Он окликнул её так, будто между ними не было ни двадцати лет, ни чужих улиц, ни выцветших дневников:
— Нина Павловна!
Она вздрогнула, подняла глаза — и увидела перед собой невысокого мужчину в тонкой куртке, с сумкой через плечо. Взгляд у него был одновременно радостный и настороженный, как у мальчишки, который сейчас получит “пятёрку” и всё равно боится, что его отругают за почерк.
Нина Павловна улыбнулась раньше, чем успела вспомнить фамилию.
— Господи… Воробьёв?
— Я, — он выдохнул и засмеялся, будто сам не верил. — Можно рядом? Тут сквозняк, а ты… вы… стоите.
Она кивнула, и он сел на скамейку у остановки, как садился когда-то на последнюю парту — осторожно, будто её можно сломать.
— Ну как ты? — спросила Нина Павловна. — Неужели и правда ты?
— Работаю, — ответил он. — В “Доме культуры” при театральной студии. Потом подтянулся в городской театр. Я актёр… такой, знаете… “на характер”. Не принцы. Бытовуха, роли поперёк горла, но зал смеётся. А я пашу. Вечером репетиции, днём халтура: озвучка, корпоративы, утренники… Всё как положено артисту из провинции.
— А я… — Нина Павловна расправила плечи, как на педсовете. — Я нормально. Веду третий класс. Ребята хорошие. Есть такие — слушаешь, и прямо внутри тихо становится: значит, не зря.
Она сказала это бодро, даже слишком бодро, и тут же замолчала. Помедлила. И вдруг добавила, уже совсем другим голосом:
— Мне комнату дали. В двушке. С подселением. Сказали: “Ну, Нина Павловна, вам повезло. Почти рай”.
Слово “рай” прозвучало у неё как “ремонт на лестничной клетке”: вроде хорошее, а рука сама тянется проверить кошелёк.
Воробьёв внимательно посмотрел.
— Вы сейчас так сказали… будто вас там этим раем придавили. Что случилось? Далеко ездить? Пятый этаж без лифта? Или… соседи?
Она вздохнула, словно устала не от уроков, а от необходимости быть “удобной”.
— Соседи, да. Понимаешь… — она поймала себя на “ты” и не стала исправляться. — Они не кричат, не дерутся. Они… действуют. С первого дня. В кухне мой маленький столик убрали. В ванной — все крючки заняли, полотенце мне негде повесить, я его на батарею кидаю. Плита — как будто их личная. Всё время что-то варится, жарится, шкварчит. Я иногда час жду, чтобы чайник поставить. И это всё — не “скандал”, не то, с чем идти к участковому. Это такая… вязкая атмосфера. Ты входишь и сразу понимаешь: ты тут лишняя. А я… я не умею с ними.
Она сказала “не умею” почти шёпотом, и от этого Воробьёву стало неловко, как будто он случайно услышал чужую слабость.
— Адрес какой? — спросил он. — Не для милиции. Для… репетиции.
— Какой ещё репетиции?
— Вечером зайду, — сказал Воробьёв, уже улыбаясь, но улыбка у него была не весёлая. — Только просьба: ничему не удивляться. И подыгрывать. Как в театре. Договорились?
— Артём… — она автоматически назвала его по имени, как в журнале когда-то. — Ты что задумал?
— Попробуем на ваших… — он запнулся, будто подбирал слово поприличнее, — на ваших соседях силу искусства. До вечера.
И ушёл так быстро, что Нина Павловна не успела ни спросить, ни запретить.
Вечером в дверь позвонили один раз. Коротко. Будто не “можно?”, а “открывай”.
Алла Никитична — хозяйка соседней комнаты, женщина с вечной укладкой и походкой человека, который не просит, а распоряжается, — неторопливо пошла по коридору. Её муж, Валерий Петрович, сидел за столом и ел пельмени, как всегда: много и решительно.
— Кто там? — спросила Алла Никитична, даже не глядя в глазок.
— Сергеева тут живёт? — хрипло ответили из-за двери.
Алла Никитична замерла.
