Особняк вдовы Покровской стоял на холме, возвышаясь над элитным поселком, как старый, угрюмый дот. Местные называли его «Мавзолеем». И дело было не только в мраморе и колоннах, а в той могильной тишине, которая окутывала дом. Здесь даже птицы, казалось, пели вполголоса, боясь потревожить хозяйку.
Элеонора Генриховна Покровская не выходила из своей спальни уже неделю. В доме пахло корвалолом, дорогим парфюмом и страхом. Прислуга передвигалась тенями.
В гостиной, протирая пыль с антикварной вазы, замерла молоденькая горничная Аня. Она была новенькой, работала всего полгода и, казалось, боялась собственной тени. Худая, бледная до синевы, с вечно опущенными глазами.
— Осторожнее, растяпа, — прошипел над ухом грубый голос.
Аня вздрогнула, ваза качнулась. Рядом прошел Илья, садовник. Хмурый мужик лет сорока пяти, с лицом, словно высеченным из гранита, и тяжелым взглядом исподлобья. Он тащил ящик с дровами для камина.
— Разобьешь — век не расплатишься, — буркнул он, не останавливаясь.
— Я... я аккуратно, — прошептала Аня.
Илья лишь хмыкнул и вышел. В этом доме никто ни с кем не дружил. Здесь каждый выживал сам по себе.
Двери спальни хозяйки распахнулись. Оттуда вышел доктор Левман, главный врач частной клиники. Вид у него был такой, словно он только что подписал смертный приговор.
— Собирайте семью, — бросил он управляющему. — Элеонора Генриховна желает видеть детей. Сегодня. В семь вечера. Отказы не принимаются.
К семи вечера подъездная аллея была забита машинами стоимостью с бюджет небольшой африканской страны. Наследники слетались, чувствуя запах крови. Или денег. Что для них было одним и тем же.
Аркадий, старший сын, вошел первым. Владелец строительного холдинга, он выглядел как человек, которого только что оторвали от распила бюджета. Нервный, дерганый, с бегающими глазками.
— Надеюсь, это не очередная блажь, — процедил он, бросая пальто на руки Ане, даже не взглянув на нее. Девушка едва устояла под тяжестью кашемира — ноги у нее дрожали.
— Доктор сказал — срочно, — отозвалась Виктория, дочь. В свои пятьдесят она отчаянно пыталась выглядеть на тридцать, но пластика лишь превратила её лицо в застывшую маску высокомерия. — Может, наконец-то... того?
— Типун тебе на язык, мать, — хохотнул Стас, внук. Двадцатипятилетний прожигатель жизни, пахнущий вчерашним виски и табаком. — Если бабка откинется, пока не перепишет завещание, мы увязнем в судах.
Они прошли в столовую. Длинный дубовый стол, холодный свет хрустальной люстры. В углу Илья подбрасывая поленья в камин. Наследники скользнули по нему равнодушными взглядами — для них он был частью интерьера, чем-то вроде кочерги или ведра.
Элеонора Генриховна появилась ровно в семь. Её выкатил в инвалидном кресле доктор Левман. Старуха изменилась. Всегда стальная, прямая, сейчас она казалась ссохшейся, маленькой. Кожа приобрела желтоватый, пергаментный оттенок. Но глаза... Глаза горели тем же неумолимым огнем, который когда-то заставлял конкурентов по бизнесу стреляться.
— Садитесь, — её голос звучал тихо, с хрипотцой.
Никто не посмел ослушаться.
— Я не буду ходить вокруг да около, — сказала она. — Я умираю.
Аркадий изобразил скорбь, прикрыв рот рукой. Виктория судорожно вздохнула. Стас просто откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу.
— Почки, — продолжила Элеонора. — Терминальная стадия. Отказ обеих. Диализ больше не помогает. Мне нужна пересадка. Срочно. Врачи дают мне... — она посмотрела на Левмана.
— Максимум две недели, — закончил доктор. — Интоксикация нарастает.
