мы тебе чеки показывать должны?
— Речь не о деньгах! — голос Анны дрогнул, сорвавшись на повышенные тона. Она не хотела кричать, но это вырвалось само. — Речь об уважении! О простом уважении к моему труду, к моему времени, к моему дому! Вы живёте здесь, как в проходном дворе! Разбросали вещи, разбили мою кружку, командуете, что готовить, требуете сорок тысяч на лодку! Где границы?
Светлана Петровна выпрямилась во весь свой рост. Её лицо застыло в холодной маске.
— Границы? Ты мне о границах говоришь в доме моего сына? Это он ипотеку платит, это его зарплата основная. А ты что? Ты просто его жена. И как жена, ты должна принимать его семью. А не устраивать истерики из-за какого-то куска мяса.
— Мама, хватит, — раздался с порога голос Максима. Он стоял, бледный, с только что снятой курткой в руках. Видимо, он подошёл к самому разгару.
— Нет, не хватит! — Анна повернулась к мужу, и в её глазах стояли слёзы бессильной ярости. — Ты слышишь? «Жена», «просто жена». Для них я здесь никто. Я — прислуга, которая должна обслуживать вашу семью, молчать и улыбаться. А этот дом, в который мы с тобой вкладывали все силы, для них просто бесплатная гостиница с полным пансионом! Ты это слышишь?
— Аня, успокойся, — Максим сделал шаг вперёд, его лицо было искажено мукой. Он пытался встать между двумя фронтами, но получалось, что он встал рядом с матерью, лицом к жене.
— Не говори ей «успокойся»! — вскрикнула Анна. — Ты всегда говоришь мне «успокойся», «не делай сцену», «они же родные»! А они — твои родные! Они ко мне родными не относятся! Они меня не уважают! И ты этого не видишь! Или видишь, но молчишь, потому что тебе проще, чтобы я терпела?
— Вот видишь, Максим? — Светлана голосом, полным ядовитого торжества, положила руку ему на плечо. — Видишь, как она на тебя кричит? Как на родную мать твою кричит? Это называется неуважение. Это называется — невестка выгнать свекровь хочет. Я так и знала. Я с первого дня чувствовала, что мы тут лишние.
— Вы не лишние, вы — наглые! — выпалила Анна, уже не сдерживаясь. — Вы приехали без приглашения, с чемоданами, на неопределённый срок! Вы диктуете свои правила в моём доме! Вы позволяете себе критиковать каждый мой шаг! Кто вас просил переставлять мои вещи на кухне? Кто разрешил ей надевать мой халат?
Она ткнула пальцем в сторону Кати, которая смотрела на неё с открытым ртом, будто на сумасшедшую.
— Твой халат? — Катя фыркнула. — Да я даже не знала, что он твой. Он просто висел. Ну, извини, недосмотрела.
— Враньё! — холодно сказала Анна. — Ты прекрасно знала. Ты спросила утром, можно ли его надеть, а я сказала «нет», потому что он новый. А ты всё равно надела.
В кухне повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже Светлана на секунду потеряла дар речи. Максим смотрел то на жену, то на мать, и было видно, что он разрывается.
— Мама, — наконец выдавил он. — Может, действительно… вы немного перегибаете палку? Аня устала. Мы все устали.
— Я перегибаю? — Светлана отстранилась от него, как от прокажённого. Её глаза наполнились театральными, обидными слезами. — Мой собственный сын говорит мне, что я перегибаю палку в его доме? Из-за женщины, которая натравливает тебя на свою семью? Ты забыл, кто тебя растил? Кто на трёх работах крутился, чтобы тебя в институт выучить? А теперь я для тебя — «перегибающая»?
— Мам, я не это имел в виду…
— Нет, это именно то, что ты имел в виду! Я всё поняла. Всё. Мы вам мешаем. Мы — наглые, мы — вруны, мы — плохие. Хорошо. Хорошо, Максим.
Она сняла с себя фартук и бросила его на стул. Катя, понимая, что спектакль начался, тоже приняла обиженный вид.
— Мы уедем. Завтра же. Чтобы не быть вам обузой. Чтобы не нарушать ваши «границы». Правда, Игорь? Мы найдём, где переночевать.
Игорь, который всё это время молча наблюдал из дверного проёма, мрачно хмыкнул.
— Да уж, брат, спасибо за приём. Прямо родных обласкали. Особенно твоя супруга.
Они вышли из кухни, демонстративно громко хлопая дверью в гостиную. Анна и Максим остались одни среди разбросанных продуктов и грязной посуды.
Максим опустил голову.
— Ну вот, — тихо сказал он. — Добилась? Теперь они «уедут». И буду я виноват перед матерью на всю жизнь. И перед братом. Ты счастлива?
Анна смотрела на него. Всё напряжение, вся ярость вдруг ушли, оставив после себя пустоту и ледяную, пронизывающую усталость.
— Нет, Максим, — прошептала она. — Я не счастлива. Я несчастна. Потому что мой муж в момент выбора встал не на сторону жены, которую оскорбляют в её же доме, а на сторону тех, кто её оскорбляет. Ты не защитил меня. Ты попросил меня «успокоиться». Как будто я — проблема. Как будто мои чувства — это истерика, которую нужно замять.
Она не стала ждать ответа. Она вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла дверь. Не на ключ, а просто притворила. Но эта тонкая створка из массива сосны, которую они выбирали вместе, казалась теперь крепостной стеной. По одну сторону была она, в одиночестве. По другую — весь мир, включая её мужа.
