Анна Михайловна стояла перед зеркалом в прихожей своей хрущёвки, тщательно повязывая на голову яркий синий платок.
Сегодня был её первый рабочий день. Она устроилась уборщицей в «Дентал-Элит», стоматологическую клинику, где уже три года работала её невестка, Лиза.
Ее сына не стало два года назад, и с тех пор между двумя женщинами образовалась пропасть молчания, которую тайком хотела засыпать Анна Михайловна.
Устроиться в клинику — показалось ей гениальным решением. Ближе к Лизе, да и деньги были не лишними.
Лиза, Елизавета Сергеевна для пациентов, в это время наливала себе третью чашку кофе за утро.
Когда свекровь неделю назад радостно сообщила, что выходит на работу в «Дентал-Элит», у девушки все похолодело внутри.
Лиза искренне не понимала, как женщине удалось узнать про вакансию, о которой она ей ничего не говорила.
Девушка отлично знала характер Анны Михайловны — душа нараспашку, хозяйка всей жизни, вездесущая и всезнающая. Для стоматологической клиники это был не плюс, а минус.
В панельной пятиэтажке, где они жили этажом выше, свекровь была центром вселенной: всем советовала, всем помогала, всех мирила, но клиника — не подъезд.
— Лизонька, ты не волнуйся, — говорила Анна Михайловна, сидя на её диване. — Я буду тише воды, ниже травы. Просто мыть полы, пылесосить. Ты даже меня не заметишь.
Лиза хотела возразить, но увидела в глазах свекрови тот самый огонёк, который почти угас после смерти сына, и промолчала.
*****
Первые дни всё шло относительно гладко. Анна Михайловна, действительно, старательно мыла, чистила и натирала до блеска хромированные ручки кресел.
Однако ей было мало этого. Сначала она просто задерживалась в холле, когда Лиза провожала пациентов.
— Вы с Лизой, простите, с Елизаветой Сергеевной, всё правильно сделали, — говорила она пожилой женщине с новым протезом, выметая невидимую пылинку с подоконника. — У неё золотые руки. Мой сын, царство ему небесное, всегда говорил…
Лиза нервно вздрагивала, вежливо улыбалась и уводила пациента как можно быстрее.
— Анна Михайловна, пожалуйста, — шептала она потом на кухне для персонала. — Это очень неэтично. У нас есть администратор для консультаций. Вам не нужно лезть в чужие разговоры.
— Да я же не консультирую, а просто как родственник, — парировала свекровь, небрежно возя тряпкой по столу. — Людям приятно, когда тепло, по-человечески.
Потом она стала «спасать» ситуацию. Увидев, как администратор Ольга заикается, объясняя сложную процедуру платного пациента, Анна Михайловна не выдержала.
— Ой, Ирина Петровна, я вас узнала! Вы из 45-й квартиры? — бодро вступила она в диалог. — Не переживайте, здесь всё на совесть делают. Моя невестка, лучший специалист, сама вас будет консультировать. И цены, между нами, можно обсудить, у нас ведь скидки для своих.
Лиза, выйдя из кабинета, замерла на пороге. Лицо Ирины Петровны из 45-й квартиры выражало смутную растерянность.
«Свои» — это стало ключевым словом. Для Анны Михайловны клиника стремительно превращалась в расширенную версию её дома.
Она начинала чувствовать ответственность и лезла везде. Однажды Лиза застала её в кабинете ортодонта, где та, протирая кресло, утешала плачущую девочку лет десяти:
— Не бойся, рыбка моя, у этого дяди доктора и у моей невестки все детки без страха лечатся. Будь хорошей, и я тебе конфетку после приёма дам, секретную, из сумки.
А в другой раз коллега Лизы, хирург Артём, с изумлением рассказывал, как энергичная уборщица отговорила его пациента от сложной имплантации, шепнув ему на лестнице, что «это дорого и неестественно, лучше свои зубы поберечь».
Терпение Лизы лопнуло, когда в её кабинет вошёл новый, перспективный пациент, крупный предприниматель, рекомендованный кем-то из важных людей.
Консультация шла на высшем уровне: Лиза объясняла план цифровой реставрации, а пациент кивал. И вот дверь приоткрылась, и в проёме возник синий платок.
— Простите за вторжение, — сказала Анна Михайловна, — я просто хотела проверить, не нужна ли вам чистая салфетка. Ой, а я ведь вас знаю! Вы же сын Марии Семёновны с рынка? Как её прооперированная грудь? Надеюсь, хорошо зажила?