— Ну так в чем проблема? — воскликнул Аркадий. — Мама! Мы перевернем землю! Израиль, Германия, Китай! Купим любую!
— Не выйдет, — Элеонора криво усмехнулась. — Деньги здесь бессильны. У меня редчайшая генетическая особенность крови. Высокий титр антител. Мой организм отторгнет любой чужеродный орган мгновенно. Я просто сгорю на столе.
— И что делать? — голос Виктории дрогнул.
— Есть один шанс. Программа перекрестного донорства. Домино.
Элеонора сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Аня, стоявшая у стены с подносом воды, сделала шаг вперед, но Элеонора жестом остановила её.
— Доктор нашел пару в клинике Мюнхена, — продолжила старуха. — Там умирает пациент. Ему нужна обычная почка. Первая группа, положительный резус. Самая распространенная. Как у вас троих. А у его донора — его сестры — почка, которая идеально подходит мне.
Она обвела семью тяжелым взглядом.
— Сделка проста. Кто-то из вас отдает свою почку тому немцу. Взамен его сестра отдает свою почку мне. Жизнь за жизнь. Обмен.
В столовой повисла звенящая тишина. Слышно было только, как трещат дрова в камине, где возился Илья.
— Ты хочешь... — Аркадий ослабил галстук, — чтобы мы легли под нож... ради незнакомого мужика?
— Ради меня, Аркадий! — рявкнула Элеонора, и на секунду в ней проснулась прежняя мощь. — Это единственный способ получить орган для меня!
— Но это операция... — пробормотала Виктория. — Наркоз... шрамы... Одному богу известно, какие последствия...
— Последствия? — Элеонора подалась вперед. — Последствие отказа — моя смерть. И ваше банкротство.
Она кивнула нотариусу, который всё это время сидел в тени, как ворон.
— Я изменила завещание сегодня утром. Условия просты. Тот, кто пожертвует почку для обмена, становится единственным наследником всего моего состояния. Активы, недвижимость, счета. Всё.
Она выдержала театральную паузу.
— Если желающих не найдется... Или если я умру до операции... Всё состояние уходит в фонд борьбы с редкими заболеваниями. Вы не получите ни копейки. Ни дома, ни машин, ни счетов. Вы останетесь голыми.
Стас перестал барабанить пальцами. Лицо Аркадия пошло красными пятнами. Виктория застыла с открытым ртом.
— Это шантаж, — выдавил сын. — Мы найдем другого человека! Мы заплатим кому-то, чтобы он лег вместо нас! Какая разница немцам, чью почку получить?!
Элеонора ударила ладонью по столу. Звук был сухой и резкий, как выстрел.
— Разница есть мне! — отрезала она. — И даже не думайте искать лазейки. Никаких подставных доноров, Аркадий. Никаких «добровольцев» с черного рынка.
Она подалась вперед, впиваясь взглядом в каждого из них.
— Клиника в Мюнхене требует полный генетический паспорт. Это условие их этического комитета: в цепочке участвуют только кровные родственники. Но главное — это мое условие. Я хочу видеть шрам на вашем теле. Не на теле наемника.
— Но почему?! — взвизгнула Виктория. — Какая тебе разница, если результат один?!
— Потому что наследство — это не подарок, Вика. Это трофей. Я хочу знать, что вы готовы пожертвовать чем-то реальным. Либо режут вас — либо вы банкроты.
— Это рынок, сынок, — она перевела холодный взгляд на Аркадия. — Ты же любишь рынок. У меня есть товар — многомиллионное наследство. У вас есть плата — ваша личная почка. Никакого аутсорсинга. У вас две недели. Время пошло.
Две недели превратились в адский марафон. Особняк, раньше тихий, теперь гудел от напряжения. Наследники не уезжали. Они боялись оставить мать без присмотра, боялись, что кто-то из конкурентов — брат или сестра — тайком согласится на сделку и сорвет куш.
Они поселились в гостевых комнатах и превратили жизнь дома в кошмар.
Аркадий заперся в библиотеке. Он часами висел на телефоне, оря на своих юристов и врачей.