Она села на край кровати и закрыла лицо руками. Слёз не было. Было только чувство полного, окончательного поражения. Она говорила правду, отстаивала то, что принадлежало ей по праву, а в итоге оказалась виноватой во всём. Её сделали скандалисткой, срывшейся на «бедных родственников».
Из-за двери доносились приглушённые голоса. Светлана что-то говорила повышенным, жалобным шёпотом. Максим что-то отвечал, голос его звучал устало и покорно.
Анна понимала, что спектакль с отъездом — лишь манипуляция. Они никуда не денутся. Они останутся. И с этого момента война перейдёт в новую фазу — тихую, холодную, где она будет объявлена изгоем в собственном доме. А её муж, её союзник, уже перешёл на сторону противника. Не явно, не словами, но своим молчанием, своей просьбой «успокоиться», своим взглядом, полным упрёка.
Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. На кухне оставалось мясо, которое теперь точно придётся выбросить. И чувство, что выброшено, разбито и безнадёжно испорчено что-то гораздо большее, чем просто кусок говядины.
Утро после скандала началось с неестественной, гнетущей тишины. Анна провела ночь на краю кровати, почти не сомкнув глаз. Максим прилёг рядом только под утро, осторожно, стараясь не коснуться её. Между ними лежал невидимый, но ощутимый ледяной барьер.
Когда она вышла на кухню, там царил непривычный порядок. Стол был пуст, раковина сияла чистотой. На плите не стоял чайник. Это молчаливое, демонстративное неучастие в общем утре было страшнее вчерашнего хаоса. Светлана, Игорь и Катя сидели в гостиной, разговаривали вполголоса. При её появлении разговор резко оборвался.
Анна молча включила чайник, достала хлеб. Она чувствовала на себе три пары глаз, изучающих её спину. Никто не предложил помочь. Никто не спросил, как она спала. Это был бойкот. Тихий, бытовой, но оттого не менее болезненный.
Максим вышел из спальни, помятый, с тёмными кругами под глазами. Он неуверенно переступил порог кухни.
— Доброе утро, — хрипло сказал он, больше глядя в пол, чем на неё.
Анна кивнула, не оборачиваясь. Чайник зашумел, заполняя неловкое молчание.
— Мама говорит… они сегодня, возможно, съездят по магазинам сами, — пробормотал Максим, беря с полки свою кружку. — На такси. Чтобы нам не мешать.
— То есть они остаются? — спросила Анна, и её голос прозвучал ровно и бесстрастно, как будто она спрашивала прогноз погоды.
— Аня… Они же вчера расстроились. Им обидно. Но они взрослые люди, они всё поняли. Просто дай им время. Они не уедут вот так, сгоряча. Это же смешно.
— Смешно, — повторила Анна. Она поняла. Спектакль с отъездом закончился. Теперь начинался спектакль примирения, в котором ей отводилась роль виноватой, которая должна загладить свою вину терпением и молчанием.
В течение дня напряжённость не спадала, но сменила форму. Родственники не отдавали приказов, не критиковали открыто. Они стали предельно, подчёркнуто вежливыми и самостоятельными. Игорь сам сходил в магазин за пивом, Катя заказала себе и Светлане пиццу на обед, не спрашивая ни у кого. Они жили параллельной жизнью, словно в квартире-общежитии, лишь механически пересекаясь с хозяевами в пространстве прихожей и ванной.
Эта холодная автономия была хуже активного наступления. Она окончательно разделила квартиру на «их» и «наши» зоны. И в этой войне на истощение Анна чувствовала себя проигрывающей. Её раздражало всё: звук чужого телевизора за стеной, запах их еды, их тихие перешёптывания, обрывавшиеся при её появлении.
Вечером, когда Максим ушёл в аптеку за таблетками от головной боли для матери, Анна решила вынести мусор. Пакет в ведре под раковиной был переполнен. Она завязала его и потащила к выходу. У двери, собираясь надеть обувь, она неосторожно задела пакетом угол тумбочки, где лежали ключи. Пакет порвался.
Мусор рассыпался по светлому паркету прихожей. Пустые банки из-под пива, обёртки от конфет, коробка от пиццы. Среди этого хлама Анна увидела знакомую картонную упаковку. Она наклонилась и подняла её. Это была коробка от дорогих таблеток для улучшения работы сосудов, которые Максим раз в месяц покупал для своего отца, жившего в другом городе. Таблетки были очень дорогими. Пустая блистерная упаковка валялась тут же.
Анна замерла, держа в руках коробку. Этих таблеток в доме быть не должно. Их не покупали. Но она точно помнила: неделю назад Максим заказал через интернет-аптеку сразу две упаковки, чтобы отправить одну отцу, а вторую оставить про запас. Посылка пришла как раз перед приездом родственников. Максим, торопясь на работу, попросил её отложить коробки в шкафчик в прихожей, чтобы не забыть отправить бандероль.
Она медленно подошла к узкому встроенному шкафчику и открыла его. На полке, где должны были лежать две запечатанные коробки, лежала только одна. Вторая исчезла. И её упаковка теперь была здесь, в мусоре.
В ушах зашумело. Эти таблетки стоили почти четыре тысячи рублей за упаковку. И их взяли. Просто взяли, не спросив. Как взяли её халат, как пользовались её посудой, как распоряжались её временем.
