Катя всегда возвращалась из супермаркета с чувством легкого удовлетворения. Четкий список, пакеты с ровными, чистыми упаковками, система скидок.
В мире молодой женщины все должно было быть продумано, эстетично и безопасно.
Все перевернулось в душный четверг. Машина Кати сломалась, и ей пришлось идти пешком до «Гиганта» на окраину района.
Возвращаясь с двумя неудобными пакетами, она решила срезать путь через служебный двор супермаркета, где выгружали коробки и стояли огромные контейнеры.
И там, среди раздавленных пластиковых бутылок, она увидела свекровь, Тамару Ивановну, в своем стареньком, но опрятном синем плаще и тапочках на плотной подошве, которая копошилась у открытого зеленого бака.
Она, словно сапер на минном поле, рылась внутри. За считанные секунды ее худая, но крепкая рука вынырнула из недр контейнера с сеткой, в которой лежали три слегка помятые, но целые упаковки йогурта.
Не глядя, женщина швырнула их в тележку для покупок, уже наполовину заполненную подобными трофеями: пакетом с подсохшими булками, коробкой шоколадных конфет с надорванной оберткой, несколькими фруктами в целлофане.
Катя замерла, прижавшись спиной к шершавой стене. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и тоже покатиться по асфальту.
Ей стало стыдно и физически плохо от увиденного. Как будто она сама, раздетой, стояла на этом ветру среди вони разлагающихся отходов.
Катя подумала о коллегах, о подругах, о своих родителях, которые так и не смогли принять «деревенщину» в лице Тамары Ивановны.
Что, если кто-то из них увидит? Что подумают соседи? Ей, Катерине, жене успешного IT-специалиста Андрея, с чьей свекровью такое…
Она не помнила, как добралась домой. Катя швырнула пакеты на кухонный пол, не раздеваясь, села на табурет и уставилась в стену. Андрей пришел в восемь вечера.
— Привет, котенок, — он обнял ее с порога, но сразу почувствовал скованность. — Что случилось? Кот опять шторы подрал?
— Нет. Не кот. Твоя мать, — отстранилась Катя.
— Опять звонила, советы давала? Не обращай внимания, у нее… — нахмурился Андрей.
— Она не звонила! — выкрикнула Катя, срываясь. — Я ее видела! Возле «Гиганта»! Она… она лазила в мусорном баке, Андрей! В помойке! Выковыривала оттуда какие-то йогурты и булки! У нее была целая тележка этого… этого добра!
Она начала метаться по кухне, не в силах совладать с истерикой, которая копилась все эти часы.
— Соседка могла увидеть! Или кто-то из офиса! Ты представляешь? Моя свекровь – бомж! Побирушка! Мы что, ей денег не даем? Мы же помогали, мы предлагали! Это позор! На нас потом по всему району тыкать пальцами будут!
Андрей слушал, и его лицо постепенно менялось. Сначала это было недоумение, потом – щемящая боль, и наконец – тяжелая, каменная решимость.
Он знал, но не про помойку, а про «рынок». Мать как-то обмолвилась, что покупает «уценку» у знакомых товароведов и продает их.
— Успокойся, Катя, — сказал он тихо, но так, что она сразу замолчала. — Садись. Я поговорю с ней.
— Поговоришь? — фыркнула она, вытирая слезы. — Она тебе глаза заговорит, как всегда! Нет, Андрей. Это ультиматум. Или она прекращает это… это безобразие. Или… или я не знаю, как я смогу смотреть ей в глаза и вообще пускать сюда. Здесь все стерильно, я за этим слежу, а она… она в грязи копается!
Андрей не спорил. Он молча взял телефон и вышел на балкон. Катя видела его сутулую спину, то, как муж нервно проводил рукой по волосам. Он говорил недолго и вернулся бледный.
— Завтра. Поедем к ней вместе.
Тамара Ивановна жила в хрущевке на другом конце города. Ее двухкомнатная квартира была вылизана до блеска, но при этом напоминала музей советского быта и склад.
В серванте – нераспакованные наборы чайных пар, подаренные десятилетия назад.
В шкафах – аккуратные стопки простыней с вылинявшими цветами. И повсюду, на балконе, в антресолях, под кроватью – запасы: тушенка, сгущенка, гречка, сахар, мыло, спички на годы вперед. Она встретила их пирожками.
— Что же это вы вдруг вместе, в будний-то день? — засуетилась она. — Андрюш, чайник включи. Катюш, садись, ты что-то бледная.
Они сели за кухонный стол. Катя не стала есть и пить, а Андрей крутил в руках чашку.
— Мам, — начал он, не поднимая глаз. — Мы вчера… Катя тебя видела. Возле «Гиганта».
— Видела, — повторила Тамара Ивановна без интонации. И вдруг ее лицо, всегда такое мягкое, стало каменным. — Ну и что? Я мешала кому-то?
— Мам, ты что, в самом деле… в мусорных баках? — голос Андрея дрогнул. — Зачем? Мы же скидываем тебе деньги, хватает на жизнь! Зачем унижаться?
Тамара Ивановна медленно вытерла руки о фартук.
— Унижаться? — она произнесла это слово с таким холодным презрением, что Катя вздрогнула. — Это вы, городские хрупкие, унижаетесь, перед кредитами, перед начальником, перед соседями. Боитесь лишний раз слово сказать, не так посмотреть. А я ничего не боюсь. Я спасаю.