— Найдите мне лазейку! — ревел он. — Найдите способ обойти этот чертов обмен! Может, можно купить этого немца? Заплатить ему, чтобы он отказался от почки родственника и взял деньги?! Нет? Почему?!
Он искал подставного донора. Кого-то, кто лег бы на операцию под его документами.
— Мне нужен человек! Похожий на меня! Плачу любые деньги! — шептал он в трубку по ночам.
Но риск был слишком велик. Немецкая клиника требовала личного присутствия, тестов ДНК, жесткого контроля. Аркадий понимал: подлог вскроется. Ему грозила тюрьма.
Виктория выбрала тактику истерики. Она ходила за матерью по пятам, заламывая руки.
— Мамочка, ты же знаешь, у меня слабые сосуды! Я не переживу наркоз! Ты хочешь убить свою единственную дочь? Неужели нет другого пути?Почку нельзя, мама, я стану инвалидом! Я отеку! Я буду уродливой!
Элеонора слушала эти вопли с каменным лицом, глядя в окно.
Стас просто пил. Он нашел винный погреб и методично уничтожал запасы.
— Да пошла она, — говорил он Илье, который подстригал кусты под окном.
Стас стоял на балконе с бокалом.
— Слышь, ты, крот! Как думаешь, долго старая протянет без диализа?
Илья медленно поднял голову. В его глазах не было подобострастия. Только холодная пустота.
— Не знаю, — буркнул он. — Я в цветах разбираюсь, а не в людях.
— Вот и копайся в навозе, — фыркнул Стас. — А я подожду. Две недели — это блеф. Она сломается. Она перепишет завещание, когда поймет, что мы не прогнемся. Она слишком любит себя, чтобы отдать бабки фонду.
В этой суматохе никто не замечал Аню.
Девушка таяла на глазах. Она стала похожа на призрак. Кожа стала серой, под глазами залегли черные тени. Она постоянно мерзла — даже в жару куталась в кофту. Её руки тряслись так, что она перестала подавать чай, чтобы не разбить чашки. Теперь она только вытирала пыль и мыла полы.
Однажды Илья застал её в коридоре. Аня прислонилась лбом к холодному стеклу окна и тяжело, со свистом дышала.
— Эй, — окликнул он её. Грубовато, но тихо.
Она вздрогнула.
— Тебе бы к врачу, — сказал он, глядя на её отекшие лодыжки. — Ты еле ходишь.
— Нельзя, — прошептала она. — Хозяйка сейчас сама не своя. Если я попрошу отгул, управляющий меня уволит. А мне деньги нужны. Очень.
— На что? — спросил Илья.
Аня не ответила. Только закусила губу и поспешила уйти, шаркая ногами. Илья посмотрел ей вслед, сдвинув густые брови. Он ничего не сказал, только сжал черенок лопаты так, что дерево скрипнуло.
Элеонора слабела. Это было видно всем. Она почти перестала есть, её кожа стала сухой, как бумага. Большую часть времени она проводила в кресле-каталке, укутанная в плед, наблюдая за своими детьми.
Она видела их насквозь. Она видела, как Аркадий тайком подсовывает доктору Левману конверты, пытаясь узнать, можно ли подделать результаты смерти. Она видела, как Виктория симулирует сердечные приступы.
— Гниль, — шептала она, глядя на них. — Какая же гниль.
На двенадцатый день в доме случилось ЧП.
Аня мыла лестницу. На второй ступеньке у неё закружилась голова. Она покачнулась, выронила ведро и осела на пол, потеряв сознание. Грязная вода разлилась по паркету.
На шум выбежала Виктория.
— Ты что творишь, идиотка?! — завизжала она, увидев лужу. — Это итальянский паркет!
Она подскочила к лежащей девушке и пнула её носком туфли.
— Вставай! Хватит притворяться! Набрали наркоманок по объявлению!
Аня не шевелилась. Из сада вошел Илья. Он увидел эту сцену: разряженная фурия, орущая на бесчувственное тело. Он молча отстранил Викторию плечом — так, что та отлетела к стене.