Она стояла, сжимая в руке смятый картон, когда за спиной раздались шаги. Из гостиной вышла Катя, с телефоном у уха.
— Да, да, я тебе потом перезвоню, — быстро сказала она в трубку и, увидев Анну с мусором в руках, скривила губы. — Ой, прости, не помешала? У тебя там маленькая авария.
— Катя, — Анна обернулась к ней, и голос её был тихим, но таким напряжённым, что Катя невольно отступила на шаг. — Это откуда? — Она протянула ей пустую коробку из-под таблеток.
Катя на секунду смутилась, её глаза быстро побежали в сторону, но тут же она взяла себя в руки.
— А, это… Светлана Ивановна плохо себя чувствовала после вчерашнего. Давление скакало. Нервы ведь. Мы с Игорем сбегали в аптеку, купили. Помогло, кстати.
— Вы сбегали в аптеку? — Анна не отводила взгляда. — Эти таблетки не продаются в ближайшей аптеке. Их нужно заказывать заранее.
— Ну, может, мы не в той купили… — Катя пожала плечами, стараясь казаться небрежной. — Какая разница? Главное, помогло.
— Разница в том, что эти таблетки лежали в нашем шкафу. Одной упаковки не хватает. Вы взяли их, не спросив.
В дверном проёме гостиной появилась Светлана. Она услышала последнюю фразу.
— Опять проблемы, Анечка? — спросила она устало. — Опять что-то не так?
— Светлана Ивановна взяла таблетки из нашего шкафа, — прямо сказала Анна, поворачиваясь к ней. — Дорогие таблетки, которые мы покупали для вашего бывшего мужа. Вы не считаете нужным спрашивать?
Светлана на мгновение смутилась, но её лицо быстро окаменело.
— Я плохо себя чувствовала. У меня был криз. Я думала, в семье можно попросить помощи, не доводя до истерик. Оказывается, нельзя. Оказывается, у вас каждая таблетка на счету. Сколько они стоят? Я заплачу. Хотя, казалось бы, что такое деньги по сравнению со здоровьем матери твоего мужа?
Это был мастерский ход. Снова виноватой становилась она, Анна, которая «доводит до истерик» и считает копейки, пока у человека давление.
— Речь не о деньгах, — уже почти шёпотом, но с отчаянием сказала Анна. — Речь снова о том, чтобы спросить! Постучаться! Не брать чужое!
— Чужое? — Светлана медленно покачала головой, глядя на неё с нескрываемым презрением. — В доме моего сына для меня ничего чужого быть не может. Я не понимаю этой мелочности. Если бы ты действительно была частью нашей семьи, ты бы сама предложила эти таблетки, увидев, что мне плохо. А не устраивала бы допрос с пристрастием над мусорным ведром.
Она развернулась и ушла в комнату. Катя бросила на Анну победный взгляд и последовала за ней.
Анна осталась одна посреди прихожей, с мусором под ногами и смятой коробкой в руке. Она проиграла и этот раунд. Блестяще. Её попытка указать на вопиющий факт кражи была обращена против неё же. Теперь она — мелочная, бессердечная стерва, которая отказывает больной свекрови в таблетке.
Когда вернулся Максим, она уже убрала мусор и сидела на кухне с пустой чашкой.
— Что случилось? — спросил он, видя её лицо. — Мама опять?
— Твоя мама взяла из шкафа таблетки, которые мы покупали для твоего отца, — монотонно сообщила Анна. — Не спросив. Когда я попыталась сказать, что это недопустимо, мне объяснили, что в доме её сына для неё нет ничего чужого, и что я мелочная дура.
Максим тяжело вздохнул и поставил на стол пакет из аптеки.
— Аня, она плохо себя чувствовала! У неё давление! Что мне было делать, запретить ей выпить таблетку? Ей стало плохо из-за вчерашнего!
— И что, это даёт право лазить по нашим шкафам? Эти таблетки на вес золота! Ты сам знаешь! — в её голосе впервые за день прорвалась обида.
— Знаю! — вдруг крикнул он, ударив кулаком по столу. — Я всё знаю! Знаю, что они не правы! Знаю, что ты измотана! Но что ты хочешь от меня? Чтобы я выгнал свою мать на улицу за то, что она взяла таблетку, когда ей было плохо? Ты слышишь себя?
Он отвернулся, тяжело дыша.
— Я куплю ещё одну упаковку для отца. Забудь. Просто забудь. Ради бога, давай уже перестанем считать, кто что взял и кто что сказал. Я не выдерживаю этой войны.
— А я выдерживаю? — спросила Анна, и слёзы наконец вырвались наружу, тихие, горькие, от бессилия. — Ты думаешь, я выдерживаю? Каждый день — это новое унижение. Новое доказательство, что я здесь никто. И мой муж… мой муж просит меня «забыть». Молчать и терпеть. Потому что ему так проще.
Максим не ответил. Он взял пакет с лекарствами и вышел из кухни, чтобы отнести их матери.
Анна вытерла слёзы тыльной стороной ладони. В кармане её домашних брюк лежал тот самый чек из супермаркета. Она достала его, разгладила на столе. Сырокопчёная колбаса, дорогой сыр, оливки, пиво, конфеты. Они прекрасно себя чувствовали. У них был пикник. А теперь ещё и таблетки за четыре тысячи.