— Что спасаете? Просроченную дрянь? — не выдержала Катя. — Это же опасно! Можно отравиться!
— Не просроченную, — отрезала свекровь. — С сегодняшней датой. Их выкидывают в пять вечера. Я знаю график. Я выросла в деревне, мы и не такое ели. А то, что выкидывают… Это же грех. Хлеб. Молоко. Колбаса. Люди работали, пахали, коров доили, зерно растили, а вы – в помойку. Потому что имидж портит, — она бросила на Катю взгляд, полный немого укора.
— Но мама, зачем тебе столько? — Андрей обвел рукой полки, забитые банками. — Ты одна! На десять лет запасов!
— А чтобы не сдохнуть с голоду! — вдруг крикнула Тамара Ивановна. — Чтобы не было как в девяносто втором! Чтобы не стоять в очереди за последней банкой тушенки, чтобы твой сын, — она ткнула пальцем в сторону Андрея, — не ходил в сад с пустым брюхом.
Она тяжело задышала, сжимая край стола белыми костяшками пальцев.
— А часть на рынке старикам отдаю. У кого пенсия мизер. Кому йогурт – роскошь. Или продам за копейки, да. А на эти копейки куплю им хорошие таблетки, которые не по карману. Это унизительно? По-вашему, унизительно – старику лекарство купить? Или голодной кошке из подвала молока отнести – тоже позор?
Катя молчала. У нее снова появилось чувство стыда, но уже не за свекровь, а за себя.
— Но почему ты не сказала? — прошептал Андрей. — Мы бы помогли, деньги дали…
— Сказала? — Тамара Ивановна горько усмехнулась. — Чтобы вы, как Катя сейчас, сгорали со стыда за свою мамашу-побирушку? Чтобы жалели? Мне вашей жалости не надо. Мне спокойствие надо. Чтобы я знала – завтра будет что в рот положить, и не только мне.
Андрей встал и подошел к окну.
— Мама. Я тебя понимаю. Но я не могу. Катя не может. Это… это вне наших правил. Мы готовы давать тебе больше денег. На лекарства тем бабушкам, на корм кошкам. Все, что угодно. Но это… это должно прекратиться. Я прошу тебя.
Ультиматум висел в воздухе. Тамара Ивановна посмотрела на сына, на его ссутуленные плечи, на лицо невестки, в котором гнев сменился на растерянность.
— Хорошо, — сказала она просто. — Не буду.
Супруги возвращались домой молча. В машине пахло автомобильным конденсатором и бензином.
— Мы сволочи, — вдруг тихо сказала Катя.
— Нет, — устало ответил Андрей. — Мы просто другие и не можем ее переделать.
— А должны были? — спросила Катя, но ответа не последовало.
Прошло несколько недель. Тамара Ивановна больше не появлялась у супермаркетов.
Она замкнулась, приезжала к ним редко, говорила мало. Деньги, которые Андрей стал переводить ей чаще, принимала молча.
Катя пыталась загладить вину – привозила дорогих сыров, фруктов. Свекровь благодарила, но глаза оставались пустыми.
В ее идеально чистой квартире запасы начали потихоньку таять, но пустые полки она не заполняла.
Как-то раз Катя заехала к ней без предупреждения, чтобы отдать фотографии со дня рождения Андрея.
Дверь была открыта нараспашку. В квартире пахло краской. Катя застыла на пороге.
Тамара Ивановна, в старой замазанной кофте, красила балконную дверь. А вокруг, на покрытых газетами полах, стояли десятки холстов.
Простые, даже наивные картины. Полевые цветы в грубых глиняных кувшинах. Старая яблоня во дворе деревенского дома. Котенок, свернувшийся клубком...
— Мама? — осторожно позвала Катя.
Тамара Ивановна обернулась. На щеке у нее было зеленое пятно.
— А, Катя. Заходи. Только не наступи. Это я… балуюсь. В кружке при доме культуры записалась. Для пенсионеров бесплатно.
— Они… прекрасные, — искренне вырвалось у Кати.
— Что уж там, — отмахнулась свекровь, но было видно, что ей приятно. — Руки помнить надо. Раньше, в молодости, вышивала. А краски… они как-то веселее.
Катя посмотрела на эти картины и вдруг поняла, что отняла у этой женщины не способ добычи еды или помощи другим, а смысл.
— Знаете, мама, — сказала Катя, и голос ее дрогнул. — У меня в офисе… стены такие пустые, скучные. Директор жалуется, что атмосферы нет. Не могли бы вы… ну, если хотите, конечно… написать что-нибудь большое? Для ресепшена. Мы заплатим.
Тамара Ивановна внимательно посмотрела на нее. Она видела и неуклюжую ложь про директора, и искреннее желание как-то, хоть так, исправить положение.
— Попробую, — кивнула она. — Только сюжет сама выберу.
— Конечно.
Через месяц огромное полотно — букет ромашек и васильков в простой глиняной крынке — заняло почетное место в лофте Катиной фирмы.
Все спрашивали, кто талантливый художник. Катя, краснея, но с гордостью говорила:
— Свекровь.
К ее удивлению, коллеги стали заказывать у Тамары Ивановны картины. Так у женщины появились свои небольшие деньги.
Теперь свекровь не рылась в мусорных баках за гипермаркетом в поисках продуктов, а покупала их.