— Эй! Ты что себе позволяешь?! — взвизгнула она.
Илья не ответил. Он наклонился к Ане, пощупал пульс на шее. Потом легко, как пушинку, поднял её на руки.
— Ей плохо, — бросил он, глядя на Викторию волком. — Я отнесу её в комнату для прислуги.
— Увольте её! — кричала ему в спину Виктория. — Сейчас же! Чтобы духу её здесь не было!
Илья унес Аню. Через час она пришла в себя, но встать уже не смогла. Она лежала в своей каморке, глядя в потолок сухими, воспаленными глазами. Илья сидел рядом на табуретке.
— Потерпи, — сказал он. — Еще пару дней.
— Я умру, да? — спросила она тихо.
— Не болтай ерунды, — огрызнулся он, но в его голосе не было уверенности. — Пей воду.
Наступил четырнадцатый день. Вечер. Дедлайн. В столовой собрались все. Элеонора сидела во главе стола. Она выглядела ужасно — тени под глазами, дрожащие руки. Рядом стоял нотариус с папкой и доктор Левман с телефоном.
— Клиника в Мюнхене на связи, — сказал доктор. — Они ждут подтверждения до 20:00. Либо мы вылетаем, либо донор уходит к другому пациенту.
Элеонора подняла взгляд на детей.
— Ну? — спросила она. — Кто?
Тишина была такой плотной, что казалось, воздух стал твердым.
Аркадий смотрел в свою тарелку.
— Мама, — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Мы... мы всё обсудили. Это слишком большой риск. Ты же понимаешь. Я не могу оставить бизнес. Это безответственно. Мы готовы оплатить тебе любой уход. Хоспис. Обезболивающие. Самые лучшие.
— Хоспис, — повторила Элеонора. — Значит, ты ждешь моей смерти.
— Я реалист! — взорвался Аркадий. — Тебе восемьдесят! А мне жить да жить! Зачем резать здорового человека?!
— Вика? — Элеонора перевела взгляд.
Дочь разрыдалась. Фальшиво, громко.
— Я не могу! У меня дети! Если я умру от наркоза, кто их воспитает?! Мамочка, прости, но я не могу!
— Стас?
Внук даже не стал оправдываться.
— Пас, ба. Без обид. Мои почки мне дороги.
Элеонора медленно кивнула.
— Я поняла. Никто. Власть. Возможности. Всё это не стоит того, чтобы потерпеть боль ради матери. Что ж...
Она потянулась к папке нотариуса.
— Я подписываю отказ. И новое завещание. Всё уходит в фонд. Вы... выметайтесь из моего дома. Завтра же.
— Ты не сделаешь этого! — заорал Аркадий. — Мы признаем тебя невменяемой!
— Попробуй, — усмехнулась она. — Справки о моем психическом здоровье лежат у нотариуса. Я все предусмотрела.
— Подождите.
Голос прозвучал от входа. Глухой, низкий, как рокот камней. Все повернулись.
В дверях стоял Илья. Он был в своей рабочей одежде, пахнущей землей и бензином. Но лицо его было умыто, а волосы причесаны. Он выглядел странно торжественно.
— Куда ты лезешь, мужик? — рявкнул Стас. — Иди отсюда, пока охрану не вызвали.
Илья прошел к столу. Наследники брезгливо отодвинулись. Он положил перед доктором Левманом мятый листок бумаги.
— Это анализы, — сказал он. — Первая группа, резус положительный. Креатинин в норме. Я здоров как бык.
Доктор Левман взял листок, пробежал глазами.
— И что? — спросил Аркадий. — Ты хочешь нам свои анализы продать?
— Я хочу отдать почку, — сказал Илья, глядя прямо на Элеонору.
В столовой повисла мертвая тишина. Аркадий открыл рот, но не издал ни звука. Виктория перестала плакать.