Она медленно разорвала чек на мелкие кусочки и выбросила в своё, новое, ведро. Но чувство, что её обокрали, осталось. Украли не только таблетки. Украли покой, уважение, ощущение дома. И самое страшное — украли у неё союзника. Её муж теперь был по ту сторону баррикады. Он устал от войны. А значит, сдался. И оставил её одну в окопе.
Решающий разговор, о необходимости которого уже несколько дней твердил Максим, состоялся в воскресенье вечером. Он организовал его с видом дипломата, пытающегося предотвратить войну. Предложил всем собраться за столом в гостиной, «чтобы спокойно всё обсудить, как взрослые люди».
Анна чувствовала, чем это закончится, но согласилась. Её силы были на исходе, а надежда на то, что муж наконец займёт чёткую позицию, теплилась где-то глубоко внутри.
Они уселись в гостиной, превратившейся в спальню Игоря и Кати. Диван был разложен, на нём валялись чужие подушки и одеяла. Это сразу создавало ощущение, что они не хозяева, ведущие разговор на своей территории, а сторона, вынужденная вести переговоры на оккупированной земле.
Максим начал, нервно покусывая губу.
— Давайте обсудим, как нам комфортнее прожить оставшиеся дни. Чтобы всем было хорошо. Мы, — он кивнул в сторону Анны, — предлагаем установить какие-то простые правила. Распределить обязанности по дому, определиться с расписанием.
Светлана сидела в кресле, сложив руки на коленях, с лицом скорбной и великодушной мученицы.
— Говори, сынок, мы слушаем. Какие у вас там правила.
Анна сделала глубокий вдох.
— Во-первых, мы бы хотели знать точную дату вашего отъезда, чтобы планировать своё время. Во-вторых, если вы готовите себе отдельно, пожалуйста, убирайте за собой кухню сразу. В-третьих, просим не брать вещи, продукты и лекарства без спроса. Это базовые вещи.
Игорь, развалившись на диване, фыркнул.
— Базовые. То есть нас, родственников, теперь по инструкции принимать будем? Дата отъезда, график дежурств. Прямо как в пионерлагере.
— Это не инструкция, Игорь, — стараясь сохранить спокойствие, сказал Максим. — Это просто договорённости, чтобы избегать недоразумений. Как с таблетками, например.
— Опять эти таблетки! — Катя злобно сверкнула глазами. — Мы же извинились! Маме плохо было! Вы что, совсем без сердца?
— Речь не только о таблетках, — твёрдо продолжила Анна, чувствуя, как подступает знакомая волна гнева. — Речь о постоянном чувстве, что в моём доме я не могу распоряжаться даже своими вещами. Что мои границы не имеют значения.
Светлана медленно подняла на неё взгляд.
— Границы… Ты очень любишь это слово, Анечка. А я вот думаю, что в настоящей семье границ быть не должно. Сердце нараспашку, всё пополам. И беды, и радости. А вы нам предлагаете гостевой режим. Как будто мы не родные люди, а какие-то знакомые, заскочившие на чай.
— Мы не предлагаем гостевой режим, мам, — попытался вставить Максим, но его голос прозвучал слабо.
— А что же? — Светлана голосом, полным укоризны, обратилась к сыну. — Вы с женой решили поставить нас на место? Дать понять, кто здесь хозяин? Хорошо, я поняла. Я здесь лишняя. Я столько лет мечтала, что у моего сына будет свой дом, свой очаг. Приехала — а тут меня учат жить. Учат, как надо правильно себя вести в доме моего же ребёнка.
Она замолчала, сделав паузу для драматического эффекта. На её глазах выступили слёзы.
— Ладно. Будем по вашим правилам. Только скажи, Максим, это ты так хочешь? Это ты чувствуешь, что мать тебе жизнь отравляет своим присутствием?
Все посмотрели на Максима. Он сидел, сгорбившись, и Анна видела, как он буквально сжимается под этим взглядом, полным боли и обвинения.
— Мам, не надо так… Я просто хочу мира. Хочу, чтобы Аня не нервничала, а вы чувствовали себя комфортно.
— А мы и так чувствуем себя комфортно! — вдруг взорвался Игорь, ударив кулаком по своей коленке. — Пока нас не начинают воспитывать! Мы что, детей поставили? Мы взрослые самостоятельные люди! Мы сами решим, когда нам уехать, что нам готовить и как жить! И если уж на то пошло, — он язвительно посмотрел на Анну, — то должен заметить, что гостеприимство хозяев тоже оставляет желать лучшего. Нас кормят какими-то диетическими страшилками, с нами не разговаривают, ходят, как на похоронах. Мы что, должны за это ещё и благодарность выказывать? Правила соблюдать?
— То есть вы приехали без приглашения, живёте у нас, едите нашу еду, портите наши вещи, и мы ещё должны обеспечивать вам развлекательную программу и сиять от счастья? — голос Анны дрогнул от невероятного напряжения. — Я правильно понимаю?
— Аня! — резко сказал Максим. — Прекрати!
— Нет, Максим, я не прекращу! — Она встала, её уже трясло. — Пусть они ответят! Они считают, что мы им что-то должны? Объясните мне, что именно?
Светлана тоже поднялась. Две женщины стояли друг напротив друга через журнальный столик, заваленный чужими чашками.
— Мы считаем, что сын должен быть рад матери! — звонко, с надрывом выкрикнула она. — Что брат должен быть рад брату! А не делить с ними каждый квадратный метр и каждую крошку хлеба! Да, мы приехали без предупреждения. Потому что мы — семья! А в семье не стучатся! В семье приходят, когда хотят увидеться! И их встречают с любовью, а не с перечнем условий! Я тебя не узнаю, Максим! Кем ты стал под каблуком у этой… этой мелочной женщины!
