Мать швырнула половник .
— Всё, Лёха! Хватит! Сколько можно эту дрянь жрать?!
Алексей даже не поднял головы от телефона. Сидел, развалившись на табурете, одной рукой листал ленту, другой тянулся к тарелке с пельменями из пакета.
— Ма, ты чего завелась? Нормально же.
— Нормально?! — голос матери взмыл вверх. — Ты третий день подряд эту заморозку лопаешь! У меня руки есть, мозги есть, а ты — на!
Она выхватила у него из рук тарелку и опрокинула содержимое в мусорное ведро. Пельмени шлёпнулись с влажным звуком.
— Мам, ты офигела?! Я голодный!
— Вот и отлично! Значит, будешь есть то, что я приготовлю. Сегодня делаю хинкали. Настоящие. Как бабушка учила.
Алексей застонал и откинулся на спинку стула.
— Опять эти твои хинкали... Мам, ну сколько можно? Я устал, работал весь день, хочу просто поесть и лечь.
— Работал! — мать фыркнула и начала доставать из холодильника мясо. — В офисе на стуле просидел, в компьютер уставился. Это не работа, это курорт! А я вот с шести утра на ногах, в магазин сбегала, бельё постирала, полы помыла. И ещё силы нашла тебе нормальную еду сделать!
— Не просил я.
Мать замерла. Повернулась к нему медленно, и Алексей понял — сейчас будет.
— Не просил? А кто тогда просил, когда в больнице лежал с гастритом? Кто ныл, что магазинная еда желудок убивает? Кто обещал, что больше никогда не будет эту химию есть?
— Ну мам, это было два года назад...
— Два года! Только два! А ты уже забыл, как тебе плохо было? Как меня среди ночи звонил, что скрутило?
Алексей встал, потянулся к холодильнику. Мать преградила дорогу, уперев руки в бока.
— Никаких тебе бутербродов. Жди хинкали.
— Сколько ждать-то?
— Часа три.
— Три часа?! Мам, я умру с голоду!
— Не умрёшь. Яблоко съешь. Полезно.
Она кивнула на вазу с фруктами. Алексей скривился, но яблоко взял. Откусил со злостью, хрустко.
— И помогать будешь, — добавила мать, доставая большую миску.
— Что?!
— Тесто месить. Руки разомнёшь, может, поймёшь, как это — еду с душой делать.
Алексей жевал яблоко и смотрел на мать так, будто она объявила о конце света.
— Я не умею тесто месить.
— Научишься. Я тоже не сразу научилась.
Мать высыпала муку горкой на стол, сделала в центре ямку. Разбила туда яйцо, плеснула воды.
— Давай, начинай. Вот так, по кругу.
Алексей нехотя подошёл, сунул руки в липкую массу. Тесто прилипало к пальцам, расползалось.
— Фу, гадость какая.
— Не гадость, а основа! Без хорошего теста хинкали не получатся. Месить надо минут двадцать, чтобы эластичное стало.
— Двадцать минут?! Ты издеваешься?
— Не нравится — иди пельмени из мусорки доставай.
Он замолчал, продолжил месить. Мать наблюдала, поправляла движения его рук.
— Вот так, чувствуешь? Оно начинает слушаться.
Действительно, тесто постепенно становилось послушнее, перестало липнуть. Алексей месил молча, погружаясь в однообразный ритм. Мать тем временем занялась фаршем — крутила мясорубку, лук резала.
— Мам, а почему ты так бесишься из-за этих пельменей?
Она не ответила сразу. Резала лук мелко, методично.
— Потому что это не просто еда, Лёша. Это память. Твоя бабушка каждое воскресенье хинкали делала. Для всей семьи. Собирались, разговаривали, смеялись. А ты... ты даже не помнишь вкуса настоящей домашней еды.
— Помню я.
— Нет. Не помнишь. Иначе бы не питался этим месивом из пакетов.
Алексей стиснул зубы, но продолжал месить.
Тесто отлежалось под полотенцем. Мать раскатала его тонко, вырезала кружочки стаканом.
— Теперь лепить будем. Смотри внимательно.
Она положила фарш в центр кружка, начала защипывать края особым образом — складочка за складочкой, по кругу. Получился аккуратный мешочек.
— Попробуй.
Алексей взял кружок, накидал фарша. Попытался защипнуть — тесто порвалось, фарш вывалился.
— Блин!
— Много фарша положил. И защипывать надо аккуратнее. Ещё раз.
Он попробовал снова. И снова. К пятой попытке у него начало получаться, хоть и криво.
— Нормально, — оценила мать. — Для первого раза сойдёт.
Они лепили молча. Алексей неожиданно втянулся — было что-то медитативное в этом процессе. Складочка, складочка, защип.
— Мам, а бабушка... она тебя тоже учила?