— Ты? — переспросила Элеонора. Её голос дрогнул впервые за вечер. — Ты понимаешь условия, Илья? Наследство получают только члены семьи. Тебе ничего не светит. Ты не Покровский.
— Я знаю, — кивнул садовник. — Мне не нужны ваши миллиарды. Подавитесь ими.
— Тогда зачем? — прошипела Виктория. — Ты сумасшедший? Или святой?
Илья медленно повернул голову и посмотрел на неё тяжелым, ненавидящим взглядом.
— Потому что в этом доме пахнет мертвечиной, — сказал он. — Вы все живые, а воняете как трупы. Жадностью воняете.
Он снова повернулся к Элеоноре.
— Я отдам почку тому немцу. Пусть он даст вам свою. Живите. Только у меня одно условие.
— Какое? — тихо спросила Элеонора.
— Девчонка. Аня.
При упоминании этого имени Элеонора едва заметно вздрогнула.
— Что с ней?
— Она загнется скоро, если ей не помочь, — сказал Илья. — Я не знаю, что у нее, но вижу, что дело дрянь. Вы, когда поправитесь... вы уж не бросайте её. Оплатите лечение. Нормальное. В больницу положите. Она же сирота, заступиться некому. Вот за это я и лягу. Вы живете — она живет. Идет?
Наследники переглянулись. На их лицах начало проступать медленное, гадкое облегчение. Дурак нашелся. Бесплатный идиот. Бабка выживет, завещание останется в силе (ведь условие «кто-то из родни» не выполнено, но бабка-то жива! Значит, можно будет бороться дальше).
— Это... благородно, — выдавил Аркадий, пряча ухмылку. — Мама, соглашайся. Человек хочет совершить подвиг.
Элеонора смотрела на Илью долгим, нечитаемым взглядом.
— Ты готов рискнуть жизнью... ради того, чтобы я помогла служанке? — спросила она.
— Ради того, чтобы хоть кто-то в этом доме поступил по-людски, — ответил Илья.
Элеонора закрыла глаза на секунду.
— Хорошо, — сказала она. — Я принимаю твое условие. Аня будет жить. Я обещаю.
Она повернулась к доктору.
— Марк, готовь операционную. Мы вылетаем... Нет, мы проведем забор органа здесь, в твоей клинике, и отправим спецбортом. Илья, ты готов?
— Готов, — сказал садовник.
— Тогда пошли.
Они вышли из зала. Илья, доктор и Элеонора в кресле. Наследники остались сидеть за столом.
— Ну ни хрена себе, — выдохнул Стас, наливая себе вина. — Вот это фарт. Лох года.
— Тихо ты, — шикнул Аркадий. — Главное — мать жива. А с завещанием мы потом разберемся. Садовнику купим грамоту.
Они чокнулись бокалами, празднуя победу.
***
Клиника доктора Левмана сияла стерильной белизной.
Илью готовили к операции. Он лежал на каталке, глядя в белый потолок. Страха не было. Была странная, звенящая пустота. Он думал об Ане. О том, как она вчера упала на лестнице. О её тонких, прозрачных руках. «Хоть бы успели», — думал он.
К нему подошла медсестра с шприцем.
— Считайте до десяти, — сказала она.
— Раз... два... три... — Илья почувствовал, как холод бежит по венам. Темнота навалилась мягкой подушкой.
Последней мыслью было: «Надеюсь, бабка сдержит слово».
Зал ожидания частной клиники напоминал лаунж-зону дорогого аэропорта. Мягкие кожаные диваны, приглушенный свет, ненавязчивый джаз из скрытых динамиков. На низком столике из закаленного стекла стояла ведерко со льдом, в котором потела бутылка «Dom Pérignon».
Наследники праздновали. Аркадий, расслабив узел галстука, разливал шампанское. Его руки, обычно напряженные, теперь двигались плавно и лениво. Это были руки победителя.
— Ну, за успех безнадежного дела, — провозгласил он, поднимая бокал. — И за нашу матушку. Дай бог ей здоровья... лет на пять. Не больше.