— Мама, это перебор! — Максим вскочил, наконец повысив голос, но было уже поздно. Слова прозвучали.
Анна застыла. Всё, о чём она думала, всё, что чувствовала, вдруг оформилось в одну ледяную и ясную мысль: договориться невозможно. Они живут в другой системе координат. Для них её дом, её чувства, её право на приватность — это абстракции, «мелочность» и «каблук». Любая её попытка защититься будет обращена против неё же и против Максима.
— Я всё поняла, — тихо сказала она. Больше не было ни злости, ни обиды. Только пустота. — Ваша позиция ясна. В этом доме для вас нет хозяев. Есть ваш сын и ваш брат, который всем обязан, и его жена, которая во всём виновата. Договариваться не о чем.
Она посмотрела на Максима. Он стоял, бессильно опустив руки, разрываясь между двумя полюсами этого скандала, и не мог поддержать ни одну сторону окончательно. Его лицо выражало лишь страдание и растерянность.
— Максим, — обратилась к нему Светлана, уже плача. — Ты видишь? Ты видишь, как она со мной разговаривает? Она выгоняет нас. Фактически выгоняет. После таких слов нам тут оставаться просто неприлично.
Это была ловушка. Если они уедут сейчас — виновата Анна, доведшая свекровь до слёз. Если останутся — её моральная победа будет попрана, и жить под одним кровом станет в тысячу раз невыносимее.
Анна больше не могла этого выносить. Она увидела в глазах мужа не поддержку, а немой упрёк: «Зачем ты это сказала? Зачем довела до этого?»
— Делайте как знаете, — прошептала она и вышла из гостиной.
Она прошла в спальню, закрыла дороу и прислонилась к ней спиной. Из-за тонкой перегородки доносились звуки разговора: всхлипывания Светланы, успокаивающий бормочущий голос Максима, возмущённый бас Игоря. Она не различала слов, но тон был красноречивее любых слов. Там шло «замирение». Без её участия. На условиях капитуляции.
Спустя полчаса Максим зашёл в спальню. Он выглядел выжатым.
— Ну что, — безразлично спросила Анна, глядя в окно на темнеющее небо.
— Они остаются, — устало сказал он. — До конца недели, как и планировали изначально. Мама успокоилась. Она говорит, что всё поняла и постарается «не нарушать твоих границ». Доволен?
В его голосе звучала горькая ирония.
— Нет, — честно ответила Анна. — Я не довольна. Потому что ничего не изменилось. Просто теперь они будут ненавидеть меня тихо, а ты будешь считать, что я сорвала твои попытки всех помирить.
— А что ты хотела? — вдруг взорвался он. — Чтобы я выгнал их в ночь? Чтобы я преподнёс тебе на блюдечке их головы? Они неправы, я вижу! Но это моя семья! И да, я попытался помирить всех, потому что жить в атмосфере вечной войны я больше не могу!
— Ты не помирил, Максим. Ты сдал мои позиции. Ты дал им понять, что их поведение, в конечном итоге, сойдёт им с рук. Что достаточно поплакать и назвать меня «мелочной» — и всё вернётся на круги своя. Они остаются не потому, что всё поняли, а потому, что выиграли этот раунд.
Она повернулась к нему. В комнате уже стемнело, и его лицо было видно только в свете фонаря из окна.
— И знаешь, что самое страшное? Я не зла на них. Они — какие есть. Я зла на тебя. Потому что в тот момент, когда нужно было сделать выбор, ты выбрал не меня. Ты выбрал спокойствие. Ты выбрал путь наименьшего сопротивления. И теперь мы с тобой не союзники. Мы — два одиноких человека, которые терпят друг друга и толпу родственников в своей квартире.
Он ничего не ответил. Просто сел на край кровати и опустил голову на руки. Это и был его ответ. Молчаливое признание поражения. Не их — его. Поражения их брака, их общего фронта, их когда-то общей мечты о доме как о крепости.
Анна поняла, что решающий разговор действительно состоялся. Но не тот, который планировался. Это был разговор, который поставил точку в её вере в то, что они с Максимом — одна команда. Стены дома были целы, но фундамент дал глубокую, невидимую трещину.
Утро понедельника принесло с собой тяжелое, липкое ощущение перемирия после поражения. Анна и Максим не разговаривали. Они двигались по квартире, как два привидения, избегая не только взглядов, но и случайных прикосновений. Воздух между ними был густым и непрозрачным, словно его можно было разрезать ножом.
Родственники, почувствовав свою моральную победу, вели себя чуть громче, чуть развязнее. Они больше не косились на Анну исподтишка. Они просто её игнорировали, словно её возмущение было дурным запахом, который теперь можно не замечать. Светлана громко хвалила Катю за помощь по кухне, Игорь обсуждал с Максимом, куда бы им всем вместе съездить вечером, — предложение, от которого Максим тихо, но отказался, сославшись на усталость.
Анна собиралась на работу. У неё в этот день была важная презентация перед клиентами, и она с вечера подготовила вещи. Особенно она думала о новом платье — элегантном, тёмно-синем, купленном специально для таких случаев. Оно стоило почти половину её месячной премии, но сидело безупречно и придавало уверенности. Платье висело в самом дальнем углу шкафа, в чехле.