— Какая Сергеева? У нас… — она хотела сказать “у нас приличные люди”, но вместо этого вышло: — У нас два звонка. Второй — это к ней.
— Да хоть десять, — ответили. — Открывай. Я по делу.
Алла Никитична открыла.
На пороге стоял невысокий мужчина в кепке. Кепка была натянута на лоб так, будто лоб ему мешал. Руки он держал в карманах брюк. На нижней губе прилип окурок — не в пальцах, а именно на губе, как насмешка.
— Ты, значит, тут главная? — спросил он и не дождался ответа. — Проводи.
Алла Никитична отступила, и её “достоинство” тоже отступило — спиной, аккуратно, но быстро.
— Шевелись, — хрипнул мужчина. — А то ползёшь, как будто квартира твоя.
И Алла Никитична пошла шустрее. В коридоре она указала на дверь Нины Павловны:
— Вот. Здесь.
Мужчина даже не постучал. Распахнул и вошёл.
Дверь осталась открытой. Алла Никитична почему-то не ушла — будто её удерживало не любопытство, а инстинкт: если в квартире появляется что-то опасное, лучше видеть, чем потом угадывать.
— Значит, это ты бумажку клеила? — спросил мужчина в кепке.
— Да, — ответила Нина Павловна. Голос у неё был сдержанный, учительский. — Я.
— А мою комнатёнку видела?
— Видела.
— С женой моей, с Люськой, говорила?
— Говорила.
— Ну так слушай, — мужчина присел на табурет, как хозяин. — Я тебе честно: я бы сам не менялся. У меня там два товарища через стенку — всё под рукой. Захотел — и… чай попили. Удобство? Удобство. Но мне метры нужны. Поняла? Метры.
— Понимаю, — сказала Нина Павловна, и это “понимаю” прозвучало так, будто она понимает не метры, а опасность.
— А метры мне зачем? Семья растёт. Старший, Аркашкой зовут… женился. Девка громкая — поёт целый день, как радио. И, я думаю, не сегодня-завтра мне внука принесут. Это раз.
Алла Никитична за дверью сглотнула.
— Второе: младший, Пашка. Ему восемь. Он у меня умный. Он на прошлой неделе “ракету делал” в коридоре — всё изолентой обмотал, чуть проводку не тронул. Потому что теснота. Ему простор нужен. А у тебя тут коридор… — мужчина выглянул наружу, — нормальный. В коридоре можно развернуться. Понимаешь, да? Это мне плюс.
— Конечно, — тихо сказала Нина Павловна.
— Так что я согласен. Пойдём смотреть коммунальные удобства.
Мужчина поднялся и вышел в коридор, и Алла Никитична метнулась к себе так быстро, будто у неё внезапно закончилась укладка.
— Валера! — зашипела она мужу, который всё ещё держал вилку. — Там… пришёл какой-то… по обмену! Ты выйди! Может, можно это… не допустить!
Валерий Петрович выскочил в коридор.
Мужчина в кепке стоял там, как будто ждал именно его.
— Вот здесь сундук поставлю, — сказал он задумчиво, гладя угол стены ладонью. — У моей матери сундук есть. Тяжёлый. Мы его сюда. И мать выпишу — что, родной матери тарелку супа не налью? Налью. Она с детьми посидит. Сундук — тут самое место.
Алла Никитична побледнела: сундук в коридоре звучал как приговор.
— А тут что? — мужчина кивнул в сторону маленького прохода перед ванной.
— Тут… ещё коридорчик, — выдавила Нина Павловна, опустив глаза.
— О! — оживился мужчина. И вдруг лицо у него сделалось наивным, даже трогательным, как у человека, который сейчас попросит прощения — но попросит не он, а у него. — Слушай, золотая… есть у меня брат. Он… пьёт. И когда пьёт — ему домой нельзя. Он ночью ломится, стучит, орёт. Я ему не открываю — куда мне его класть? А тут… — он ткнул носком ботинка в пол, — кинем тряпку, и пусть спит. Продрыхнется — и нормальный. Он у меня только пьяный страшный. Кричит, что “всех порешает”, а трезвый — тихий. Родная кровь, понимаешь.