— Пять лет — это слишком долго, — скривилась Виктория, поправляя прическу в отражении темного окна. — Она теперь возомнит себя бессмертной. Будет нас поучать с удвоенной силой. «Я выжила, я победила смерть»... Ох, я уже слышу эти проповеди.
— Зато бабки в семье, — хмыкнул Стас, падая на диван с телефоном. — Прикиньте, я уже думал, придется «Порш» продавать. А тут такой фарт. Этот крот, садовник... реально сказочный идиот.
— Не идиот, а альтруист, — поправил отца Аркадий, цинично улыбаясь. — Полезный идиот. Кстати, надо будет ему что-то подарить. Чтобы не болтал потом. Купим ему путевку в санаторий. В Геленджик. Пусть подлечит шов.
— Обойдется, — фыркнула Виктория. — Мы ему жизнь спасли, можно сказать. Он теперь причастен к великой семье Покровских. Пусть гордится.
Они чокнулись. Звон хрусталя прозвучал в тишине клиники кощунственно весело. Они не думали о том, что сейчас, за стеной, в операционной, человека разрезают скальпелем. Они не думали о боли Ильи, о рисках наркоза, о том, что он отдает часть своего тела. Для них он был просто функцией. Одноразовым шприцем, который использовали и который теперь можно утилизировать.
Аркадий отпил шампанское и блаженно прикрыл глаза.
— Завтра же начну процесс перевода активов в трастовый фонд. Пока мама под наркозом и на обезболивающих, подсуну ей пару бумаг. Скажу, что это согласие на медицинские процедуры. Она сейчас слабая, подпишет не глядя. А когда очухается — контроль над холдингом будет уже у меня.
— А мне дом, — быстро вставила Виктория. — Я хочу этот склеп перестроить. Снесу оранжерею, построю спа-комплекс. Терпеть не могу эти гортензии, от них сыростью несет.
— А мне кэш, — заявил Стас. — Я не хочу ваши заводы и стены. Дайте мне сто лямов, и я свалю в Дубай.
В этот момент массивные двери в конце коридора бесшумно распахнулись.
Наследники синхронно повернули головы, ожидая увидеть уставшего доктора Левмана с хорошими новостями. Аркадий даже приготовил скорбное, но полное надежды лицо.
Но в дверях стоял не врач.
Там стояла Элеонора.
Она не лежала на каталке. К ней не были подключены капельницы. Она была в том же строгом черном платье, в котором приехала, с безупречной укладкой и прямой, как струна, спиной. На плечах лежала меховая накидка, а в руках она сжимала трость с серебряным набалдашником — не для опоры, а скорее как скипетр.
Она шла к ним. Медленно. Ритмично цокая каблуками по мрамору.
Цок. Цок. Цок.
Аркадий поперхнулся. Шампанское пошло носом, он закашлялся, брызгая на дорогую рубашку. Виктория выронила бокал, и тот разлетелся вдребезги, залив ковер липкой пеной. Стас медленно сполз с дивана, вытаращив глаза.
— Мама? — просипел Аркадий, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты... ты почему здесь? Операция... она что, сорвалась? Илья передумал?
Элеонора подошла к столику. Брезгливо посмотрела на бутылку «Dom Pérignon», потом перевела взгляд на детей. В её глазах была такая арктическая стужа, что Виктория зябко повела плечами.
— Операция идет, — спокойно произнесла Элеонора. — Полным ходом. Доктор Левман как раз соединяет сосуды.
— Но... — Виктория начала заикаться, её лицо пошло красными пятнами. — Ты же... тебе должны пересаживать... Ты должна быть там! На столе!
— Мне ничего не нужно пересаживать, — Элеонора села в свободное кресло, расправив складки платья. — Мои почки работают идеально. Врачи говорят, я переживу даже тебя, Вика, с твоей печенью, убитой джин-тоником.
В зале повисла тишина. Тяжелая, ватная, страшная. Наследники переглядывались, пытаясь понять, сошла ли старуха с ума или это какой-то кошмарный сон.
