— Гражданка, вы чё? Это ж седьмой вагон, а у вас билет в девятый!
Галя стояла в тамбуре, упёршись рукой в дверной косяк, и смотрела на женщину с тремя сумками так, будто та пыталась вынести из вагона всё постельное бельё разом.
— Девушка, ну пустите хоть на одну ночь, — женщина явно была не из робких, голос поставлен, глаза не бегают. — Там такой мужик сидит, водкой несёт за километр, я не могу.
— А мне-то что? Я тут не гостиница для бомжей.
— Да какая я бомж! — женщина выпрямилась, сумки грохнулись на пол. — У меня билет есть, деньги заплачены!
— Ну и езжай в девятый, раз заплачены, — Галя развернулась к своему купе, но женщина схватила её за рукав.
— Послушайте, я доплачу. Сколько надо?
Вот тут Галя остановилась. Медленно обернулась. Посмотрела на руку на своём рукаве, потом в лицо женщине.
— Уберите лапы. Быстро.
— Простите, я не хотела...
— Семьсот рублей, — Галя говорила тихо, но каждое слово звучало как удар молотка. — И чтоб духу твоего в девятом не было. Одна попытка вернуться — и поедешь в тамбуре до самой Москвы, поняла?
Женщина полезла в сумку, достала мятые купюры. Галя пересчитала, не глядя, сунула в карман форменной жилетки.
— Третье купе, верхняя. И чтоб ни звука.
Когда женщина уволокла свои сумки, Галя прикрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни станции, поезд набирал скорость, уходя в ночь. Двадцать два года на этой работе. Двадцать два года одно и то же: билеты, чай, скандалы, постельное бельё, пьяные, скандалистки, воры.
— Галь, а Галь! — из купе номер пять высунулась круглая физиономия Петровича. — Ты чё такая злая? Давай чайку попьём, я коньячку захватил.
— Иди ты, Петрович.
— Да ладно тебе! Вот характер у бабы, мама дорогая...
Галя дёрнула дверь купе так, что стекло задребезжало. Села на нижнюю полку, стянула туфли. Ноги гудели после восьмичасовой смены, но главное — в голове гудело. Семьсот рублей. Легко взяла. Даже не подумала. А ведь когда-то...
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло?
— Галина Викторовна? Это Центральная больница. Ваша мама поступила к нам сегодня вечером, инсульт...
Галя разжала пальцы. Телефон упал на пол.
— Повторите, — Галя подняла трубку, руки тряслись. — Я не расслышала.
— Ваша мама, Виктория Петровна Комарова, поступила в реанимацию два часа назад. Состояние тяжёлое, но стабильное. Вы сможете приехать?
— Я... я в поезде. Москва—Самара. Только выехали из Рязани.
— Понятно. Тогда позвоните завтра утром, ладно? Спросите доктора Мельникова.
Галя положила телефон на столик. Посмотрела на часы. Двадцать три ноль-ноль. До Москвы обратно — восемь часов минимум. Если сейчас сойти... Но как? Начальник вагона убьёт. Депо вообще уволит на фиг. А мама...
Она встала, подошла к окну. Поезд шёл через лес, темнота сплошная, только огоньки редких деревень мелькали вдалеке. Мама. Которая три года не звонила. Которая сказала тогда: «Выбирай — или я, или эта твоя дорога».
— Галь, ты чё, спишь уже? — в дверь постучал Петрович. — Открой, серьёзный разговор!
— Отвали!
— Да там пассажирка одна... короче, иди сама посмотри, а то я не понял вообще ничего.
Галя натянула туфли, распахнула дверь. Петрович стоял красный, в руке стакан с чем-то янтарным.
— Какая пассажирка?
— Та, что в третьем купе. Говорит, у неё документы пропали. Паспорт, деньги, карты — всё. Рыдает, как потерпевшая. А я ж видел, как ты её селила...
— И что ты хочешь сказать?
Петрович отхлебнул из стакана, поморщился.
— Ничего не хочу. Просто предупреждаю — если менты приедут на следующей станции, вопросы будут. К тебе в первую очередь.
Галя толкнула дверь третьего купе. Женщина сидела на нижней полке, лицо в ладонях, плечи ходили ходуном.
— Ну что случилось-то?
— Украли, — женщина подняла заплаканные глаза. — Всё украли. Я сумку в туалет взяла, вышла на минуту покурить, вернулась — замок сорван, всё вытряхнуто. Паспорт, тридцать тысяч, карты...
— Сорван? Покажи сумку.
Женщина протянула дорожную сумку. Замок действительно был вскрыт, молния разошлась. Галя покрутила в руках, присмотрелась.
— Это не вскрывали. Это сама развалилась, китайское барахло.
— Да какая разница! Деньги-то где?
— А я откуда знаю? Может, вообще не было никаких денег.
Женщина вскочила.
— Вы что, меня воровкой считаете?! Я честно деньги везу, дочке на операцию! У неё порок сердца, нам в Москве квоту дали!
Галя почувствовала, как внутри что-то сжалось. Дочка. Операция.
— Сколько лет дочке?
— Восемь. Маша её зовут. Господи, что я теперь скажу ей? Как без денег...
— Заявление писать будешь?
— А толку? Вы же сами знаете, до Москвы кто угодно мог зайти.
Галя села рядом. Достала из кармана те самые семьсот рублей, которые взяла час назад.