Пока она завтракала, в спальне побывала Катя. Анна услышала, как скрипнула дверца шкафа, но не придала значения. Катя то и дело искала то зарядку, то якобы «завалявшуюся где-то заколку».
Когда Анна, собравшись, зашла в спальню, чтобы переодеться, её взгляд сразу упал на кровать. На ней, поверх её только что отглаженной блузки, лежало тёмно-синее платье. Оно было скомкано, а на его подоле, у самого низа, красовалось жирное пятно в форме полумесяца, похожее на след от соуса или губной помады.
Анна замерла. Потом медленно подошла, взяла платье за плечики и подняла. Пятно было свежим, липким на ощупь. От платья пахло чужими духами — сладковатыми и тяжёлыми, духами Кати.
В голове что-то щёлкнуло. Все обиды, вся усталость, всё унижение последних дней поднялись комом в горле и перехватили дыхание. Разбитая кружка. Растащенная еда. Украденные таблетки. Грязные следы на паркете. Постоянные упрёки. И это платье — последняя капля, символ всего, что они без спроса взяли, испортили, осквернили.
Она не кричала. Не звала Максима. Она просто развернулась и пошла в гостиную, держа испорченное платье перед собой, как знамя.
В гостиной все были в сборе. Светлана смотрела телевизор, Игорь листал что-то на телефоне, Катя, уже одетая, наносила помаду, глядя в зеркальце. Максим собирал документы на работу.
Шаги Анны заставили их поднять головы.
— Это что? — спросила Анна, и её голос прозвучал странно ровно и тихо, отчего стало даже страшно. Она смотрела на Катю.
Катя обернулась, увидела платье и на секунду её глаза расширились. Но она быстро взяла себя в руки.
— Ой, это твоё платье? Извини, я вчера смотрела, какое у тебя тут есть. Примерила, думала, если подойдёт, попрошу на вечер одолжить. А потом мы с Игорем заказывали лапшу… должно быть, нечаянно капнула. Ничего страшного, отстирается.
— Отстирается, — повторила Анна. Она перевела взгляд на пятно, потом снова на Катю. — Это платье из чистой шерсти. Его нельзя стирать. Его можно только отдавать в химическую чистку. И пятно от жира уже, скорее всего, не выведется. Ты не просто примерила. Ты его надела, в нём ела и даже не потрудилась повесить обратно. Ты скомкала его и бросила.
— Ну, извинилась же я! — Катя начала злиться, её щёки покраснели. — Чего ты раздуваешь? Платье как платье. Купишь новое.
— Это было новое, — сказала Анна. — И покупала я его на свои деньги. Для важного события. Которое у меня сегодня. И теперь мне нечего надеть.
— Аня, — осторожно начал Максим, откладывая папку. — Давай не будем…
— Молчи, Максим, — перебила она его, не глядя. Её глаза не отрывались от Кати. — Ты видишь это? Ты понимаешь, что это значит? Это не нечаянность. Это — наглость. Чистейшей воды наглость. Ты зашла в мою спальню, открыла мой шкаф, сняла с вешалки мою новую вещь, надела её, испачкала, скомкала и бросила. И говоришь «извини». Как будто сломала нечаянно чужой карандаш. Где, в какой вселенной это считается нормальным?
Светлана встала с кресла, её лицо застыло в маске недовольства.
— Опять сцена, Анечка? Из-за тряпки? Катя извинилась. Что ты ещё хочешь? Чтобы она на колени встала?
— Я хочу, чтобы вы все наконец поняли, — Анна повернулась к ней, и её тихий голос начал набирать силу, — что это — мой дом. Мои вещи. Моя жизнь. Вы здесь не хозяева. Вы — непрошеные гости, которые ведут себя как варвары. Вы разбили мою любимую кружку. Сожрали мои продукты, которые я покупала для ужина. Украли дорогие лекарства. Каждый день вы что-то ломаете, пачкаете, берёте без спроса. И каждый раз вы находите оправдание. «Нечаянно». «Само упало». «Мы же родные». Я устала. Я сыта по горло вашим нахальством, вашим враньём и вашим вечным чувством, что вам всё должны!
Она выдохнула. В комнате стояла абсолютная тишина. Даже телевизор казался выключенным. Игорь медленно поднялся с дивана.
— Ты это кому сейчас сказала? — прорычал он, делая шаг вперёд. — Ты понимаешь, с кем разговариваешь?
— Понимаю. С наглыми, бессовестными людьми, которые не уважают никого, кроме себя.
— Аня, прекрати! — закричал Максим, но было поздно.
Светлана ахнула, как будто её ударили. Её лицо исказилось гримасой настоящей, неподдельной ярости.
— Как ты смеешь! — завопила она, трясясь. — Ты, жалкая выскочка, смеешь оскорблять нас в доме моего сына? Мы — его семья! Его кровь! А ты кто? Ты никто! Ты временная женщина в его жизни, которая нашептала ему всякие глупости! Ты разрушаешь нашу семью!
— Ваша «семья» разрушает мой дом и мой брак каждый день! — парировала Анна, её уже трясло от адреналина, но она не отступала. — И мой муж слишком слаб, чтобы вас остановить! Он боится вас! И вы этим пользуетесь! Вы отравляете всё, к чему прикасаетесь!