— Я не понимаю... — нарушил молчание Стас. — Это пранк? Скрытая камера? Ты нас разыграла?
— Разыграла? — Элеонора усмехнулась, и от этой улыбки стало еще холоднее.
— Нет, внучек. Я провела инвентаризацию. Я хотела узнать, что осталось от моей семьи. И выяснила, что осталась только гниль.
Она подалась вперед, опираясь на трость обеими руками.
— Я никогда не болела. У меня нет никакого «редкого фенотипа». Нет никакой «немецкой клиники» и умирающего немца. Всё это — сказка. Легенда. Ложь, которую я придумала, чтобы дать вам последний шанс.
— Шанс на что? — прошептал Аркадий, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Шанс остаться людьми. Я дала вам две недели. Две недели, чтобы кто-то из вас, моих плоть и кровь, просто пожалел мать. Не ради денег. А просто так. Но вы...
Она с презрением посмотрела на сына.
— Ты искал подставных доноров на черном рынке. Ты хотел купить кусок мяса, чтобы не отдавать свой.
Она перевела взгляд на дочь.
— Ты симулировала сердечные приступы. Ты подкупала врачей, чтобы тебе написали фальшивые справки.
Она посмотрела на внука.
— А ты просто ждал, когда я сдохну.
— Но Илья! — выкрикнул Аркадий, цепляясь за последнюю соломинку логики.
— Илья сейчас на столе! Его режут! Зачем?! Если тебе не нужна почка, кому он её отдает?! В унитаз?!
Элеонора медленно покачала головой.
— Он отдает её тому, кто умирал по-настоящему. Тому, кого вы видели каждый день, но перешагивали, как через мусор. Тому, кто подавал вам пальто и убирал за вами грязь.
— Аня? — выдохнула Виктория. — Эта... горничная?
— Эта девочка, — жестко поправила Элеонора. — Ей двадцать лет. И её почки начали отказывать полгода назад. Она умирала у меня на глазах. Тихо, без жалоб. Она боялась сказать мне, потому что думала, что я её уволю. А вы... вы даже не заметили, что она еле ходит.
Элеонора встала. Теперь она казалась огромной, заполняющей собой всё пространство.
— Илья знал. Он видел. И когда я устроила этот спектакль, он единственный, кто вышел вперед. Не за миллиард долларов. А за жизнь. Он думал, что спасает меня, чтобы я спасла Аню. Он поставил условие: «Позаботьтесь о девочке». Он был готов отдать орган мне, лишь бы я, старая карга, помогла сироте.
Голос Элеоноры дрогнул, но лишь на мгновение.
— У Ильи и Ани — первая положительная группа крови. Идеальная совместимость. Прямая пересадка. Никаких обменов. Никаких немцев. Просто один человек спасает другого.
Аркадий вскочил. Его лицо стало пунцовым.
— Это... это мошенничество! Ты ввела нас в заблуждение! Мы подадим в суд! Ты заставила нас пережить стресс! Это моральный ущерб!
— Ущерб? — Элеонора рассмеялась. — Ущерб — это то, что я вас родила и воспитала.
— Завещание! — взвизгнула Виктория. — Ты обещала! «Тот, кто отдаст почку, получит всё»! Илья отказался от денег! Значит, завещание недействительно! Всё должно быть поделено по закону!
— Илья отказался от денег тогда, когда думал, что спасает меня, — сказала Элеонора. — Но сейчас... сейчас ситуация изменилась.
Двери операционного блока открылись снова. Вышел доктор Левман. Он выглядел уставшим, но довольным.
— Всё прошло штатно, Элеонора Генриховна. Почка запустилась прямо на столе. Илья в реанимации, стабилен. Аня тоже.
— Спасибо, Марк.
Элеонора повернулась к детям.
— Я подписала новое завещание час назад. Всё мое имущество, все активы, все счета делятся на две равные части. Между Ильей Соколовым и Анной Петровой.
— Ты не посмеешь! — заорал Стас. — Мы твоя семья!
— Охрана! — негромко позвала Элеонора.