— Учила. Мне было лет четырнадцать. Я тогда тоже психовала, говорила, что это старомодно, что никто уже так не делает. А она мне сказала: научишься делать хинкали — всегда сможешь семью накормить. И не просто накормить, а душу вложить.
— Душу... — Алексей усмехнулся. — Звучит пафосно.
— Пафосно? А ты вспомни, как Машка от тебя ушла.
Он вздрогнул, уронил недолепленный хинкаль.
— При чём тут Машка?
— При том, что она говорила: ты даже яичницу пожарить не можешь. Всё доставка да полуфабрикаты. Какая с тобой семья?
— Мам, это было не из-за еды...
— Конечно не из-за еды! Из-за того, что ты не хотел стараться. Не хотел вкладываться. В отношения, в быт, в жизнь.
Алексей молчал. Лепил хинкали, не глядя на мать.
— Еда — это тоже отношения, Лёш. Когда ты готовишь для кого-то, ты проявляешь заботу. А когда разогреваешь полуфабрикат — ты просто утоляешь голод. Чувствуешь разницу?
— Чувствую, — буркнул он.
Мать положила руку ему на плечо.
— Я не хочу, чтобы ты прожил жизнь, не умея заботиться. Ни о себе, ни о других.
Он кивнул, не поднимая глаз.
Вода в кастрюле закипела. Мать начала опускать хинкали по одному, осторожно.
— Главное — не переварить. Минут десять, не больше.
Алексей стоял рядом, смотрел, как хинкали всплывают, кружатся в бурлящей воде.
— Мам, а если я не научусь? Ну, готовить нормально?
— Научишься. Было бы желание.
— А если нет желания?
Мать выключила плиту, повернулась к нему.
— Тогда так и будешь жить — один, с доставкой, без семьи. Потому что семья — это не только любовь и романтика. Это быт, забота, ежедневный труд. А ты от труда бежишь.
— Не бегу я...
— Бежишь! — она ткнула его пальцем в грудь. — От всего бежишь! От отношений, от ответственности, от взросления! Тебе тридцать лет, Алёша! Тридцать! А ты всё как студент живёшь — съёмная квартира, полуфабрикаты, никаких планов на будущее!
— У меня есть планы!
— Какие?! Накопить на машину? Это не план, это мечта ленивого человека!
Алексей сжал кулаки. Хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Потому что мать была права. Он и сам это знал.
— Я просто... не знаю, как по-другому.
Мать вздохнула, обняла его.
— Вот поэтому я и учу тебя хинкали делать. Это маленький шаг. Но шаг. Научишься готовить — научишься заботиться. Научишься заботиться — сможешь построить семью.
Она разложила хинкали по тарелкам, посыпала свежей зеленью, добавила сметану.
— Ешь. Попробуй то, что сам сделал.
Алексей взял вилку, проколол хинкаль. Из него брызнул горячий бульон. Он осторожно откусил кусочек — тесто нежное, фарш сочный, приправы в самый раз.
— Вкусно, — признался он тихо.
— Вкусно, — согласилась мать. — Потому что с душой делали.
Они ели молча. Алексей жевал медленно, смакуя каждый кусочек. В голове крутились мысли — о Машке, о жизни, о том, что он действительно застрял в подростковом возрасте. О том, что пора что-то менять.
— Мам, а ты меня ещё научишь? Чему-нибудь ещё?
Мать улыбнулась, вытирая слёзы — то ли от лука, то ли от радости.
— Научу, сынок. Всему научу.
Через неделю Алексей пришёл к матери снова. С пакетом продуктов.
— Мам, давай сегодня я сам сделаю. От начала до конца.
Мать удивилась, но кивнула. Наблюдала, как он месит тесто — уже увереннее, без лишних движений. Как лепит хинкали — пусть кривовато, но старательно.
— Это для кого стараешься? — спросила она хитро.
— Для тебя. И для себя. Хочу научиться.
Но по его лицу она поняла — там есть кто-то ещё. Какая-то девушка, наверное. Новая надежда.
— Главное — не спеши. Хорошая еда любит терпение.
— Знаю, мам.
Он действительно знал. Потому что понял наконец — еда, любовь, семья, жизнь — всё это требует терпения, заботы, вложения души. Нельзя просто разогреть полуфабрикат и думать, что насытился. Настоящее всегда требует труда.
Хинкали получились почти идеальными. Мать попробовала, кивнула с одобрением.
— Молодец, Лёша. Бабушка бы гордилась.
Он улыбнулся — впервые за долгое время искренне.
— Я тоже горжусь. Собой.
Мать обняла его крепко.
— Вот и правильно. Теперь ты готов жить по-настоящему.
Они доели хинкали, разговаривая о планах, о будущем. Алексей больше не бежал от взросления. Он шёл ему навстречу — пусть медленно, пусть неуверенно, но шёл. И это было главное.