— Всё! Хватит! — Светлана, вся багровая, повернулась к Максиму и пронзительно закричала, ткнув в его сторону пальцем: — Максим! Ты слышишь, что она говорит о твоей матери? О твоей семье? Выгони её отсюда! Сейчас же! Это твоя квартира! Прикажи ей убираться вон, чтобы мы не слышали больше её гадостей!
Все замерли. Игорь сжал кулаки. Катя замерла с открытым ртом. Светлана, тяжело дыша, смотрела на сына, ожидая приказа.
Максим стоял, белый как полотно. Он смотрел то на искажённое злобой лицо матери, то на исстрадавшееся, полное отчаяния и гнева лицо жены. В его глазах бушевала буря. Вся его жизнь, всё его воспитание, весь груз «семейного долга» требовали подчиниться. Но что-то другое, глубоко внутри, смотрело на женщину, которую он любил, которая стояла одна против всех, защищая то, что они строили вдвоём.
Прошла вечность. Он не сказал ни слова.
Анна увидела эту борьбу. И увидела в его молчании то, чего ждала, может быть, всё это время. Он не встал на её сторону открыто. Но он и не предал её окончательно. Он застрял в бездействии, и в данной ситуации это был единственно возможный для него выбор.
Это молчание было её ответом. Её разрешением.
Она повернулась к Светлане, к Игорю, к Кате. Её голос, когда она заговорила, был низким, хриплым, но абсолютно чётким. В нём не осталось ни капли сомнения.
— Всё. Вы всё сказали. И я всё сказала. Больше разговаривать не о чем.
Она сделала паузу, чтобы убедиться, что каждое слово будет услышано и понято.
— Собирайте вещи. И уезжайте из нашего дома. Сейчас же.
Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Даже Светлана онемела, не в силах найти ответ. Катя ахнула. Игорь остолбенел, его агрессия сменилась непониманием.
Анна не ждала реакции. Она повернулась, взяла своё испорченное платье и пошла в спальню. У неё сегодня была важная презентация. Нужно было срочно придумать, что надеть.
Слова Анны повисли в воздухе, как нож, занесённый для удара. Наступила тишина, настолько полная, что в ушах звенело. Даже Светлана Петровна, казалось, на секунду потеряла дар речи от такой неслыханной наглости — её, мать семейства, выгоняют.
Первым опомнился Игорь. Его лицо побагровело.
— Ты что, совсем офигела? — прорычал он, делая угрожающий шаг вперёду. — Кто ты такая, чтобы нас выгонять? Максим! Ты слышишь это? Твоя жена выставляет на улицу твою мать! А ты стоишь и молчишь!
Все взгляды устремились на Максима. Он всё ещё стоял на том же месте, бледный, с трясущимися руками. Но когда он поднял глаза, в них уже не было прежней растерянности. Была усталость, глубокая, костная усталость, и какое-то новое, твёрдое понимание. Он посмотрел на мать, на брата, на Катю, и, наконец, на Анну, которая уже не смотрела на них, а отвернулась к окну, будто наблюдая за чем-то очень важным на улице.
— Я слышу, — тихо, но чётко сказал Максим. Его голос был хриплым, но не дрожал. — И Аня права. Собирайтесь.
Эти три слова прозвучали как приговор.
Светлана ахнула, будто её хлестнули по лицу.
— Что?! Максим! Опомнись! Это твоя мать тебе говорит! Ты выбираешь её? Эту… эту истеричку? Она тебе всю семью развалит!
— Она уже развалила, мама, — глухо ответил Максим. Он не кричал. Он говорил с безнадёжной усталостью человека, дошедшего до предела. — Не она. Мы. Вы. Каждый день, который вы здесь, вы разваливали мой брак и мой дом. Я пытался угодить всем. Молчал. Просил Аню терпеть. А нужно было просто сказать «нет» с самого начала. Да, я выбираю её. Это наш с ней дом. И я прошу вас уехать.
Катя фыркнула, но в её фырканье уже слышалась паника.
— Да пошёл ты, братец! Думаешь, мы без вас пропадём? Поедем в отель! В шикарный! За ваш счёт, кстати!
— Ни за чей счёт, — спокойно сказала Анна, не оборачиваясь. — У вас есть свои деньги. Вы тратили их на икру и пиццу. Хватит и на отель.
— Аня, ну что ты как… — начала Светлана, пытаясь вернуть себе роль оскорблённой, но великодушной матери, но её голос дрогнул.
— Светлана Петровна, — Анна медленно повернулась к ней. На её лице не было ни злости, ни торжества. Только пустота и решимость. — Всё уже сказано. Пожалуйста, начинайте собираться. Чемоданы у вас уже стоят в прихожей.
Она не стала ждать дальнейших сцен. Она прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Из-за двери доносились звуки начинающегося хаоса. Громкие, возмущённые голоса Светланы и Игоря, плаксивые вскрики Кати, короткие, отрывистые фразы Максима: «Нет», «Решение окончательное», «Не трогайте это, это не ваше».
Потом послышались звуки яростной упаковки. Хлопали дверцы шкафов, с грохотом падало что-то тяжёлое, звенела посуда, которую они, видимо, в спешке сталкивали в раковину. Анна сжала кулаки. Ей было всё равно. Пусть ломают. Потом отскребут, отмоют, отремонтируют. Главное — они уйдут.
Прошло около сорока минут. Шум за дверью постепенно стихал, переходя в угрюмое бормотание. Наконец, раздался решительный стук.
— Аня. Они собрались, — сказал голос Максима.