В зал вошли четверо сотрудников службы безопасности. Крепкие, молчаливые, в черных костюмах.
— Выведите этих граждан, — приказала Элеонора, указывая на родню тростью. Их машины ждут у ворот. Пропуска аннулированы. Карты заблокированы.
— Мама! Мамочка, подожди! — Виктория бросилась к ней, пытаясь схватить за руку, но охранник мягко преградил ей путь. — Это ошибка! Мы были в шоке! Мы испугались! Дай нам шанс!
— Я давала вам шанс две недели, — сказала Элеонора, отворачиваясь. — Вы его продали. Вон отсюда.
Аркадий пытался сопротивляться, кричал про адвокатов и прокуратуру, пока его тащили по коридору. Стас матерился. Виктория рыдала, размазывая тушь.
Двери клиники закрылись за ними с тяжелым стуком.
Элеонора осталась в тишине. Она подошла к окну. На улице начиналась гроза.
— Грязь смыло, — прошептала она. — Теперь можно дышать.
Пробуждение было тяжелым. Илья выныривал из темноты рывками. Сначала вернулся слух — писк приборов, шум кондиционера. Потом — ощущение тела. Бок горел огнем, во рту было сухо, как в пустыне.
— Воды... — прохрипел он.
К губам тут же прижалась влажная губка.
— Тише, Илюша. Всё хорошо.
Он с трудом разлепил веки. Над ним склонилась Элеонора. Но это была не та «железная леди», которую он знал. Её глаза были красными, а лицо — уставшим и каким-то... домашним. Без брони.
— Элеонора Генриховна... — язык ворочался с трудом. — Как... немец? Обмен... получилось?
— Получилось, Илья. Всё получилось.
— А вы? — он попытался сфокусировать взгляд. — Вы живы... почка прижилась?
Элеонора взяла его за руку. Её ладонь была прохладной.
— Илья, послушай меня. Нет никакого немца. И мне не нужна была почка.
Садовник нахмурился. Мозг, затуманенный наркозом, отказывался понимать.
— В смысле?
— Я здорова. Я соврала. Всем.
— Зачем? — выдохнул он.
— Поверни голову направо.
Илья повернул голову. Боль стрельнула в боку, но он не обратил внимания.
Между его кроватью и соседней была стеклянная перегородка. За стеклом лежала Аня.
Она была опутана трубками, но даже сквозь этот медицинский хаос Илья увидел главное. Её лицо. Оно больше не было серым. Желтоватая бледность ушла. На щеках проступал слабый, едва заметный румянец.
Она спала глубоким, спокойным сном выздоравливающего человека.
— Аня? — прошептал Илья.
— Твоя почка сейчас работает в ней, — сказала Элеонора. — У вас совместимость. Прямая пересадка. Я знала, что она умирает.
— Вы знали? — Илья перевел взгляд на хозяйку. — Вы всё это устроили... ради Ани?
— Да. И ради себя, — тихо ответила она. — Я хотела узнать, остался ли в моем окружении хоть один человек. Настоящий.
Илья закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.
— Слава Богу, — прошептал он. — Слава Богу, успели.
Он не злился за обман. Он не думал о том, что его использовали. Он чувствовал только огромное, всепоглощающее облегчение. Девчонка будет жить.
— Илья, — голос Элеоноры стал серьезным. — Мои дети... они больше не наследники.
— Да плевать на них, — буркнул он, не открывая глаз.
— Нет, не плевать. Потому что теперь наследник — ты. Ты и Аня.
Илья резко открыл глаза.
— Что? Нет! Я не возьму! Вы что, смеетесь? Я садовник! Мне не нужны ваши миллионы! Заберите их обратно!
— Не могу, — Элеонора улыбнулась. — Я уже подписала бумаги. Илья, у меня никого нет. Если я умру, деньги растащат фонды, адвокаты, стервятники. Я хочу оставить их семье.
— Какой семье? — он опешил.
— Той, которую я нашла сегодня. Здесь, в реанимации.