— На, хоть это возьми. На такси от вокзала хватит.
— Зачем вы...
— Бери, говорю! — Галя сунула купюры женщине в руку и быстро вышла.
В коридоре стоял Петрович, опирался на стену.
— Благородно, — протянул он. — Только вот я видел, как ты эти деньги у неё же и взяла. За подселение.
— Заткнись.
— Не заткнусь. Галь, ты меня-то не обманывай. Я двадцать лет в соседнем вагоне работаю, всё про тебя знаю. И про мать твою знаю.
Галя развернулась к нему, в глазах полыхнуло.
— Что ты знаешь про мою мать?!
— Знаю, что она тебя когда-то отсюда забрать хотела. Чтоб ты нормальной жизнью зажила, а не по рельсам мотались. А ты выбрала вагон.
— Ты всё знаешь, да? Умный очень?
— Не умный. Просто глаза есть.
Галя зашла в своё купе, захлопнула дверь. Села, обхватила голову руками. Петрович прав. Мать хотела забрать её тогда, двенадцать лет назад. Предложила работу в своей бухгалтерии, квартиру помогла бы снять, всё обещала. А Галя сказала: нет, я здесь нужна, у меня стаж, премии, путёвки...
Вранье. Просто боялась. Боялась жить по-другому.
Телефон снова завибрировал. Мельников.
— Галина Викторовна? Ваша мама пришла в сознание. Просит вас. Говорит, очень важно, срочно.
— Я... я не могу сейчас. Я далеко.
— Она сказала передать: прости меня за всё. И ещё про какой-то седьмой вагон говорила, бредит, наверное...
Галя медленно опустила телефон. Мама помнит. Седьмой вагон. Тот самый разговор двенадцать лет назад, когда они стояли на перроне, и мама кричала: твой седьмой вагон сожрёт тебя, Галка, ты там людей перестанешь видеть, озлобишься, одна останешься!
А Галя ответила тогда: лучше одной в вагоне, чем с тобой в твоей бухгалтерии.
И не звонила три года.
В дверь резко постучали. Не Петрович — стук требовательный, властный.
— Открывайте, полиция!
Галя распахнула дверь. Два сотрудника, форма, лица строгие.
— Вы проводник Комарова?
— Да.
— К вам поступило заявление от гражданки Светловой о краже личных вещей и денег. Покажите документы на всех пассажиров вагона.
Галя достала журнал регистрации, протянула. Старший полицейский полистал, нахмурился.
— Светлова зарегистрирована в девятом вагоне, но находится в третьем купе седьмого. Объясните.
— Подселила. За доплату.
— Какую доплату? Где документы?
— Никаких документов. Семьсот рублей взяла наличными.
Полицейский посмотрел на напарника, потом на Галю.
— Вы понимаете, что это нарушение? Мы можем составить протокол, передать вашему руководству. Плюс теперь вы — главная подозреваемая в краже. Имели доступ к купе, знали про деньги...
— Я не крала, — Галя говорила спокойно, почти безразлично. — Проверяйте, что хотите.
— А мы и проверим. Пройдёмте в купе, сейчас личный досмотр проведём.
Галя шагнула в коридор. В этот момент из третьего купе вышла Светлова, в руках держала смятую сумку.
— Подождите! Я нашла! Деньги нашли! Они упали за батарею, когда я вещи разбирала! Всё на месте!
Полицейский остановился.
— То есть как нашли? Вы же заявление написали!
— Я ошиблась, простите! Я в панике была, не досмотрела... Всё, правда, всё нашлось!
Старший махнул рукой.
— Документы оформлять не будем, но, Комарова, предупреждаю официально — ещё один такой финт, и вылетите с работы. Поняли?
Галя кивнула.
Когда полицейские ушли, Светлова подошла к Гале. Протянула семьсот рублей.
— Возьмите обратно. Я не могу.
— Оставь себе.
— Нет, вы не понимаете, — женщина заговорила быстро, сбивчиво. — Я специально всё это устроила. Деньги были при мне всегда. Я хотела... хотела вас подставить. За то, что вы так грубо со мной. А потом услышала, как вы с тем мужиком разговаривали про маму. И мне стало стыдно.
Галя смотрела на неё и молчала.
— У меня правда дочка больная. И деньги правда на операцию. Но я повела себя как последняя дрянь. Простите.
— Проехали, — Галя взяла купюры, сунула обратно в карман. — Иди спать.
Когда Светлова ушла, Галя достала телефон. Набрала номер начальника депо.
— Алло, Иван Петрович? Комарова беспокоит. Мне нужен срочный отгул. Семейные обстоятельства. Да, понимаю, что смена. Найдите замену. Я на следующей станции сойду.
Положила трубку. Посмотрела в окно — огни станции уже показались вдали. Поезд замедлялся.
Петрович стоял в дверях.
— Правильно делаешь, Галь.
— Отстань.
— Не отстану. Передай матери — пусть выздоравливает. И знаешь что? Седьмой вагон никуда не денется. А мать — она одна.
Галя собрала вещи в сумку. Надела куртку. Поезд остановился. Она вышла на перрон, холодный ночной воздух ударил в лицо. Развернулась, посмотрела на вагон — седьмой, её вагон, двадцать два года жизни.
— До свидания, — сказала она тихо.
И пошла к кассам покупать билет обратно в Москву.