Она вышла. Картина в прихожей и гостиной была удручающей. Везде валялись следы спешки: сдвинутая с места мебель, смятая одежда, торчащая из полузакрытого чемодана, крошки и какой-то мусор на полу. Светлана, Игорь и Катя стояли в пальто, с лицами, выражающими смесь ярости, обиды и растерянности. Их величие испарилось, осталась лишь злоба мелких, пойманных с поличным людей.
— Ну что, довольна? — шипела Светлана, не глядя на Анну. — Выгнала родню. Настоящая хозяйка. Царица. Только помни, Анечка, — она подняла на неё влажный, полный ненависти взгляд, — что посеешь, то и пожнёшь. Вы ещё пожалеете об этом дне. Обои, может, и дорогие, а стены от этого не теплее. Одинокими будете. Гордыми да одинокими.
— Мы справимся, — сухо ответила Анна. — Ваши чемоданы ждут у двери.
Игорь, проходя мимо Максима, толкнул его плечом.
— Молодец, брат. Подвиг совершил. Родную мать на улицу выставил. Я тебе этого не забуду.
Максим не ответил. Он молча открыл входную дверь.
Они выкатили чемоданы в коридор. Катя, на прощанье, демонстративно швырнула на пол в прихожей ключ от квартиры, который ей давали на время. Он звякнул, отскочив под тумбочку.
— На, подавись своим уютом! — бросила она и выскочила за дверь.
Светлана на пороге обернулась в последний раз. Она смотрела не на Анну, а на сына. В её взгляде не было уже ни слез, ни обиды. Только холодное, ледяное разочарование и отчуждение.
— Прощай, Максим. Теперь у тебя нет матери.
Она вышла. Дверь захлопнулась.
Тишина, которая воцарилась после этого, была оглушительной. Не просто отсутствие звуков. Это была плотная, почти осязаемая субстанция, заполнившая собой каждый сантиметр пространства, вытеснившая шум, гам, чужие голоса и запахи. Анна стояла, слушая эту тишину. Она звенела в ушах, пульсировала в висках.
Максим неподвижно смотрел на закрытую дверь. Его плечи были ссутулены, как под невидимым грузом.
Анна медленно обошла квартиру. Гостиная, превращённая в спальню, с разобранным диваном и смятыми простынями. Кухня с горой немытой, оставленной ими посуды и открытыми банками. Гостевая комната, где на кровати осталась забытая Светланой кофта. Везде — следы вторжения, хаоса, пренебрежения.
Она вернулась в прихожую. Максим всё ещё стоял там.
— Они уехали, — сказала она, не знала, зачем.
— Уехали, — эхом откликнулся он.
Она подошла к подоконнику в гостиной и села на него, глядя на вечерний город. За спиной слышалось, как Максим начал передвигать диван на место, ставить сдвинутые стулья. Механические, бессмысленные действия.
Через некоторое время он принёс две стеклянные банки с домашним компотом, которые они закатывали вместе прошлой осенью. Он открыл одну, налил в простые стаканы воду, а потом поставил банку с компотом между ними на журнальный столик. Они сидели в полумраке неубранной комнаты, среди хаоса, и пили воду. Никто не мог сделать первый глоток компота. Это было бы слишком похоже на празднование. А праздновать было нечего. Была только тишина после битвы.
— Я сегодня опоздаю на работу, — наконец сказала Анна. Её голос прозвучал непривычно громко в тишине. — Нужно прибраться. И найти, что надеть.
— Да, — кивнул Максим. Он смотрел в свой стакан. — Аня… я…
— Не надо, — тихо перебила она. — Ничего не надо говорить сейчас. Ни «прости», ни объяснений. Просто… давай сначала приберёмся. Потом… посмотрим.
Она встала и взяла в руки брошенную Катей ключ-брелок. Потом подошла к пылесосу. Максим, помолчав, направился мыть гору посуды на кухне.
Они убирались молча, несколько часов. Стирали белье, мыли полы, раскладывали вещи по местам, выбрасывали забытые мелочи. Каждый сантиметр очищенного пространства возвращал ощущение дома. Но вместе с пылью и грязью они стирали и последнюю неделю своей жизни. Что останется после этой уборки — пока не знал никто.
Когда основное было сделано и в квартире пахло чистотой и моющим средством, стемнело окончательно. Они оказались на кухне, на тех же самых стульях, где неделю назад пили утренний кофе перед вторжением.
— Всё только начинается, — вдруг, совсем тихо, сказала Анна. Она говорила не о беспорядке.
Максим посмотрел на неё. В его глазах была усталость, боль, но уже не прежняя растерянность.
— Да, — согласился он. — Только начинается.
Он протянул руку через стол. Не для того, чтобы взять её руку, а просто положил свою ладонь рядом, на столешницу, в зоне досягаемости.
Анна смотрела на эту руку. Руку человека, который в самый последний, критический момент всё-таки не предал её. Который заплатил за этот выбор разрывом с семьёй. Который теперь был так же одинок и ранен, как и она.
Она медленно опустила свою руку и накрыла его ладонь своей. Пальцы не сплелись. Они просто лежали один на другом, тяжёлые, холодные, но уже не чужие.
За окном горели огни большого города, в котором у них был теперь только этот островок — тихий, опустошённый скандалом, но их. Они сидели так очень долго, не в силах говорить, слушая возвращающуюся, наконец-то свою, тишину. Дорогую, горькую и выстраданную тишину своего дома.