У Аллы Никитичны глаза стали круглыми. Валерий Петрович медленно поставил вилку на подоконник — словно понял, что сейчас ею не помогут.
— Ванная где? — спросил мужчина.
Нина Павловна распахнула дверь.
Мужчина заглянул на секунду и одобрительно кивнул:
— Ванна хорошая. Большая. Мы в ней на зиму капусту квасить будем. Я так привык. Умываться можно и на кухне. А под праздник — в баню. Ничего, не князья.
Алла Никитична тихо пискнула, но только внутри себя.
— Кухня где? — мужчина уже шёл. — И где твой столик?
— У меня нет стола, — спокойно сказала Нина Павловна. В голосе вдруг появилась такая ясность, что Алла Никитична вздрогнула. — Соседи выставили. Сказали: два стола тесно.
Мужчина в кепке остановился. Повернулся к Алле Никитичне и Валерию Петровичу. И в глазах у него на секунду блеснуло что-то холодное, совсем не смешное.
— Два стола им тесно? — хрипло переспросил он. — А сундук, значит, не тесно будет? И мать моя — не тесно? И брательник — не тесно?
Валерий Петрович попытался заговорить:
— Вы тут… это… потише. Мы вообще-то…
— Тише? — мужчина усмехнулся. — Я могу и не тише. Я вообще человек нервный. Мне слово поперёк — и я… — он не договорил, только дёрнул плечом, будто показывал, чем может закончиться фраза.
Алла Никитична сжалась, как школьница у доски.
— Всё, — решительно сказал мужчина, поворачиваясь к Нине Павловне. — Пиши заявление. Завтра с утра ко мне. Я из принципа поменяюсь. Из принципа! Я вам покажу, как чужие столики из кухни выносить.
Он пошёл к двери.
В коридоре, уже на выходе, бросил через плечо:
— Тут под потолком крюк есть? Ничего. Я повешу корыто. А сюда — велик. Или мотоцикл. Как пойдёт. Всё. Будь здорова. Смотри, не кашляй.
Дверь хлопнула.
В квартире стало тихо так, будто кто-то выключил звук у жизни.
Нина Павловна закрыла свою дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.
А через час Валерий Петрович постучал.
Очень вежливо.
— Нина Павловна, — сказал он, стоя в коридоре с таким лицом, будто пришёл просить отсрочку по контрольной. — Можно на минутку?
Она вышла.
На кухне стоял новый столик — аккуратный, светлый, явно купленный в спешке, как покупают цветы на вокзале, когда понимают, что “виноват”.
— Это вам, — сказал Валерий Петрович и смущённо почесал затылок. — Ну… чтобы не на подоконнике. И… приходите к нам сегодня телевизор смотреть. Там… концерт. Вместе посмеёмся, если что.
— Алла! — крикнул он в коридор, и голос у него был такой, будто он боится, что его сейчас снова “вызовут”. — Алла, завтра в магазин пойдёшь — возьми Нине Павловне кефир. Она же утром пьёт, да?
Нина Павловна моргнула.
— Да… кефир, — тихо сказала она.
— И хлеба возьми, — продолжал Валерий Петрович, увлекаясь собственной заботой, как человек, которому срочно нужно искупить две недели грубости. — Какой вы любите? Ржаной? Батон? “Дарницкий”?
— Да что вы… — Нина Павловна подняла ладони. — Я сама…
— Нет, — строго сказал Валерий Петрович. — Не сама. И если вам стирать что… Алла постирает. Ей не трудно.
Алла Никитична в коридоре пискнула уже вслух:
— Валера…
— Алла! — отрезал он так, что она замолчала.
Нина Павловна не выдержала и ушла к себе. Закрыла дверь. Сдернула полотенце с вешалки и прижала ко рту, чтобы смех не расплескался по квартире, как звонок на перемене.
Её маленькое худое тело трясло от хохота — не злого, не мстительного, а освобождающего.
— Вот тебе и театр… — шептала она сквозь полотенце. — Вот тебе и сцена… Сила искусства, Артём… ну ты и артист…
И впервые за многие недели она почувствовала, что в этой квартире у неё снова есть воздух.