В кабинете повисла мёртвая тишина. Пациент покраснел, а потом побелел. Лиза почувствовала, как пол уходит из-под ног.
После ухода гостя, который вежливо, но холодно отказался от продолжения консультации, Лиза не выдержала.
Она влетела в комнату для уборщиков, где Анна Михайловна с невозмутимым видом перебирала моющие средства.
— Мама, что вы вообще делаете?! Это был очень важный пациент! Вы унизили его!
— Что ты, Лизонька? Я просто проявила участие. Он же, действительно, сын Марии Семёновны, я его даже в памперсах видела. Он не должен меня стесняться.
— Он должен стесняться! Стесняться того, что уборщица лезет в его личную жизнь! Вы же не дома! Вы на работе! На моей работе! — голос Лизы сорвался на крик.
Анна Михайловна отставила бутылку с «Мистером Пропером». Её доброе лицо стало обиженным и твёрдым.
— Я тоже на работе и стараюсь, как могу, чтобы тут чисто было и душевно. А вы все со своей этикой… Люди же живые.
— Здесь не нужна ваша душевность в таком виде! Здесь нужен профессионализм и границы!
Разговор зашёл в тупик. Анна Михайловна пообещала «быть осторожнее», но в её глазах Лиза прочитала лишь недоумение и глубокую убеждённость в своей правоте.
А через неделю случился финал. Анна Михайловна, услышав, как администратор записывает пациента на отбеливание, вмешалась:
— Ой, зачем вам это, это же эмаль портит!
Пациент, сбитый с толку, ушёл, так и не записавшись. На следующий день Лизу вызвал к себе главный врач, Сергей Владимирович.
— Елизавета Сергеевна, ситуация просто из рук вон, — сказал мужчина, отодвигая от себя планшет. — Ваша… родственница нарушает все стандарты общения, срывает приёмы, даёт медицинские советы, в которых не компетентна. На неё уже три жалобы. Мы не можем этого терпеть. Я вынужден её уволить.
Лиза кивнула. Сопротивляться было бесполезно. Она сама это видела, и чувство стыда и жалости боролось в ней с облегчением.
— Я понимаю. Сделайте так, как надо. Только… пожалуйста, пусть это сделает администратор. Я не могу.
— Конечно, — главный врач вздохнул. — Мне жаль.
Анна Михайловну уволили в тот же день. Вежливо, сухо, сославшись на сокращение штата.
Однако она не поверила. Женщина пришла домой к Лизе вечером, с лицом, опухшим от слёз.
— Это ты, да? — спросила она с порога, не поздоровавшись. — Это ты их надоумила, свою родную свекровь, мать своего покойного мужа, на улицу выбросить?
— Мама, это было не моё решение, а руководства клиники. Вы нарушали правила...
— Какие правила?! Правила бездушия?! Я душу вкладывала! Я хотела помочь тебе, клинике, чтобы люди к вам шли! Я же видела, ты одна, как перст, с тех пор как…
— Не надо об этом! — резко прервала её Лиза. — Это не помощь. Вы сметали границы. Врач и пациент — это святое. А вы превращали это в посиделки в курилке. Вы рассказывали о моей личной жизни! Вы давали советы, как будто вы стоматолог с сорокалетним стажем!
— Я жизнь прожила! Я сына вырастила! — голос Анны Михайловны задрожал от несправедливости. — А вы тут со своими дипломами… Книжные умники. Людям простое человеческое слово важнее.
— Здесь важно правильное слово, мама! Слово специалиста! Вы не понимаете, вы разрушали всё. Мне было мучительно стыдно!
— Стыдно? За меня? Я так старалась… быть ближе, чтобы не одни мы с тобой… без него. А ты… ты меня… как чужую, — всхлипнула женщина и, развернувшись, вышла.
Лиза осталась стоять посреди комнаты. Девушка посмотрела на дверь и поняла, что только что нанесла рану, которая, возможно, никогда не заживёт.
Защитив свой профессиональный мир, она поставила крест на своих добрых отношениях со свекровью.
На столе зазвонил телефон — клиника, уточняли график на завтра. Лиза ответила и подошла к окну.
Внизу, на скамейке, сидела одинокая фигура в тёмном пальто, Анна Михайловна.
Она просто сидела и смотрела в пустоту, будто с чем-то прощалась. После этого разговора свекровь стала избегать встреч с невесткой, их дружба на этом закончилась.